Текст книги "Современный зарубежный детектив-21. Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Жан-Кристоф Гранже

Соавторы: авторов Коллектив,Бернард Корнуэлл,Анна Кэтрин Грин,Дж. Джонс,Лен Дейтон,Челси Бикер,Арно Штробель,Дженюари Гилкрист,Джон Карр,Кристен Перрин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 36 (всего у книги 344 страниц)

Глава 15

Было время, когда дом Лизл Хенних казался гигантским. В детстве мне каждая ступенька этой большой лестницы представлялась горой. Восхождение по этой горной гряде требовало от меня сверхъестественных усилий, и после покорения каждой из этих вершин мне была необходима кратковременная передышка. Теперь эту гряду с таким же превеликим трудом покоряла фрау Лизл Хенних. С лестницей она теперь справлялась, только если у нее наступал пик формы. Я смотрел, как она медленно переставляет ноги, направляясь в «салон» к своему огромному раззолоченному креслу-трону, заложенному бархатными подушечками – чтобы ей удобнее было сидеть, не подвергая нагрузке страдающие от артрита колени. Она была в весьма преклонном возрасте, но крашеные каштановые волосы, большие глаза и тонкие черты сморщенного лица затрудняли точное определение ее возраста.

– Бернд, – назвала она меня по имени, которым меня звали здесь со школьных лет. – Бернд, прислони мои палки к креслу, чтобы я сразу нашла их, когда понадобятся. Если б ты знал, как это плохо быть привязанным к ним. Без них я просто пленница этого проклятого кресла.

– Да они там и стоят, – сообщил я ей.

– Ну-ка, поцелуй меня. Поцелуй, – капризно приказала она. – Неужели ты забыл свою тетю Лизл? И как она качала тебя на руках, забыл?

Я поцеловал ее. Три дня я сидел уже в Берлине, ожидая возвращения Вернера из краткого «разведпоиска» в Восточный сектор, но каждый день Лизл встречала меня, будто после вековой разлуки.

– Хочу чаю, – тем же капризным тоном заявила она. – Отыщи эту несносную девицу Клару и скажи ей, чтобы принесла чаю. Можешь попросить и себе, если хочешь.

В ней всегда жила эта аристократическая манера капризно приказывать. Она осмотрелась вокруг себя, чтобы удостовериться, что каждая вещь находится на своем месте. Эту дубовую резную мебель ручной работы и люстру, спрятанные в сорок пятом году в угольный подвал, приобрела еще мать Лизл. Еще когда Лизл была ребенком, это помещение изобиловало кружевами и вышивкой, как это и подобает зале, в которой собирались дамы после обеда, теперь здесь находится стол регистрации отеля. В этом же «салоне» мать Лизл устраивала чаепития для знатных берлинских дам. В погожие летние дни широкие окна открывали настежь, а с балкона открывалось зрелище: гвардейцы-гренадеры кайзера Александра возвращаются в свой лагерь под музыку возглавляющего шествие военного оркестра.

А первой назвала это помещение «салоном» Лизл, она стала собирать здесь талантливых молодых архитекторов, художников, поэтов, писателей и некоторых нацистских политических деятелей. Не говоря о семи темнокожих велосипедистах, которые выступали во «Дворце спорта»: они пришли сюда однажды вечером вместе с танцовщицами, которые давали эротическое представление в одном из самых неприличных «танцбаров» Берлина. Потом они вместе носились по дому в поисках свободных спален. Многие по-прежнему присутствовали здесь – берлинские знаменитости того времени, получившего название «золотых двадцатых». Они толпились на стенах салона, улыбаясь и глядя с коричневых фотографий. На снимках можно было прочесть надписи, исполненные чувств, которые выражали характер того безумного десятилетия, предшествовавшего «Третьему рейху».

На Лизл было зеленое шелковое платье, волнами спадавшее с ее крупной бесформенной фигуры до самых туфель, остроносых и полосатых.

– Что ты делаешь сегодня вечером? – спросила Лизл.

В дверях показалась Клара – «несносная девица», которой было лет шестьдесят и которая работала у Лизл около двадцати лет. Клара кивнула мне и, нервически улыбнувшись, тем самым дала мне понять, что слышала о требовании Лизл принести чаю.

– Мне надо увидеться с Вернером, – ответил я.

– А я надеялась, что ты поиграешь со мной в карты, – обиженно сказала она, потерев беспокоившее ее колено и улыбнувшись мне.

– Я бы с удовольствием, Лизл, но мне очень надо увидеть его, – попытался оправдаться я.

– Понятно, тебе не хочется играть в карты с тетей Лизл, все ясно. – Она подняла глаза, и в свете ламп я заметил искусственные ресницы и слои краски и пудры на лице. Она прихорашивалась, выходя на люди. – Это ведь я научила тебя играть в бридж. Тебе было тогда девять-десять лет. Тогда тебе нравилось играть со мной.

– Я и сейчас бы с удовольствием, – запротестовал я, но неискренне.

– Здесь находится очень симпатичный молодой англичанин, мне хотелось бы познакомить тебя с ним. И старый герр Кох приезжает.

– Если бы мне не нужно было встретиться с Вернером, я действительно с удовольствием провел бы вечер с вами.

Лизл укоряюще улыбнулась. Она знала, что я терпеть не могу карты. А радужная перспектива познакомиться с «очень симпатичным молодым англичанином» по своей привлекательности могла соперничать только с возможностью провести вечер под сто раз слышанные воспоминания мистера Коха.

– С Вернером? – воскликнула Лизл, будто внезапно вспомнив что-то. – Да, Вернер просил передать тебе, что не сможет увидеться с тобой сегодня вечером. Он позвонит тебе завтра утром. – Лизл улыбнулась. – Не важно, дорогой. Тетя Лизл не станет ловить тебя на слове. Я знаю, у тебя найдутся дела поинтереснее, чем играть в бридж с такой ужасной развалиной, как я.

Гейм, сет и матч остались за Лизл.

– Что ж, я буду четвертым, – произнес я со всей галантностью, на какую только был способен. – А откуда Вернер звонил?

– Чудесно, – воскликнула Лизл, и на лице ее появилась довольная улыбка. – Откуда, говоришь, звонил, дорогой? Откуда же я могу знать такие вещи?

Скорее всего она догадывалась, что Вернер сейчас в Восточном секторе, но не хотела говорить и думать об этом. Как и многие другие коренные берлинцы, она старалась не помнить о том, что ее город теперь является маленьким островком посреди коммунистического моря. О коммунистическом мире Лизл говорила посмеиваясь, прибегая к полуправде, эвфемизмам. Точно так же триста лет назад венцы не принимали всерьез осаду со стороны оттоманской Турции.

– Только ты не умеешь торговаться, – перешла Лизл на карты. – И поэтому ты никогда не станешь хорошим игроком.

– Нет, я достаточно хороший игрок, – ответил я.

И черт меня дернул возражать ей! Плохой так плохой, я и не хотел, чтобы меня считали хорошим. Меня просто задело, что я снова попался на одну из тех уловок этой женщины, на которые попадался в детстве.

– Выше голову, Бернд, – подбодрила меня Лизл. – Вот и чай несут. Надеюсь, с печеньем. Лимон не нужно, Клара. Будем пить по-английски.

Хрупкая Клара поставила поднос на стол и занялась ритуалом расстановки и раскладывания тарелок, вилок, чашек, блюдец, серебряной вазы, ситечка.

– А вот и мой новый английский друг, – обратилась ко мне Лизл, – про которого я тебе говорила. Клара, еще чашку и блюдце.

Я обернулся, чтобы посмотреть, кто же вошел в салон. Это оказался друг Дики по колледжу, мой знакомый по Мехико. Разве я мог не узнать этого высокого англичанина с каштановыми, даже рыжеватыми, гладко причесанными волосами! На его физиономии, своей формой напоминавшей изображение сердца, до сих пор сохранился результат воздействия палящего мексиканского солнца. Отдельные веснушки на румяном лице вместе с его неуклюжестью в движениях делали его несколько моложе своих тридцати восьми лет. На нем были серые фланелевые брюки и голубой блейзер с красивыми латунными пуговицами и эмблемой крикет-клуба на нагрудном кармане.

– Бернард Сэмсон! – воскликнул он, протягивая мне руку. – Генри Типтри, помните? – Его рукопожатие было крепким, но торопливым, наподобие тех, какими обмениваются дипломаты и политики, когда предстоит поздороваться за руку с целой вереницей приглашенных. – Какой счастливый случай! Я накануне говорил с неким Харрингтоном, который сказал мне, что вы знаете об этом необыкновенном городе больше, чем десяток других людей вместе взятых. – У него был хорошо поставленный грудной голос, даже несколько проникновенный – такие в Би-би-си подбирают для чтения новостей, если предстоит сообщить о смерти знаменитости. – Городе действительно необыкновенном, – повторил он как бы для практики, более растянуто.

– А я думал, что вы сейчас работаете в Мехико, – удивился я.

– Добрый день, почтенная фрау, – перешел Генри Типтри на немецкий, обращаясь к Лизл, которая перед этим наморщила лоб, стараясь разобраться в неожиданном потоке английских слов.

Генри склонился к ней и поцеловал поданную ему руку, усыпанную драгоценностями. Потом снова поклонился и улыбнулся ей полной зловещего очарования улыбкой, какую изображают баритоны в голливудских мюзиклах о жизни старой Вены. Потом повернулся ко мне.

– Вы подумали, что я работаю в Мехико? Я и сам так думал. Ха-ха. Когда долго поработаешь на дипломатической службе, перестаешь удивляться, что человека, который только что долбил корейский на языковых курсах в Сеуле, встречаешь в штате посольства в Париже. – Он инстинктивно почесал нос. – Просто какой-то турок из отдела кадров посчитал, что мой школьный немецкий – это то, что надо в настоящее время. Ни объяснений, ни извинений, даже времени на подготовку не дали. Раз, два – и я тут. Ха-ха.

– Это сюрприз, – сказал я. – Похоже, мы сегодня встречаемся за карточным столом?

– Мне очень приятно, что вы составите нам компанию, – произнес Генри с такой искренностью, которая заставила меня думать, что ему действительно приятно. – Вот это настоящий Берлин, а? Фрау Хенних – красивая женщина и носитель настоящей немецкой культуры и этот удивительный человек Кох, о котором мне столько говорила фрау Хенних. Вот люди, которых хочется встретить, а не тех обормотов, что обивают пороги посольств.

Лизл улыбнулась: она вполне достаточно знала английский, чтобы понять сказанное в ее адрес. Она похлопала меня по руке.

– Надень пиджак и галстук, дорогой, хорошо? Сделай приятное старой Лизл. Надень хоть разок тот красивый костюм, который ты надеваешь на встречи с Фрэнком Харрингтоном.

Лизл умела сделать, чтобы я выглядел круглым идиотом. Я взглянул на Типтри, тот улыбнулся.

Мы играли в карты в кабинете Лизл – маленькой комнате, забитой ее сокровищами. Здесь она занималась своей бухгалтерией и взимала деньги с постояльцев. Здесь в шкафчике, когда-то украшенном китайскими рисунками, хранилась неизменная бутылочка хереса. Здесь же на камине стояли покрытые бронзой под золото вычурные часы с порхающими ангелами и крылатыми драконами. Бой этих часов время от времени оглашал весь дом. Над камином висел написанный маслом портрет кайзера Вильгельма, а обои вокруг него, отличавшиеся повышенной яркостью по сравнению с общим фоном обоев, напоминали о том, что здесь висел больший по размерам фотопортрет Адольфа Гитлера с его автографом. Фотопортрет занимал это место в течение десяти лет, конец которых ознаменовал конец существования семейного приюта и превращение его в отель.

– Я считаю, карты нужно как следует перетасовать, – несколько недовольно заявила Лизл, раскладывая перед собой оставшиеся фишки, которые у нас шли за пятьдесят пфеннигов. Проигрыш Лизл не должен был составить больше стоимости бутылки хереса, который мы все вместе уже выпили, но она очень не любила проигрывать. В этом отношении и во многих других она была весьма berlinerisch[34]34
  Здесь: берлинка.


[Закрыть].

Мы вчетвером расположились за круглым столом красного дерева на трех ножках, за которым Лизл обычно завтракала. И все четыре стула были тоже красного дерева, с великолепными резными спинками в венецианском стиле, на которых были изображены фигуры в виде восьмерок. Эти стулья – все, что сохранилось из комплекта в шестнадцать обеденных стульев, ими очень дорожила мать Лизл. Лизл все время говорила о европейских королевских семействах и общественной деятельности членов этих сохранившихся семейств. Она считала себя монархисткой и была убеждена в божественных правах королей, несмотря на часто демонстрируемый ею агностицизм.

Но теперь Лотар Кох начал рассказывать одну из своих длинных историй.

– Так о чем я говорил? – попросил он напомнить ему: у герра Коха не получалось одновременно рассказывать и мешать карты.

– Вы рассказывали об этом весьма интересном секретном докладе о беспорядках в Голландии, – напомнил ему Генри.

– Ах да, – вспомнил он.

Лотар Кох был маленьким сухоньким человеком с усталыми глазами и великоватым для его осунувшегося лица носом. На руке он носил большие золотые часы «Ролекс», по вечерам любил надевать бабочку в горошек. Его дорогие на вид костюмы все до одного казались на нем велики. Лизл говорила, что они были ему впору до того момента, когда он потерял вес, а теперь он решил не покупать себе больше одежды. «Я слишком стар, чтобы покупать себе новые костюмы», – говорил он Лизл на своем семидесятилетием юбилее, одетый и тогда в костюм, сидевший на нем мешковато. Теперь ему было восемьдесят пять, он по-прежнему усыхал, но так и не купил себе ничего нового. Лизл говорила, что новые пальто он кончил покупать в шестьдесят.

– Да-да-да. В Амстердаме были беспорядки. С этого все началось. Это было в сорок первом. Сразу после беспорядков ко мне в кабинет пришел Брандт…

– Рудольф Брандт, секретарь Генриха Гиммлера, – пояснила Лизл.

– Да, – подтвердил ее слова Кох.

Он взглянул на меня. Ему требовалось удостовериться, что я внимательно слушаю его, поскольку он знал, что все его истории я уже слушал-переслушал и поэтому мои мысли бродили совсем в другом направлении.

– Рудольф Брандт, – продемонстрировал я, что слушаю. – Как же, секретарь Генриха Гиммлера.

Убедившись, что я его слушаю, Кох продолжал:

– Я это помню как вчера. Брандт бросил на мой стол доклад. Он был в желтой папке и содержал сорок три страницы машинописного текста. Смотри, говорит мне, что надумал этот дурак Борман. Имел он в виду Гитлера, но было принято ругать в таких случаях Бормана. Это так, Борман поставил свою подпись на каждой странице, но он был главой партийной канцелярии, он не располагал никакой политической властью. Это было явно делом рук фюрера. Я спросил, что там. У меня и без того лежала гора бумаг на столе, которые предстояло прочитать, и мне не хотелось набирать работы на вечер. Брандт сказал, что все население Голландии нужно будет переселить в Польшу.

– Боже правый! – произнес Генри.

Он сделал крошечный глоток хереса и промокнул губы бумажной салфеткой с рекламой пива «Кёних пильзнер». Лизл получала их бесплатно. Типтри переоделся к игре – видимо, сделав для себя вывод из замечания Лизл в мой адрес. На нем была белая рубашка, старый фирменный студенческий галстук и темно-серый шерстяной костюм покроя, напоминавшего костюмы, что делали для своих людей в одном секретном отделе министерства иностранных дел.

– Действительно, – согласилась с ним Лизл, которая слушала эту историю еще чаще меня.

– Восемь с половиной миллионов. Первые три миллиона должны были составлять «непримиримые» – на жаргоне нацистов это означало людей, которые не были на тот момент нацистами и не собирались ими становиться. В число трех миллионов собирались включить также крестьян, фермеров, вообще тех, кто имел сельскохозяйственную подготовку или опыт. Их предполагалось направить в польскую Галицию и там создать экономическую базу для остальных голландцев, которых намеревались перевезти позже.

– Так что вы ему сказали? – спросил Генри, ухватившись за узел галстука большим и указательным пальцами и поводя им влево-вправо, словно пытаясь оторвать от горла какое-то маленькое полосатое животное.

Мистер Кох взглянул на меня. Он понимал, что я отношусь к «непримиримой» части его аудитории.

– И что вы ему сказали, герр Кох? – спросил и я.

Он отвернулся от меня. Изображение мной пристального интереса не убедило его в том, что я действительно слушаю его. Тем не менее он продолжал свой рассказ.

– Я спросил: как, мол, рейхсбан[35]35
  Железные дороги Германии.


[Закрыть] выдержит такую непосильную нагрузку? Выдвигать перед этими людьми доводы морального порядка, сами понимаете, было бессмысленно.

– Вы нашли весьма разумный ответ, – отметил Генри.

– В это время вермахт готовился к нападению на СССР, – добавил мистер Кох. – Так что работа предстояла огромная. Тут и расписание движения, и отправление заводских грузов, и так далее. Во второй половине дня я направился на другую сторону улицы, к Керстену. Дождь лил как из ведра, а я не взял ни пальто, ни плаща, ни зонтика. Это я ясно помню. На Фридрихштрассе было полно машин, и пока я вернулся к себе, промок насквозь.

– Феликс Керстен служил личным советником по медицинским вопросам при Генрихе Гиммлере, – пояснила Лизл.

Кох продолжал:

– Керстен состоял в финском гражданстве, а родился он в Эстонии. Он был никаким не врачом, а очень опытным массажистом. До войны Керстен проживал в Голландии и пользовал всю королевскую семью. Гиммлер считал его гением медицины. Я знал, что Керстен с большой симпатией относится к голландцам и посему выслушает меня.

– А почему вы не сдаете карты? – поинтересовался я.

Кох взглянул на меня и кивнул. И он и я знали, что если он начнет сдавать и одновременно рассказывать, то непременно напутает с раздачей.

– Занимательнейшая история, – участливо произнес Генри. – И что вам сказал Керстен?

– Он выслушал меня и ничего не сказал, – ответил Кох, постукивая ребром колоды об стол. – Но позже в своих мемуарах написал, что именно его личное вмешательство спасло голландцев. У Гиммлера случались неприятные спазмы желудка, и Керстен предупредил его, что такой план массового переселения голландцев будет не только не по силам германским железным дорогам, но, поскольку его выполнение ляжет на плечи Гиммлера, может серьезно повредить его здоровью.

– И они забросили этот план? – спросил Генри.

В его лице мистер Кох приобрел замечательного слушателя и очень радовался тому вниманию, с которым Генри его слушал. Кох провел большим пальцем по ребру колоды, издав звук, напоминающий отдаленную пулеметную очередь, потом улыбнулся и сказал:

– Гиммлер убедил Гитлера отложить переселение до окончания войны. К этому времени наши войска вели войну в Югославии и Греции. Я был уверен, что этому плану не суждено будет осуществиться.

– Я бы сказал, это не рядовой случай, – возбужденно заметил Генри. – За это вас должны были бы наградить орденом или медалью.

– Наградили – медалью, – вставил я. – Вы же получили медаль, правда, герр Кох?

Кох еще раз прошелся по ребру колоды большим пальцем и что-то пробурчал в знак подтверждения.

– Герр Кох получил «За отличную службу», правильно я говорю, герр Кох? – не унимался я.

Мистер Кох пристально посмотрел на меня и невесело улыбнулся.

– Да, получил, Бернд. – Затем, обращаясь к Генри, сказал: – Бернд очень веселится, что нацисты наградили меня медалью за долгосрочную службу – за десять лет пребывания в партии. Но ведь он знает, – Кох поднял палец и несколько раз ткнул им в мою сторону, – что моя работа, моя должность в министерстве внутренних дел требовали обязательного вступления в партию. Все знают, что я никогда не занимался активной работой в партии.

– Герр Кох относился к непримиримым, – заметил я.

– Что ты все мутишь воду, Бернд? – не выдержал мистер Кох. – Если б я не был близким другом твоего отца, то крепко рассердился бы на некоторые твои выпады.

– Я просто подшучиваю, Лотар, – попытался я отговориться.

На самом деле я был убежден, что старый Лотар Кох относился к категории нераскаявшихся нацистов и читал по главе «Майн кампф» перед сном. Но всякий раз он довольно дружелюбно воспринимал мои подковырки, и мне это в нем очень нравилось.

– Что это все «Бернд» да «Бернд», Сэмсон? – спросил Генри, сморщив свой красный лоб. – Вы что – немец?

– Иногда, – ответил я, – мне кажется, что почти немец.

– Вот эта женщина действительно заслуживает награды, – внезапно произнес Кох и указал на Лизл Хенних. – Она наверху прятала еврейскую семью. Целых три года. Вы знаете, что бы случилось, узнай об этом гестапо? – И герр Кох провел указательным пальцем по горлу. – Она попала бы в концлагерь. Ой, какая же ты была глупенькая, дорогая Лизл.

– Все мы тогда были ненормальными – одни так, другие иначе, – ответила Лизл. – Такое уж было ненормальное время.

– А ваши соседи не знали, что вы прячете их? – задал вопрос Типтри.

– Вся улица знала, – ответил за Лизл Кох. – Мать семейства служила у нее поварихой.

– Однажды нам пришлось запихнуть ее в холодильник, – рассказала Лизл. – Она так испугалась, что стала сопротивляться. Задохнусь, кричит. Но моя кухонная прислуга – огромная такая женщина, она давно уж умерла, Господи благослови душу ее, – помогла мне. Мы вытащили все продукты из холодильника и запихнули туда фрау Фолькман.

– Сюда пришли гестаповцы, они обыскивали дом, – пояснил герр Кох.

– Три гестаповца, – уточнила Лизл. – Нахальные такие, самоуверенные. Я провела их в бар. На этом обыск и завершился.

– А та женщина в холодильнике? – спросил Генри.

– Когда они перешли ко второй половине бутылки, мы решили, что будет безопаснее извлечь ее оттуда. Ничего с ней не случилось. Мы сделали ей грелку и уложили в постель.

– Это была мать Вернера, – сказала Лизл, обращаясь ко мне.

– Я знаю, Лизл, – ответил я. – Вы очень смелая женщина.

Часто после таких партий в бридж Лизл выставляла выпивку за счет заведения, но на этот раз она уступила нашим просьбам выпить за свой счет. Я думаю, она расстроилась из-за того, что я при своей неумелой игре выиграл пять марок, а она закончила с минус тремя. В этот вечер она была далеко не в лучшем настроении и то и дело на все жаловалась – от боли в колене до высоких налогов на алкогольные напитки. Я мысленно поблагодарил ее за то, что она решила пойти спать пораньше. Я знал, что она не сразу заснет, а будет, наверно, читать газеты или слушать старые пластинки часов до двух. Мы попрощались и пожелали ей спокойной ночи. Почти тут же и Лотар Кох вызвал такси и уехал.

Генри Типтри, похоже, очень хотелось продолжить вечер, и в присутствии бутылки коньяка я чувствовал себя весьма расположенным отвечать на его вопросы.

– Какой необычный старик, – сказал Генри сразу после того, как Кох попрощался с нами и заковылял вниз по лестнице к такси.

– Да, все это происходило у него на глазах.

– Он действительно стал нацистом из-за того, что работал в министерстве?

– Эту работу в министерстве он получил потому, что был нацистом. До тридцать третьего года он работал в столе регистрации «Кайзерхофа». В этом отеле часто бывал Гитлер. Лотар знал большинство шишек нацистской партии. Некоторые приезжали туда с девочками, и вскоре они знали, что если им нужен номер на час-другой, то лучше всего обращаться к служащему с партийным значком на лацкане.

– И благодаря этому он получил работу в министерстве внутренних дел?

– Не знаю, это ли послужило основанием или что-то еще, но работу он получил. Назначили Лотара, конечно, не на такую уж и высокую должность, как он теперь говорит, но он работал там и многое слышал. Он закрывал глаза на такие вещи, как случай с Лизл, которая прятала родителей Вернера.

– А его рассказы – это правда?

– Рассказы его – правда. Только Лотар склонен изменять состав исполнителей, так что у него дублер попадает на ведущую роль.

Генри серьезно посмотрел на меня, потом рассмеялся.

– Надо же! Вот это настоящий Берлин, черт возьми! В Лондоне мне рекомендовали остановиться в «Кемпински» или в этом новом шикарном «Штайгенбергер-отеле», но ваш друг Харрингтон посоветовал мне податься сюда. Это настоящий Берлин, сказал он. Он оказался прав, и еще как!

– Не возражаете, если я налью себе еще коньяку? – спросил я.

– Давайте я вам налью. – Генри щедро налил мне и лишь немного – себе. – Я полагаю, вы тут с Дики по вашим делишкам, что-нибудь связанное с «плащом и кинжалом»?

– Двойная ошибка, – сказал я. – Дики сейчас посапывает в своей кроватке в Лондоне, а я приехал, чтобы захватить и отвезти в Лондон кое-какие документы. Это работа курьера, но у нас не хватает людей.

– Вот, черт, – разрядился Генри. – А я смотрю, вы весь вечер какой-то озабоченный, лоб нахмурен, думаю, переживаете за какого-то парня, который сейчас прорубает себе путь через колючую проволоку. Да…

Генри рассмеялся и сделал глоток коньяку. Из комнаты Лизл до меня приглушенно доносилась мелодия здорово заезженной пластинки, одной из ее самых любимых.

 
…Никто меня не любит, не понимает более,
И жизнь моя – сплошная грустная история…
 

– Жаль, что я разочаровал вас, – спокойно проговорил я.

– Тогда утешьте меня, – весело промолвил Генри. – Скажите, есть у вас там хоть один Джеймс Бонд, который рискует своей головой в расположении «русские»?

– Скорее всего должен быть, – ответил я, – но мне об этом никто не рассказывает.

– Ха-ха, – рассмеялся Генри.

Он выпил еще глоток коньяку. Вначале он пил по капельке, но теперь отбросил в сторону свои предосторожности.

– А вы можете сказать мне, что тут делаете? – спросил я.

– Что я тут делаю? Действительно – что? О, это долгая история, мой дорогой друг.

– Все равно расскажите.

Я взглянул на часы. Поздно уже. Интересно, откуда все-таки звонил Вернер? У него была машина с восточногерманским номером. С ним всегда сложности. Он не мог приехать на этой машине на Запад. Он планировал вернуться через русскую зону и по автобану со стороны Хельмштадта. Такой метод мне никогда не нравился. Автобаны регулярно патрулировались восточными немцами, чтобы помешать местным жителям встречаться на обочинах с проезжающими там западными немцами. Я мог бы в определенное время и в условленном месте вывести на него нашего человека, но теперь у меня не было никакого представления о том, где находится Вернер, так что я ничем не мог помочь ему. А в комнате Лизл вновь заиграла та же пластинка.

 
Где наши ласки и страданья?
Тебе спою я на прощанье.
Прости, пока…
 

– У вас есть время выслушать мой рассказ о себе? Правда, скучный, – добавил Генри и засмеялся.

Генри Типтри вовсе не тот человек, который станет рассказывать о своей жизни первому встречному. «Не жалуйся никому и не объясняй почему» – гласит школьное правило.

– У меня есть время, – согласился я, – а у вас – коньяк.

– Я думал, вы скажете: у меня есть время, если у вас есть наклонность, как сказал Биг Бен пизанской падающей башне. Как, а? Ха-ха!

– Если вы работаете с чем-то секретным… – начал было я, но Генри замахал на меня рукой, задев при этом стакан и пролив немного коньяка, так что он добавил себе еще.

– Мой непосредственный босс составляет эти бесконечные доклады на тему «Политика Запада на переговорах и советская военная мощь». Его имя красуется на обложке докладов. Ну и, соответственно, всякие блага и повышения, в зависимости от качества доклада. А я – один из тех, кто носится, добывая информацию, и чье имя затеряется в списке тех, кому признателен автор.

Эта мысль навела его на другую – выпить, но уже побольше.

– И что вы скажете – этим вашим длинным исследованием?

– Это вы очень вежливо выразились. Вы сами знаете, что там будет сказано, Сэмсон. Там будут сказаны вещи, которые все мы прекрасно знаем, но политики стараются, чтобы мы о них забыли.

– Например?

– Например, что восемьдесят процентов вооружений, размещенных с шестьдесят пятого года в Центральной Европе, – это вооружения стран Варшавского пакта. Там будет сказано, что между шестьдесят восьмым и семьдесят восьмым американские военные расходы снизились на сорок процентов, а советские за этот же период времени выросли на семьдесят пять процентов. Доклад напомнит, что численность войск Запада за это время снизилась здесь на пятьдесят тысяч, а Восток увеличил их численность на сто пятьдесят тысяч. В общем, там не будет ничего такого, чего вы не знаете.

– Так зачем тогда писать его?

– Современные теории говорят, что мы должны прослеживать мотивы наращивания советской военной мощи. Для чего «русские» собирают эти огромные армии и городят горы оружия? Мой шеф считает, что ответ лежит в детальном рассмотрении тактических приготовлений русской армии на линии фронта, то есть в месте соприкосновения их сил с натовскими.

– И как вы сделаете это? – спросил я.

Лизл поставила ту же пластинку в третий раз.

– Это кропотливая работа. У нас есть люди, которые регулярно беседуют с русскими военными буквально о ежедневных событиях в их частях. Потом, мы допрашиваем перебежчиков, получаем сообщения от наших «рыцарей плаща и кинжала». – Он обнажил в улыбке зубы. – Пейте коньяк, Сэмсон. Я слышал, вы любитель выпить.

– Спасибо, – поблагодарил я.

Не скажу, чтобы мне сильно импонировала такая репутация, только я не собирался в данном случае жалеть его коньяк ради опровержения этого мнения. Генри налил обоим нам изрядную порцию и выпил большой глоток.

– У меня очень хорошие связи с вашими людьми, – сообщил он. – С вашим и другими подразделениями. Это все Дики мне организовал. Дики ужасно хороший малый.

Прядь рыжеватых волос упала ему на глаза, он смахнул ее рукой в сторону, как отмахиваются от назойливой мухи. Она снова съехала на лицо, и тогда он резко забросил ее назад, вообще нарушив прическу.

– Будем здоровы.

– Ну и что вы дальше собираетесь делать? – спросил я.

Он заговорил несколько медленнее:

– Ерунду всякую… Советская военная мощь и Запад… как там я это называл?

– Примерно так, – успокоил его я.

Я долил коньяку ему и себе. Бутылка приближалась к концу.

– Знаю, что вы делаете, Сэмсон, – промолвил он. Голос его забрался вверх – как у матери, выговаривающей ребенку, – и он шутливо погрозил мне кулаком. – По меньшей мере… я знаю… что вы пытаетесь сделать.

Язык у Генри начал заплетаться, волосы разлохматились.

– Что?

– Споить меня. Но вам это не удастся, старина. – Генри улыбнулся. – Вы у меня первым под столом окажетесь, старик.

– Я вовсе не пытаюсь споить вас, – возразил я ему. – Чем меньше вы пьете, тем больше достанется мне.

Генри Типтри сосредоточенно подумал над моим доводом и попытался выявить в нем изъяны, но размышления, судя по всему, завели его в тупик, он тряхнул головой и опорожнил бутылку в оба стакана, поровну, с аптечной точностью, до капли.

– Мне Дики говорил, что вы большой хитрец.

– Тогда за Дики, – произнес я подобие тоста.

– За здоровье Дики, – подхватил Генри. – Я уже давно знаю его. В Оксфорде мне всегда было жалко его. У отца Дики имелись капиталовложения в Южной Америке, и большей части этих денег он лишился во время войны. Остальные же родственники Дики жили припеваючи. Каково было ему, когда его двоюродные братья гоняли на спортивных машинах и летали на уик-энд в Париж, а у него не было денег на железнодорожный билет до Лондона. Он очень переживал это, чувствовал себя униженным.

– Я этого не знал, – вставил я.

– Ребята в Оксфорде говорили о нем, что он изо всех сил карабкается по социальным ступенькам… Правильно… Он и сейчас… Он хотел всем нам доказать, что способен на многое. Это все время двигало им и привело в конце концов к хорошим результатам… Конечно, денег у него не было, значит, было много времени.