Текст книги "Современный зарубежный детектив-21. Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Жан-Кристоф Гранже

Соавторы: авторов Коллектив,Бернард Корнуэлл,Анна Кэтрин Грин,Дж. Джонс,Лен Дейтон,Челси Бикер,Арно Штробель,Дженюари Гилкрист,Джон Карр,Кристен Перрин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 251 (всего у книги 344 страниц)

Он сердито помотал головой, давая понять, что и без моей помощи может связаться с Советом ИРА, затем, неловко помогая себе искалеченной рукой, закурил сигарету.

– Мы уже получили заверения о поддержке от Ирландии. Но сдержат ли они свое слово? – Он вопросительно посмотрел на меня.

– Уверен, что они выполнят свои обещания, – ответил я.

Меня ничуть не удивило, что ИРА обязалась поддерживать Ирак, уже много лет арабы были главными поставщиками оружия ИРА, и Совет ИРА едва ли мог отклонить просьбу своего щедрого благодетеля. Странно, что иль-Хайауин заговорил об этом со мной. Его последующие слова несколько рассеяли мое недоумение.

– Реакционные силы в Дамаске и Тегеране предложили нам выждать и посмотреть, насколько эффективны будут действия вооруженных сил Ирака, прежде чем мы развернем террор во всем мире, но мы отказались мириться с такой трусливой позицией. – Он затянулся сигаретой, как будто черпая силы из облака едкого дыма. – Мы ждем от вас действий, Шэннен.

– Я уверен, что вам не придется долго ждать, – сказал я, но про себя отметил подлинное значение слов иль-Хайауина. Если Дамаск и Тегеран призывают к осторожности, значит, в рядах палестинцев существует глубокий раскол. Некоторые из бойцов палестинского движения выступают на стороне Сирии, другие – на стороне Ирана, и, наконец, третья группа, возглавляемая иль-Хайауином, примыкает к Саддаму Хусейну. Этот раскол явно угрожал успеху тотального террора, и, поскольку эти планы рушились, он отчаянно пытался сохранить оставшиеся силы на нужных ему позициях. Он до такой степени потерял присутствие духа, что даже решился спросить мое мнение. Мне-то казалось, что ему нечего беспокоиться. ИРА прочнее всего связана с Ливией, а Ливия поддерживает Саддама Хусейна. – Ирландцы покажут себя, – заверил я его.

– Мне недостаточно взрывов бомб. – Он помолчал. Порыв ветра унес к берегу облачко дыма от его сигареты. – Чем плохи русские ракеты «земля – воздух», которые Ливия поставляет ИРА? – неожиданно спросил он.

– Насколько я понимаю, у них слишком мала начальная скорость, и британские вертолеты успевают сбросить отвлекающие огни. Кроме того, у них не слишком большой радиус действия, а пусковые устройства слишком тяжелы, так что они неудобны для транспортировки. И наконец, они не очень надежны – иногда вообще не взрываются.

– Но может ли даже такой несовершенный снаряд, если он сработает, уничтожить реактивный лайнер, пока он поднимается с лондонского аэропорта?

Господи Иисусе, подумал я, но не посмел обнаружить всю меру своего ужаса. Вместо этого я просто кивнул:

– О, разумеется.

– Это если выстрел сделан с близкой дистанции от аэропорта? Например, из соседнего дома или с запаркованного поблизости грузовика, так? Нельзя ли найти подходящее место для запуска такой ракеты? Вы, конечно, бывали в лондонском аэропорту? – Вопросы иль-Хайауина звучали совсем обыденно – и оттого еще страшнее.

– Я уверен, что это вполне осуществимо, – заявил я, пытаясь изобразить некоторое воодушевление.

– Вы считаете, там есть такие места, удобные для запуска?

– Да, конечно. – Я вспомнил о промышленных районах неподалеку от автомагистралей Хитроу и представил себе, как ракета, запущенная с открытого грузовика, срывает двигатель с крыла авиалайнера и огромная машина обрушивается на землю и взрывается, сея вокруг ужас и смерть. – Там очень много подходящих мест, – сказал я бесстрастно.

– Значит, я могу сказать вашему начальнику штаба, что каждый сбитый израильский или британский лайнер будет достойным подарком в обмен на оружие, что мы принесли в дар вашей революции? И я могу сказать, что по данной мне экспертной оценке такая атака возможна, не так ли?

– Ну конечно, – горячо отозвался я, хотя очень сомневался, что Совет ИРА прислушается к моей экспертной оценке. И дело совсем не в том, что эти люди слишком щепетильны и их волнует гибель мирных жителей. Нет, они вполне допускают, чтобы задание новой Ирландии воздвигалось на могилах убитых. Но люди такого склада, как Брендан Флинн, были очень чувствительны, когда речь шла об их репутации в США; они хорошо понимали, что гибель десятка американцев – пассажиров самолета – вызовет крайне отрицательную реакцию у американских ирландцев. Поступления в долларах от американцев, сочувствующих движению, постепенно сокращались, однако эти суммы были не настолько малы, чтобы в Белфасте или Дублине добровольно от них отказались.

– Вы оказали мне большую помощь, – сказал иль-Хайауин с какой-то неловкой и, по-видимому, непривычной любезностью.

И я задумался, почему человек с такой дьявольской репутацией снисходит до меня. Наверное, это явный симптом реальной катастрофы, угрожающей планам всемирного террора. Репутация иль-Хайауина оказалась под ударом из-за того, что Сирия и Иран, а возможно, и Ливия имели иную точку зрения относительно шансов Ирака на победу в войне. Но иль-Хайауин не мог остановиться, он должен был сражаться до последнего, мечтая о взрывах авиалайнеров, о всех этих безвинных жертвах, чьи трупы должны уравновесить несправедливость истории.

Несколько минут спустя через мель при входе в гавань перебрался траулер и бросил якорь у песчаного мола. На нем не было никакого флага и никакого опознавательного номера на корме, но иль-Хайауин подтвердил, что именно на этом судне привезли золото. Я поднял якорь «Корсара» и пришвартовался к борту старого, ржавого рыболовного судна. Затем я велел Герри и Лайму заняться перегрузкой тяжелых мешков с золотыми монетами с одного судна на другое. Когда стали прибывать первые мешки, я вскрыл полы каюты «Корсара» и поднял доски, открыв трюм, представлявший собой продолговатую полость с днищем из пластмассы, с рядами болтов, на которых держался массивный, заполненный свинцом киль. В эту корытообразную полость мы и заложили золотые монеты, и в результате «Корсар» с дополнительным грузом в тысячу фунтов еще глубже осел в воду.

Погрузка заняла два часа. Не требовалось специальных мер предосторожности, не было никаких оснований для вмешательства властей Туниса, и все же команда траулера, видимо, вздохнула с облегчением, когда работа была закончена. Возможно, их нервировало присутствие зловещей фигуры – иль-Хайауина – или пугали автоматы «узи» его телохранителей. Так или иначе траулер отчалил и ушел в море, как только были выполнены все необходимые действия.

Иль-Хайауин был доволен.

– Надеюсь, все будет в сохранности? – спросил он.

– Не первый раз прячу груз таким образом, – заверил я его. – Золото будет замуровано внутри корабля, так что никто не сумеет отличить новый настил от старого.

– Обещаете?

– Обещаю. Вы ведь потому и обратились ко мне, что я умею делать такие вещи? А раз так, не надо беспокоиться.

– Мне платят за то, чтобы я беспокоился, – сказал он, затем щелкнул пальцами, подзывая своих телохранителей. – Это для вашей команды. – Он положил автоматы на рундук каюты.

– Но не для меня? – спросил я насмешливо.

– Ваше дело – спрятать золото и привезти его в Америку. А их работа – охранять его. – То есть сторожить меня. – Перед тем как прибудете в Майами, бросьте оружие за борт, – велел он Лайму и Герри.

– Будет сделано, сэр, будет сделано. – Хотя во внешности и манерах Хайауина не было ничего необычного, Герри, видно, сразу догадался, что этот палестинец был высоким чином в воинстве Сатаны, тогда как он и его приятель Лайм были в лучшем случае маленькие чертенята.

– Если вы попытаетесь обмануть меня, – сказал нам иль-Хайауин, – я найду вас на краю света, а когда найду, убью, но не сразу, а постепенно.

Он скорчил физиономию, видимо считая, что улыбается, а затем направился к рыбацкой лодке, вызванной с берега. Никто из нас не тронулся с места, пока он не перешагнул через планшир[214]214
  Планшир – деревянные или металлические перила по верхнему краю борта яхты.


[Закрыть]. Интересно, скольких мужчин, женщин и детей убил Хайауин. Он поднял в знак приветствия свою искалеченную руку, и рыбак повез их в своей ярко раскрашенной лодке обратно к пристани.

Я поручил Герри и Лайму новую работу. Мы надули резиновую спасательную лодку, и Герри отправился на берег – я велел ему собрать несколько ведер песка. И этим песком я заполнил пустоты между монетами. Затем песок и золото выровняли, так что их поверхность стала зеркальным отражением первоначальной поверхности трюма, и я покрыл все это слоем стекловолокна и обрывками тряпок. Мне помогал Лайм, но даже в таком простом деле его хватило очень ненадолго.

– Это чертовски надоедает, – пожаловался он и скрылся в каюте.

Я сам закончил работу. Сперва я смешал смолу с дурно пахнущим затвердителем, затем покрыл этой смесью подготовленный заранее мат из стекловолокна. Закончив эту работу, я пошел в каюту – подождать, пока стекловолокно затвердеет и высохнет. Я лениво болтал с Лаймом и Герри, но мысли мои были о другом. Удивительно, как неумело готовилась эта операция. Как это так, располагая всеми ресурсами Ирака и палестинцев и при всей хитрости и опыте ИРА, выбрали такой примитивный способ доставки золота? И неужели двое неотесанных парней – это лучшее, что могла найти для охраны такого груза ИРА? И неужели «Корсар» был самым надежным средством транспорта, имевшимся в распоряжении Ирака?

– О чем вы думаете, мистер? – спросил Герри, швырнув окурок сигареты в воду.

– Думаю, что смола скоро просохнет, – ответил я.

С наступлением темноты я перемешал краску с отвердителем и нанес раствор на пол каюты. К полуночи краска затвердела, и золото оказалось надежно спрятано под фальшивым настилом. Новый свежевыкрашенный пол был не совсем нужного оттенка, но я застелил его ковром, и тот, кому взбредет в голову осматривать судно, ничего не заподозрит, решив, что в этом месте можно было и не стараться – все равно ничего не видно.

Закончив работу, я поднял якорь и, ориентируясь на огонь маяка, осторожно повел яхту между мелями у входа в гавань. Наконец, миновав опасные места, «Корсар», ставший еще более неповоротливым из-за дополнительного груза, вышел в открытое море. Нос корабля погрузился в волну, и Лайм тут же бросился к борту.

Я поднял паруса и выключил мотор. Так, во мраке ночи, началось мое рискованное предприятие.

Мы плыли по зимнему Средиземному морю с его серыми волнами, коварными ветрами и оживленным движением судов. Я старался держаться подальше от африканского побережья, избегая наиболее бойких трасс, где гигантские лайнеры спешат на восток и на запад, курсируя между Гибралтаром и Суэцким каналом. Хотя здесь движение было не таким бурным, мусора в воде было достаточно – главным образом, пластиковые бутыли и мешки. Один мой приятель уверял, что в Средиземном море, зная направление течений, можно прокладывать курс по названиям городов, читая надписи на пластиковых пакетах, приплывающих ото всех берегов.

Двое моих стражей, понимая, что круг их обязанностей требует постоянного бодрствования, установили свою вахтенную систему. В первый вечер после отплытия из Туниса Герри пытался спать в передней рубке, в то время как измученный морской болезнью Лайм валялся без сил в кокпите, с автоматом «узи» на коленях, и старался не показывать, в каком аховом состоянии находится.

– Если бы ты употреблял в пищу меньше жира, – сказал я ему, – тебе было бы лучше.

– Жаренная на сале пища полезна, – упрямо отвечал он. – Она хорошо влияет на желудок.

– На чем жаренная – на смазочном масле? – съязвил я. – И потом, тебе не мешало бы бросить курить.

– Ну вот еще! Что они понимают, эти чертовы доктора.

– Ты хочешь помереть молодым, Лайм?

– Вот мой дедушка дымил как паровоз и каждое утро ел жареное! Кровяной пудинг, поджаренный хлеб, бекон, яичницу, картофель, сосиски и всякое такое, что полагается, и все жаренное на свином сале. И прожил до семидесяти трех лет!

– Не такой уж преклонный возраст.

– Только не в нашем треклятом мире. – Лайм затянулся своей сигаретой и сильно закашлялся. Это вызвало у него новый приступ тошноты. Лайм отвернулся к борту, его автомат с лязгом упал на палубу.

– Надеюсь, автомат на предохранителе, – сказал я, когда он немного пришел в себя.

– Я ведь не какой-то чертов новичок, – простонал он с жалким выражением лица, затем поднял покрасневшие утомленные глаза на огромный треугольник грота над нами. – Я мог бы сейчас убить кого-нибудь за кусочек коврижки, – сказал он тоскливо. Воспоминание об этом ирландском лакомстве немедленно отправило его к борту, он швырнул свою сигарету и снова свесился через планшир.

– Хочешь, раз и навсегда вылечу тебя от морской болезни? – предложил я.

– Ради бога, как? – Он согнулся, закрывшись от ветра и прикуривая новую сигарету.

– Нужно взять бутылку жира из печени трески, бутылку виски и выпить сразу и то и другое. Тридцать шесть часов ты будешь испытывать страшные муки, но, клянусь тебе, морскую болезнь как рукой снимет.

– О боже мой… мать твою. – Он снова отвернулся к борту. Когда-то я предложил такой же рецепт Майклу Эрли, и тот тоже отверг это предложение. Мы с Майклом были тогда мальчишками. Я безжалостно погрузил его в маленькую шлюпку, а когда два часа спустя высадил на берег, он был похож на дохлого мокрого суслика. Думаю, Майкл мне этого так никогда и не простил.

Лайм плюхнулся обратно на рундук и стал смотреть, как я открываю люк машинного отделения и отсоединяю выхлопную трубу от глушителя. Мы шли под парусами, и двигатель был холодный и неподвижный. Затем я взял тридцатифутовый моток гибкой пластиковой трубки из ящика в кокпите и подсоединил ее к глушителю, закрепив соединение зажимным кольцом. Я протянул свободный конец трубки через переборку в машинное отделение и дальше – в шкафут[215]215
  Шкафут – средняя часть верхней палубы корабля.


[Закрыть] по правому борту. Лайм, только что оправившийся от своих мучений, нахмурившись, наблюдал, как кольца трубки заполнили люк машинного отделения и палубу кокпита.

– Что это вы делаете? – спросил он.

– Устраиваю продувку в трюме, чтобы побыстрее просохла смола, которой мы покрыли золото.

– Разумно, – одобрил он, будто понял, о чем я говорю, – очень разумно.

Я включил автоматическое управление судна, а затем спустился в каюту, открыл там лари, пропустил через них шланг и провел его в душевую, где имелся специальный насос, откачивающий воду из раковины душа. Через решетку в двери сюда поступал свежий воздух из каюты, и это несколько предохраняло от плесени на стенах кабины. Решетка как нельзя более подходила для моих целей. Я отрезал лишний кусок трубы, отнес в кокпит и выбросил за борт, внеся таким образом свою лепту в загрязнение Средиземного моря.

– Вот, – сказал я Лайму, – теперь все в порядке.

– Эта штука поможет проветрить судно? – спросил Лайм. – А то там внутри чертовски воняет.

– Это отвердитель, скоро пройдет.

– Воняет, как под мышкой у проститутки.

– Видно, ты водил не тех проституток, Лайм.

Он покривился – видимо, ему не понравились мои намеки, но затем оживился, вспомнив, какая награда ждет нас по окончании путешествия.

– Говорят, американские девушки очень хороши!

– Они чистюли! – сказал я ободряюще. – И любят, чтобы мужчины тоже были чистые. Они очень разборчивы в этом отношении.

– Я мылся, когда мы уезжали из дому! – обиделся Лайм.

– Ты будешь пользоваться огромным успехом у женщин, – заверил я его. – Особенно в Бостоне. Там очень любят героев ирландского движения. Ты будешь обер-церемониймейстером на параде в честь святого Патрика, и сам член Конгресса О'Шонесси снимется с тобой на фотографии. Это будет совсем не так, как в Дублине, обещаю тебе.

– Это будет замечательно, ей-богу. – Лайм, с лицом белым как полотно, смотрел, как я разворачиваю карту. – Где мы сейчас находимся, черт побери? – спросил он.

– Вот тут. – Я ткнул пальцем куда-то возле побережья Туниса.

Он осмотрел горизонт, пытаясь увидеть землю.

– Ни черта не видно.

– Сейчас берег в тумане, – пояснил я. В действительности мы были гораздо севернее, но Лайму было все равно. Я мог вести «Корсар» хоть черту в зубы, он ничего не заметил бы, так скверно ему было.

Мои стражи этим вечером поели сэндвичей и запили их липкой тунисской кока-колой и дешевым растворимым кофе. Я дал Лайму принять четыре таблетки сильного снотворного, чтобы он смог заснуть, несмотря на тошнотворный запах отвердителя, и отправил его в переднюю каюту. Герри немного побыл со мной в кокпите, но вскоре ему надоело сидеть в темноте без дела, он спустился вниз и занялся своим любимым «узи». Он очень любил стрелковое оружие, постоянно держал автомат при себе и поглаживал его. Это придавало ему значительности в собственных глазах. Я наблюдал за ним из кокпита и видел, как он ощупывает пальцами детали автомата. Некоторое время спустя я крикнул ему, что собираюсь закрыть люк в каюту.

– Мне нужен свежий воздух, – заныл он.

– Свет мешает мне видеть в темноте. Так что либо туши этот проклятый свет, либо закрывай люк.

Он предпочел закрыть люк. Я выждал и, когда мои глаза привыкли к темноте, пошел на фордек[216]216
  Фордек – передняя часть палубы.


[Закрыть] и освободил подпорку на приоткрытом носовом люке. Тихонько прикрывая крышку, я слышал ритмичное похрапывание Лайма. Я вернулся в кокпит и стал ждать.

«Корсар» держал курс на северо-запад, в открытые воды между Сардинией и Балеарскими островами. Была холодная, темная ночь. Грузное судно шло медленно, из-за дополнительного веса с трудом взбиралось на небольшие волны, и эти неуклюжие, колеблющиеся движения как нельзя лучше соотносились с моим настроением. Я волновался. Сердце у меня колотилось ощутимо и болезненно, в груди как-то тоскливо ныло, это, думалось мне, было физическое проявление больной совести. Я размышлял о том, что опыт прожитых лет вырабатывает безразличие к смерти. И из-за этого ощущения искаженного и потерянного прошлого будущее представлялось сумрачным и темным, как раскинувшееся впереди море. Волны били в борт «Корсара», брызгая белой пеной на палубу, и морская вода с шумом стекала по шпигатам. После десяти часов на восток проплыл танкер с яркими огнями, светившимися на высоте многоэтажного дома, но вот он скрылся за горизонтом, и мы снова плывем в одиночестве посреди кромешной тьмы.

В полночь, чувствуя, как громко стучит и трепыхается сердце, я запустил двигатель. Стартер зажужжал, схватился, и двигатель заработал равномерно и глухо. Я не включал сцепления, как будто просто гонял его, чтобы подзарядить аккумулятор. Мы плыли на одних парусах. В каюте было тихо, очевидно, Герри, так же как и принявший снотворное Лайм, крепко уснул. Немного погодя включился насос под душевой и некоторое время выкачивал воду и сливал ее за борт. Никто не проснулся.

«Корсар» проваливался вниз и взмывал на волну, плывя во мраке средиземноморской ночи. Нос «Корсара» разрезал темные воды, и они вскипали и пенились, а затем угасали за кормой. Звезды были закрыты облаками, и мы находились слишком далеко от мощного маяка на мысе Спартивенто, я вел судно по компасу и определял расстояние приблизительно, отмечая каждый час пройденный путь. Шесть, пять с половиной, снова шесть миль, и каждое небольшое приращение числа морских миль означало движение «Корсара» с его заснувшим навечно грузом на северо-запад и приближение к берегам Европы. Предполагалось, что я буду плыть вдоль берега Северной Африки к Гибралтарскому проливу, а оттуда на юго-восток к Канарским островам, а затем, как было задумано, зимние пассаты подхватят наше судно и перенесут золотой груз через Атлантический океан. И вот, вместо этого, я совершал убийство в такой колеблющейся тьме. Я направил выхлопные газы двигателя в главную каюту, и они заполнили судно. Вода охлаждения выхлопной системы собиралась в душевой и выбрасывалась за борт, а ядовитый газ оставался внизу.

В четыре часа утра, когда еще было темно, я выключил двигатель. Стало вдруг удивительно тихо.

Я собрался с духом и открыл люк – мне в лицо ударила струя смрадного, горячего, загазованного воздуха. Я задохнулся, закашлялся и отступил назад. Дымный газ хлынул из каюты, образуя в предутреннем слабом свете туманное облако. Я увидел Герри. Он сидел, склонившись на стол и обхватив руками голову, с которой свисала нелепая косичка. Он не двигался.

Я набрал в легкие побольше свежего воздуха, спустился вниз, в удушливую атмосферу каюты, и прикоснулся к затылку Герри. Его тело было еще теплым. Пульс не прощупывался. Я прошел в переднюю каюту, где лежал на спине Лайм, уставившись открытыми незрячими глазами на закрытый люк. Его спальный мешок вонял мочой. Бледная, прыщеватая кожа покраснела под действием окиси углерода, на его щеке и подушке засохли потеки рвоты. Убедившись, что Лайм, как и Герри, мертв, я распахнул носовой люк, чтобы впустить в зловонную каюту поток освежающего холодного воздуха.

Попытка перетащить тело Лайма в главную каюту не удалась: он был очень тяжелый, а судно сильно болтало. Мне пришлось повозиться целый час, чтобы при помощи талей[217]217
  Тали – судовое грузоподъемное устройство, состоящее из системы блоков.


[Закрыть] и стропов[218]218
  Строп – простейшее грузозахватное приспособление в виде каната или цепи.


[Закрыть] вытащить обоих из зловонного чрева судна. Я использовал свободную стрелу и поднял трупы рядом с мачтой, где они повисли, как туши в лавке мясника, перевязанные под мышками стропом. И теперь было уже сравнительно просто обернуть их спальными мешками. Я работал при свете навигационной лампы – загрузил в их спальные мешки свинцовые грузила, которыми так заботливо снабдил меня иль-Хайауин, затем туго завязал шнуры мешков вокруг шеи каждого из них. В жалобных глазах Лайма отражался зеленый свет фонаря по штирборту. Я наворачивал веревку вокруг спальных мешков, стараясь, чтобы в них осталось как можно меньше воздуха, затем при помощи стрелы спустил трупы на поручни по правому борту. Я связал их друг с другом, надежно закрепил подъемную стрелу и перебросил утяжеленные спальные мешки за борт. Раздался всплеск, вскипел пенистый фонтан. Все было кончено. При тусклом свете рассветного неба было видно, как оба трупа мгновенно пошли ко дну.

Я принес автоматы и швырнул их в море, затем, отсоединив гибкую трубку, бросил и ее за борт. После этого, совершенно без сил, приготовил себе кофе и сделал бутерброд с консервированной ветчиной. От этого завтрака мне стало совсем плохо.

Я поставил на место выхлопную трубу, а затем при свете солнца, пробивавшегося через рассеивающиеся облака, принялся ревизовать судовые припасы. Трехмесячный продовольственный запас отправился за борт, а вместе с ним – все материалы, с помощью которых я запрятал золото – остатки смолы, отвердитель, маты и кисти. Я отобрал две кисти и неначатую банку белой краски, а все остальное выкинул за борт. За кормой «Корсара» тянулась полоса мусора, и чайки дрались между собой за хлеб и бисквиты.

Я отчистил грязные следы выхлопа на полу душа, затем обшарил все судно в поисках следов Герри и Лайма. Вышвырнул за борт их безвкусные пластиковые сумки, и дешевые смены белья, и новенькие зубные щетки, так и не использованные, и запас шоколадок «Кэдбери», и пустую банку из-под пива, которую Герри сберег в качестве сувенира о своем первом в жизни полете на самолете. Я выбросил их новенькие, с иголочки, ирландские паспорта и открытки с видами Монастира, которые ни тот, ни другой не потрудились отправить домой. Хотя Лайм все же написал на половине одной из открыток безграмотное послание: «Дарагая мама, пока все класно. Питание патрясное. Пиридай привет Донне и Грану».

Я пересмотрел все эти трогательные реликвии, прежде чем выбросить за борт, и обнаружил то, что искал, – обрывок визитной карточки, завалявшийся в нагрудном кармане пиджака Герри. На нем был записан телефонный номер в Ирландии: очевидно, Герри было велено позвонить по этому телефону, как только он прибудет в Америку. Этот номер, вероятно, принадлежал кому-то из сочувствующих ИРА людей, дом и телефон которого до сих пор никогда раньше не использовался. Тем самым уменьшалась опасность того, что ирландская полиция – Гарда – прослушивает аппарат. Я запомнил номер телефона и выбросил за борт и этот клочок. Теперь, когда на судне было чисто, я обратился к событиям ночи и попытался прочесть молитву во искупление содеянного, но слова молитвы никак не приходили мне в голову. Я говорил себе, что Лайм и Герри погибли во имя своей новой Ирландии. Им, вероятно, никогда не приходило в голову, что если бы новая Ирландия была создана по их представлениям, то там не стоило бы жить. Но они знали только сегодняшнюю Ирландию, где жизнь для них была невыносима, и поэтому они на свой грубый лад пытались ее перекроить. Теперь их увязанные веревками тела лежали на дне морском, а я, с грузом золота Саддама Хусейна, продолжал свое плавание.

Я убил людей, убил хладнокровно, заранее все продумав и спланировав, и сделал это из-за собственной корысти. Я убил их не для того, чтобы предотвратить массовые убийства невинных людей, что подразумевалось, когда иль-Хайауин расспрашивал меня об авиалайнерах и ракетах «земля – воздух». Я убил Лайма и Герри за пять миллионов долларов. Я действительно намеревался не допустить злодейства, задуманного иль-Хайауином, но в то же время я собирался похитить золотые монеты. Я задумал это сразу же, еще в Майами, когда впервые услышал об этом золоте. Задача состояла не в том, чтобы украсть золото, а в том, чтобы после этого выжить и суметь использовать эти деньги. Моя версия была проста: перегруженное судно, оказавшись в бурном море, было опрокинуто большой волной и затонуло. Все мои попытки спасти Лайма и Герри не увенчались успехом. Золото пошло ко дну вместе с судном. Я один сумел выплыть на спасательном плотике. Добравшись до берегов Америки, я несколько недель буду скрываться, а затем, когда ИРА разыщет меня, я изложу эту версию. Лайм и Герри, будь они живы, изобличили бы меня во лжи. Я должен был убить их, иначе, успокаивал себя я, они убили бы меня по завершении рейса. Или кто-то другой убил бы нас троих. Я убеждал себя: если трапезничаешь с дьяволом, нужна ложка с очень длинной ручкой, а Герри и Лайм должны были знать, за чей стол садятся. Я искал себе оправдания, но это было убийство, и оно тяготило мою совесть.

Это была дьявольски трудная часть пути. Я был один на борту, море было бурное, и я не решался покинуть кокпит. Временами я задремывал за штурвалом, а иногда и вовсе засыпал, когда мне казалось, что все спокойно, или когда усталость одолевала меня. Однажды ночью меня вдруг разбудил шум проходившего совсем рядом парохода, и, вскочив в испуге, я увидел огни большого судна, прошедшего в какой-нибудь сотне ярдов от меня.

На следующий день, воспользовавшись тем, что холодный ветер, дувший на юг с берегов Франции, несколько утих и «Корсар» держал курс под надежным управлением автомата, я, привязавшись к спасательному лееру[219]219
  Леер – туго натянутый трос с закрепленными концами.


[Закрыть], забрался под корму «Корсара» и, использовав банку белой краски, замазал прежнее название «Корсар» и наименование порта приписки во Франции – порт Вандр. Затем я взял все документы «Корсара», разорвал их на мелкие клочки и выбросил в воду.

На следующий день, когда второй слой краски совсем просох и прежнее название исчезло, я развернул заранее заготовленный трафарет. Осторожно балансируя при медленной качке перегруженного судна, я написал по свежей краске новое название. Итак, «Корсар» превратился в «Мятежную леди», а портом приписки стал Бостон, Массачусетс. Затем эпоксидной смолой я приклеил на борту судна пластину с названием фирмы-изготовителя «Мятежной леди» и, рискованно раскачиваясь на леере, налепил на нос судна массачусетские регистрационные номера, воспользовавшись для этого купленными мною в Ньивпорте стандартными клеющимися буквами и цифрами. Наконец, я заменил трехцветный французский флаг американским звездно-полосным флагом. Итак, «Корсар» перестал существовать, а его место заняло сорокачетырехфутовое судно «Мятежная леди», принадлежащее доктору О'Нейлу и направляющееся к себе домой.

Два дня спустя я доставил «Мятежную леди» в коммерческий док Барселоны. Весь день я был занят тем, что снимал паруса, мачты. Затем, когда оснастка[220]220
  Оснастка – совокупность снастей (корабельных веревок, канатов, служащих для управления парусами), которыми оборудовано судно.


[Закрыть] была надежно закреплена на палубе, яхту подняли краном из воды. Крановщик распахнул окошко своей кабины и что-то крикнул мне через завесу мелкого дождя. Я пожал плечами, показывая, что не понимаю, но бригадир перевел мне на французский:

– Он говорит, что судно весит как шестидесятифутовое.

– Я люблю тяжелые суда.

– И таких же женщин? – Он рассмеялся и повторил свою шутку на каталанском диалекте для крановщика, а тот с удивительным искусством опустил «Мятежную леди» в открытый контейнер.

Когда судно было надежно упаковано, я позаимствовал электрическую дрель и, пользуясь шаблоном, который захватил из Ньивпорта, нанес на поперечном брусе идентификационный номер корпуса «Мятежной леди» и, как требует закон Соединенных Штатов, повторил его внизу, в укромном месте, я выбрал для этого номера новый фальшивый настил. Затем, когда работа была закончена, я занайтовил[221]221
  Найтовить – скреплять специальным тросом (найтовом) предметы на судне.


[Закрыть] люки, подписал документы для транспортной компании, оплатил счета наличными и вышел из доков, чтобы поймать такси. Через день-другой «Мятежная леди» будет погружена на грузовое судно, а затем со всеми тайнами, спрятанными глубоко в темном трюме, ее повезут на запад, через зимнюю Атлантику к берегам Америки.

Я тоже направлялся в Америку, но только не через Атлантику. Страх перед иль-Хайауином вынуждал меня к осмотрительности, поэтому я поехал поездом в Ниццу, оттуда другим поездом – в Париж, а там уж на метро добрался до аэропорта. Оттуда снова позвонил в Брюссель, что-то соврал, а затем сел на самолет, направлявшийся в Сингапур. Я исчез, двигаясь на восток, но стремясь, как и крещенная заново «Мятежная леди», к себе домой, на родину.

Я переночевал в отеле при аэропорте Чанги возле Сингапура, потом жарким влажным утром, еще не придя в себя после недосыпания и длительных перелетов, двинулся на север – в Гонконг, где прождал два часа самолет на Сан-Франциско. И вот, с фальшивым американским паспортом, с багажом из выцветшей сумки и ярко-желтой непромокаемой куртки, я оказался наконец в Америке.

Рейс в Бостон откладывался, и я купил пачку газет. Иракцы по-прежнему отказывались уйти из Кувейта, хотя войска коалиции концентрировались в Саудовской Аравии. Саддам Хусейн все еще обещал дать своим противникам решающую битву. Он казался настолько уверенным в себе, что я даже усомнился – может быть, планы иль-Хайауина были не такими уж фантастическими. Может быть, по всему миру размещены диверсанты, готовые убивать, калечить и уничтожать во имя Аллаха, Саддама и Палестины. Я подумал о пятидесяти ракетах «Стингер» и о человеке с искалеченной рукой, который спрашивал – трудно ли сбить авиалайнер, и на какое-то мгновение мне стало страшновато. Потом я отбросил эти мысли. Какое бы злодейство ни затевал Ирак, диверсанты не станут действовать, пока не начнут стрелять в пустыне.