Текст книги "Современный зарубежный детектив-21. Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Жан-Кристоф Гранже

Соавторы: авторов Коллектив,Бернард Корнуэлл,Анна Кэтрин Грин,Дж. Джонс,Лен Дейтон,Челси Бикер,Арно Штробель,Дженюари Гилкрист,Джон Карр,Кристен Перрин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 259 (всего у книги 344 страниц)

– Что вы скажете своим родителям?

Она долго молчала, а потом снова пожала плечами.

– Наверно, я скажу им неправду. Я скажу, что Ройзин погибла в автомобильной катастрофе и что она похоронена как добрая католичка по христианскому обряду. Я не думаю, что папа и мама нуждаются в истине. Они не одобряют терроризм. И я тоже его не одобряю. – Она с особой силой произнесла последние слова и швырнула раковину на песок. – Я много думала о терроризме, – продолжала Кэтлин, – из-за Ройзин. Она уверовала в террор еще до отъезда в Ирландию. Она собирала деньги на движение за освобождение Ирландии и вырезки из газет с описанием убийств английских солдат и ирландских полицейских. Мама страшно не любила все это. Она думала, что, может быть, Ройзин больна, но папа объяснил, что это типично ирландская болезнь и лишний довод за то, чтобы жить в Америке.

– Но если ты не можешь жить в Америке? – спросил я. – Если ты католик, живущий в протестантской части Ольстера?

– Это не оправдание для убийств, – твердо сказала Кэтлин. – И если бойцы ИРА не могут носить форму и проявить себя в бою, то они не настоящие мужчины, это просто дерзкие люди, которые воображают, что знают все лучше всех. Но они будут гореть в аду, как и те, кто подложил бомбу в самолет компании «Пан-Америкэн», или застрелил монахинь в Эль-Сальвадоре, или убил наших моряков в Ливане. – Она обернулась и с вызовом посмотрела на меня: – Вы, наверно, думаете, что я слишком наивна или очень глупа?

Я смотрел на море.

– Англичане творили ужасные вещи в Ирландии.

– А мы творили ужасные вещи с индейцами. Так что же, индейцы чероки или сиу могут поэтому взрывать магазины или убивать из засады наших солдат?

– Нет, я не думаю так.

– А как вы думаете?

Я хотел, чтобы мой ответ был предельно честным. Ее искренность заслуживала такой же искренности.

– Я думаю, – сказал я, – что терроризм – это неправое, но в то же время соблазнительное дело. Люди, вступившие на путь тайной войны, оказываются в плену этой идеи. В глубине души – видит бог, мне трудно в этом признаться, – в глубине души мы знаем, что англичане сами хотели бы избавиться от Ирландии, но стоит им только уйти, как начнется кровавая бойня – католики начнут избивать протестантов и, наоборот: протестанты – католиков, и эта постоянная угроза – единственное оправдание того, что английские войска остаются в Ирландии. Каждая взорванная ИРА бомба и каждая выпущенная ею пуля только усложняют положение. И таким образом, ИРА, ИНЛА, УВФ и УДА – именно они удерживают здесь англичан, потому что самим англичанам чертовски не хочется здесь оставаться, им ненавистны эти края. Они еще как-то приемлют Свободное Ирландское государство, но не любят Ольстер и терпеть не могут ольстерских протестантов. Но скажите, пожалуйста, разве кто-нибудь симпатизирует североирландским протестантам? Вы думаете, Дублин будет счастлив принять миллион этих упрямых сукиных детей? А если англичане не захотят их защищать, то кто же будет это делать? – Я замолчал, вглядываясь в серую мглу на горизонте. – Я думаю, все это бессмысленно, взрывы бомб ни на один день не приближают освобождение Ирландии. И в то же время я не представляю себе, какой иной выбор может сделать любой уважающий себя парень, выросший в Бэллимерфи, или в Терф-Лодже, или Богсайде, кроме как изготовлять и взрывать бомбы. Мне кажется, все это – трагическая, жалкая и отвратительная возня. Вот что я об этом думаю.

– И ЦРУ тоже участвует в этой возне? – спросила Кэтлин. – Видимо, она не поверила, что я работал на американское правительство.

– Я не знаю. – Мне стало холодно. – Я ведь никогда не был настоящим агентом. В том смысле, что не приносил присягу и все такое прочее. Мне даже не платили, просто просили выяснить кое-что, и я старался это выяснить. Но информацию об ИРА они не требовали. – Все это звучало не слишком убедительно, но другого я сказать не мог. – Для меня это было что-то вроде игры, но у Ройзин все обстояло иначе – для нее это было дело жизни. Именно поэтому она так хотела попасть в «Хасбайа». Она хотела научиться убивать и не мучиться сомнениями. Она хотела завоевать Ирландию для себя, я же стремился просто к хорошей жизни. – Вот почему я убил Лайма и Герри – они стояли на моем пути к золоту. Они не умерли за Ирландию или Америку, они умерли из-за меня. Возможно, это примитивно, но я не хочу притворяться. Я снова вспомнил светившиеся зеленым огнем глаза Лайма, и у меня по спине пробежали мурашки.

Кэтлин долго смотрела на меня.

– Ройзин, наверное, причинила вам сильную боль?

Какой бледный цвет у моря, и какое оно холодное, подумал я.

– Сильнее, чем я мог бы себе представить, – признался я ей.

– Я бы выпила кофе, – произнесла она тихим напряженным голосом.

– Хорошо, – сказал я.

Мы повернулись спиной к морю и пошли домой, и отбрасываемые нами тени были длинными и черными на белом зимнем песке.

* * *

Мы мало разговаривали, пока возвращались к дому, огибая берег бухты. Я нервничал, мне казалось, что Кэтлин не одобряет меня, а у Кэтлин тоже было о чем подумать. Мы говорили о пустяках – о том, как хорошо жить возле моря, что становится прохладно, хотя в общем зима в этом году мягкая. Когда мы подходили к дому, я спросил ее, где она живет, и она сказала – в Мэриленде, неподалеку от родителей, и что она зубной техник-гигиенист.

– Но сейчас я без работы, – добавила она.

– А я не думал, что кризис распространяется и на зубы.

– Я осталась без работы не из-за этого. Я сделала глупость – вышла замуж за зубного врача, ну а теперь мы развелись. Все это довольно скучно. – Она говорила так, как будто смирилась со всем этим. – Хорошо хоть, у нас нет детей.

– А, – сказал я. Это было не очень вразумительно, но больше ничего я сказать не мог. Я волновался – мне очень хотелось понравиться Кэтлин. Я внезапно почувствовал, что мое счастье зависит от того, как относится ко мне Кэтлин. Мне виделась в ней другая – более спокойная и нежная Ройзин.

– Дэвид сбежал с одной из своих пациенток, – продолжала Кэтлин. – Я порой задаюсь вопросом – ну почему мы делаем друг друга несчастными? Так не должно быть, правда?

Я думал о своей мечте – воспитывать детей Ройзин у моря.

– Нет, так не должно быть. – И еще я подумал о Джонни Риордане – все же есть среди моих друзей хоть один счастливый человек. Тут я вспомнил, что нужно позвонить Джонни, но, конечно, не из дома. Может быть, Кэтлин подвезет меня до телефона-автомата в маленьком магазине, что у большой дороги. Но прежде я должен угостить ее кофе.

– У меня только растворимый, да и то не мой, а того, кто обосновался здесь, – сказал я, когда мы подошли к дому.

– Тогда, может быть, вообще не надо. – Она остановилась у дома и как-то натянуто улыбнулась. – Пожалуй, лучше я поеду.

– Ну что же, хорошо. – Я попытался скрыть свое разочарование. – Может быть, вы подвезете меня до шоссе?

Она кивнула:

– Разумеется.

– Я только возьму немного мелочи для автомата, – сказал я и открыл дверь кухни, которую оставил незапертой, потому что Сара Син Теннисон, сменив замки, не потрудилась оставить мне новый ключ.

И вот она снова здесь – Сара Син Теннисон собственной персоной у меня в кухне с бутылкой в правой руке наготове.

Я попытался увернуться. В кармане моей куртки был кольт 45-го калибра. Но Сара оказалась проворнее меня. Она брызнула мне в лицо из бутылки, я невольно закрыл ладонями обожженное лицо и услышал испуганный возглас Кэтлин. Кто-то выскочил из кухни и пробежал мимо Сары. Чей-то голос сказал Кэтлин, чтобы она не беспокоилась, я не пострадал. Затем я почувствовал сильный удар по голове. Колени у меня подогнулись, кто-то, громко крякнув, еще раз с силой ударил меня, и все погрузилось во мрак.

Часть третья

Я очнулся в движущейся машине. Это единственное, что я мог понять. На голове у меня мешок, и я лежал на полу легкового автомобиля или фургона. Глаза у меня отчаянно болели, лицо саднило, а нос был залит вонючим нашатырем. Я попытался распрямиться, но обнаружил, что крепко связан и не могу двинуться. Однако почему-то мне не заткнули рот кляпом.

– Кто, черт побери… – начал было я.

Но не успел договорить, как меня прожгла страшная боль в пояснице, и я вскрикнул. Это было ужасно – как будто все мои внутренности пронзило копье. Я задыхался, безуспешно пытаясь глотнуть немного воздуха и ощущая во рту привкус желчи. Я старался не открывать глаза, боясь, что их снова поразит боль. Тут я вспомнил о Кэтлин, и мне стало страшно. Она могла пострадать из-за того, что оказалась в моем доме в тот момент, когда эти негодяи устроили засаду.

– Пожалуйста, – произнес я как можно жалобнее, но тут же острая боль снова обожгла меня, и я не мог сдержать стона.

Автомобиль, если это был автомобиль, круто свернул, меня отбросило в сторону и прижало к чьим-то ногам. Когда боль немного утихла и я начал соображать, я понял, что лежу на полу легковой машины, а не фургона, между передним и задним сиденьями. По звуку я понял, что это машина с автоматическим переключением передач. Теперь я знал, что один человек сидит на сиденье справа от меня, я подвинулся, чтобы узнать, есть ли второй – слева, но как только я пошевелился, кто-то сильно ударил меня по голове. Они хотели, чтобы я лежал молча и неподвижно. Я понял, что их желания следует исполнять. И я лежал теперь молча и неподвижно.

Я по-настоящему испугался, если этим словом можно определить охвативший меня панический ужас. Эти люди были специалистами в своем деле. Они захватили меня с умением, свидетельствовавшим о длительной практике. Ничего не подозревая, я, как младенец, угодил прямо в расставленную ими ловушку. Они мгновенно скрутили меня и теперь везли неведомо куда, а я был совершенно беспомощен. Когда я пытался пошевелиться, меня били. Они дрессировали меня, как собаку, принуждая подчиняться, и я не мог оказать им никакого сопротивления. Если эти люди решат убить меня, то и умру я как собака.

Машина съехала с дороги – я почувствовал, как она качнулась, переезжая бордюрный камень, затем раздался хруст щебенки под шинами. Я не имел понятия, сколько времени мы ехали и где мы находимся.

Машина, по-видимому, въехала в какое-то замкнутое пространство. Звук выхлопа гулко отражался от стены. Затем двигатель выключили, и я услышал, как открылись дверцы – все четыре. Чья-то рука, ухватив конец веревки, которой я был связан, с необычайной силой потянула меня, вытащив из машины на холодный твердый пол.

Я почувствовал, как кто-то наклонился надо мной. Что-то холодное коснулось моей щиколотки, похоже, лезвие ножа. Я взвизгнул от страха, но нож просто перерезал веревки, которыми были стянуты мои ноги. По-прежнему на голове был плотный мешок, а руки связаны за спиной, но остальные веревки развязали.

Меня толкнули, и я чуть не упал, так как еле мог ходить. Я стоял босыми ногами на бетонном полу. Куртку с меня также сняли, и теперь, насколько я мог судить, на мне были только джинсы, нижнее белье, рубашка и свитер. Мой револьвер исчез, как и все остальное. Меня снова подтолкнули, и я послушно заторопился, но ударился пальцами ноги о каменную ступеньку, упал, затем поспешно поднялся, пока меня снова не ударили. Похоже, я оказался в коридоре, устланном толстым ковром. Вдруг стало тепло.

Невидимая рука остановила меня. Я услышал звук отворяемой двери. Рука повернула меня направо, легонько толкнула вперед, и я почувствовал, что сейчас нужно идти осторожно, и действительно, моя нога повисла в воздухе. Я охнул от испуга, думая, что сейчас упаду в какую-то бездну, но та же рука поддержала меня, и я понял, что они просто направляют меня по деревянным ступенькам лестницы.

Я спустился в какое-то помещение, должно быть в погреб. Сопровождавшие меня люди громко топали по ступенькам, а затем их шаги стали отдаваться эхом от голых бетонных стен. У подножия лестницы меня снова толкнули вперед, а затем вновь остановили. Они хотели, чтобы я стоял спокойно.

Я подчинился. В подвале было холодно, и я дрожал. Было тихо.

Затем лезвие ножа перерезало путы у меня на руках, и веревка упала на пол. Я напрягся, ожидая, что нож вонзится мне в живот, но ничего такого не произошло. Я стал растирать кисти рук, а затем поднял их к мешку, надетому на голову.

Немедленно на меня обрушился удар дубинкой, точно нацеленный на почки.

Я закричал от боли и чуть не упал, но меня удержали в стоячем положении. Красные волны невыносимой боли нарастали во мне, затем убывали, затем снова нарастали. Боль велела мне стоять смирно.

И я стоял смирно.

Невидимые руки стали стаскивать с меня свитер. Я бессознательно отступил назад, и меня снова пронзила ужасная боль. Удар был умелый, рассчитанный на максимальный эффект. Я согнулся, пытаясь приглушить боль, но меня выпрямили.

Лишенный всякой возможности сопротивляться, всхлипывая от боли, я поднял руки кверху. Кто-то сдернул с меня свитер. Мешок, завязанный на шее, остался на месте.

Чьи-то пальцы прикоснулись к моему горлу. Прикосновение было легким и щекотным. Легкость прикосновения испугала меня, но оказалось, что они просто расстегивали пуговицы у меня на рубашке. Я содрогался от страха, пока эти пальцы скользили по моей груди и животу, а затем вытаскивали рубашку из джинсов и стягивали рукава.

Потом пальцы прикоснулись к животу. Я замер. Но они лишь расстегнули мне брючный пояс и молнию на джинсах. Потом с меня стянули брюки и трусы. Покорно, и даже стараясь помочь своим мучителям, лишь бы они не били меня, я сбросил с себя одежду.

Так я стоял – голый, избитый, трясущийся.

Теперь пальцы неизвестного мучителя снова коснулись моего горла. Я тихо застонал, но тут же понял, что эти теплые пальцы развязывают тесемки мешка. Человек отступил на шаг назад и стащил мешок у меня с головы. И хотя свет почти ослепил меня и глаза все еще щипало от нашатыря, я смог наконец увидеть, где я нахожусь и что за люди вокруг меня.

Прямо напротив стояла Сара Син Теннисон – она держала мою одежду. Рядом с ней стоял высокий, хорошо сложенный человек в черном шерстяном шлеме с прорезями, какие любят надевать боевики ИРА, когда позируют перед журналистами. Вязаный шлем скрывал все лицо, кроме глаз и рта. Видны были голубые глаза и усы, все остальное прикрывала маска. Черный свитер, черные брюки, на ногах черные ботинки, а руки в черных перчатках. Я чувствовал, что у меня за спиной стоит по крайней мере еще один человек, но не решался оглянуться.

Мы находились в совершенно пустом подвале с каменными стенами, только свернутый кольцами садовый шланг для поливки был присоединен к крану над укрепленной на стене металлической раковиной. Обширное помещение явно принадлежало большому дому, и похоже, он был заброшен. Деревянные ступени слева от меня вели к закрытой двери. Подвал освещался единственной электрической лампочкой. Лампа светила тускло, но и этого оказалось достаточно, чтобы ослепить меня в эти первые секунды.

В самом центре цементного пола был слив – при данных обстоятельствах это, как и наличие резинового шланга, выглядело устрашающе.

Кроме моей одежды, Сара Син Теннисон держала большие портновские ножницы с черными ручками и стальными лезвиями длиной не менее фута. Убедившись, что я обратил на них внимание, она молча стала резать мою одежду на куски. Сначала она изрезала рубашку, затем свитер, потом трусы, наконец, джинсы. Она работала не торопясь, как бы подчеркивая процесс разрушения и часто поглядывая на меня, чтобы удостовериться, что я все это вижу. Понемногу она превратила мою одежду в кучу лоскутьев, сваленную у ее ног. Лязганье ножниц в этом мрачном подвале придавало всей обстановке зловещий оттенок. Эта немая сцена, по ее замыслу, очевидно, должна была особенно подчеркнуть мою физическую уязвимость. Я был гол, как червяк, и не мог надеяться на спасение, не будь на то воли моих мучителей. Я превратился в нагое, дрожащее от страха, полностью подвластное им существо. Каждое движение ножниц напоминало мне, что я нахожусь в полной зависимости от сомнительного милосердия Сары Син Теннисон и ее товарищей. И чтобы окончательно обозначить мою подневольность, Сара, уничтожив мою одежду, устремила свой взгляд на мой съежившийся член и широко раздвинула ножницы, так что сверкнули лезвия. Я сжался еще больше. Она улыбнулась, торжествуя. Унижение мое было полным.

– Сейчас вы будете отвечать на наши вопросы, – сказал человек в маске, стоявший рядом с Сарой Син Теннисон. Его голос породил у меня первую догадку о том, кто были мои похитители, – он говорил с тягучим североирландским акцентом, таким резким и неприятным по сравнению с чарующе напевными интонациями, характерными для Южной Ирландии. – Где находится судно?

Мне нужно было найти способ уклониться от ответа. Господи, не мог же я так вдруг сдаться.

– Какое судно? – спросил я и тут же взвыл от боли – за моей спиной был не один человек, а двое, и оба они одновременно ударили меня. Я упал, и на этот раз никто не стал поднимать меня, напротив, человек, задавший вопрос, тоже ударил меня ногой. А затем уже все трое принялись обрабатывать меня, нанося короткие резкие удары, которые причиняли мне жгучую, пронизывающую все тело боль. Я уже потерял контроль над своим желудком и мочевым пузырем, и, когда они остановились, я был весь мокрый и грязный.

Сара Син Теннисон не участвовала в процедуре избиения, а просто наблюдала с легкой улыбкой на лице. Все трое избивавших меня мужчин были в масках, в перчатках, и все в черном с ног до головы. Они были мастерами по части мучений и унижений, и я предположил, что они проходили обучение не у палачей, а у психиатров. Я вспомнил безымянных людей, которые прибывали из Белфаста в Ливию для обучения современной технике допросов, и я понимал, что мне придется сказать им все – иного выхода не было. Разумеется, мне хотелось быть мужественным и стойким. Хотелось подражать людям, утверждавшим, что не дали себя сломить во время допросов в подвалах полицейского управления Кастлри, но в Белфасте хорошо знали, что все эти рассказы – пустая похвальба. Все рано или поздно сдавались – единственная разница состояла в том, что одни выдавали свои тайны под мучительными пытками, а другие быстро выкладывали все сами.

– Вставай! – приказал мне человек в черном. В его голосе не было никаких эмоций, он говорил бесстрастным тоном, и было ясно – этот человек делает свою обыденную работу.

Я с трудом поднялся на ноги. Я судорожно рыдал и стонал, у меня болело все, боль стала как бы моей второй кожей. Один из них подошел к стене и развернул шланг. Он отвернул кран и повернул на меня струю воды. То, что меня поливали ледяной водой, не было частью пыточной процедуры – они просто хотели меня помыть.

Вскоре я был чист, но зато трясся от холода, как осиновый лист. Зубы у меня стучали, и я издавал слабые стоны.

– Молчи! – приказал человек, стоявший рядом с Сарой.

Я послушно замолчал. В подвале воняло испражнениями и мочой.

– Давай-ка я изложу тебе правила допроса, – сказал человек спокойным, убедительным тоном. – Ты рассказываешь нам все, что мы хотим знать. Если скажешь, будешь жить, я тебе это обещаю. Если не скажешь – умрешь, но сначала будешь долго мучиться. Никому из нас не хочется причинять боль, но мы используем это для дела. Итак, где находится судно?

– Оно прибудет палубным грузом. – Зубы у меня лязгали, я с трудом закончил фразу.

– Прибудет в Бостон?

– Да, да, – подхватил я, – совершенно верно, в Бостон.

– Когда?

Я замешкался, прислушиваясь к звукам у себя за спиной, но те двое просто переступали с ноги на ногу.

– Мне не указали точной даты, но приблизительно через шесть недель. – Я торопливо проговорил последние слова, боясь новых побоев.

– Кто они?

– Доставители груза.

– Наименование компании?

– «Экспортасьон Лайетано».

– Фирма в Барселоне?

– Да.

С моего трясущегося тела стекали в сток ручейки воды, следов крови не было. Эти люди избивали умело, не нанося сильных наружных повреждений, – это были мастера своего дела.

– Ты сам договаривался о доставке судна? – Человек с ольстерским акцентом говорил совершенно бесстрастно, как банковский клерк, задающий клиенту необходимые скучные вопросы.

– Да, я сам договорился о доставке судна.

– Наименование судна?

– Оно называлось «Корсар». Я изменил его название на «Мятежную леди».

– Опиши судно.

Дрожащим голосом я описал судно: шлюп сорока четырех футов в длину, с кокпитом в центре, с совковой кормой и глубоким тяжелым килем, окрашено красной противоракушечной краской ниже ватерлинии и белой краской – выше.

– Сколько золота на борту?

– Пять миллионов долларов.

После небольшой заминки бесстрастный, как метроном, голос продолжил задавать вопросы:

– Опиши, где именно спрятано золото.

Я рассказал о фальшивом настиле в кают-компании, о том, что его нужно поднять, и тогда под стекловолокном обнаружится слой золота, перемешанного с песком.

– Имеются ли регистрационные бумаги судна?

– Да.

– Где они? – В голосе послышалось нетерпение, обещавшее наказание болью.

– Они в моем доме. – Я солгал, потому что не хотел подставлять Джонни. И тут же вскрикнул, потому что последовал сильный тупой удар по почкам, а когда я падал, меня ударили по шее. Я со стоном рухнул на мокрый пол.

– Вставай.

Я с трудом поднялся на ноги. Какая-то частица моего существа требовала ответных действий немедленно, но я понимал, что такая попытка обречена на неудачу. Они были настороже, они прекрасно вышколены, их много, я же очень ослаб, утратил быстроту действий, дрожал и был абсолютно уязвим.

– За каждую ложь будешь наказан, – сказал мой мучитель скучным ровным голосом. – Документы на судно у Джонни Риордана?

Значит, они все знали и просто проверяли меня.

– Да.

– Сколько денег ты дал Риордану?

Я и позабыл, что давал Джонни деньги, и мне пришлось быстро подсчитать в уме, пока меня не ударили снова.

– Примерно тысячу баксов.

– На что?

– Чтобы нанять кран – снять судно с грузовика. Или на случай, если грузчики в Бостоне потребуют дополнительную плату.

– Какая фирма должна доставить груз?

– Я не знаю. Это должны были решить в «Экспортасьон Лайетано».

– С кем договаривался в «Экспортасьон Лайетано»?

– С Лоренцо Лазарагга.

Человек, задававший вопросы, держал в руке черный мешок. Теперь он бросил его мне, но я был настолько слаб, что не сумел поймать, и он упал на пол.

– Подними.

Я с трудом поднял.

– Надень.

Я подчинился.

– Стой смирно, опусти руки.

Мешок на голове и отсутствие одежды создавали ощущение полной беззащитности. Я слышал, как четверо моих мучителей ходили по подвалу. Кто-то поднялся по лестнице, затем вновь спустился. Что-то заскрежетало, и я замер от страха. Несколько мгновений царила тишина, затем снова раздались глухие звуки шагов по деревянным ступенькам.

– Сними мешок, – раздался приказ, и в тот момент, когда я снял его, дверь наверху захлопнулась. Я остался один. Клочья моей одежды они унесли с собой. Стал понятен тот скрежещущий звук: возле стены появилась металлическая складная койка. На койке лежали три одеяла, а в ногах стояло цинковое ведро. Только я успел отметить эти проявления любезности, как свет в подвале погас.

Я доковылял до койки, завернулся в одеяла и, скорчившись, улегся. Было очень холодно, и меня трясло.

Не знаю, сколько времени я пролежал так. Я далеко не слюнтяй, но этим людям я не мог оказать никакого сопротивления. Молчаливая слаженность действий и дисциплинированность выдавали в них профессионалов. Однажды я наблюдал, как ведутся допросы в Белфасте. Вместе с Симасом Геогеганом я «удостоился чести» присутствовать на подобной процедуре. Пытали одного беднягу по поводу провала операции со взрывом бомбы. Следователи хотели узнать имя человека из органов безопасности, с которым он был в контакте. Стараясь добыть нужные сведения, они избили парня до полусмерти, превратили его в какое-то страшное кровавое месиво. По ходу дела следователи спорили между собой, обвиняя друг друга в неумении достичь необходимых результатов. В конце концов они бросили свои попытки, так и не добившись от искалеченного двадцатилетнего парня ничего. Харкая кровью, он упорно твердил о своей невиновности. Ему выбили глаз, почти все зубы, он потерял много крови, остался хромым и почти слепым на всю жизнь. А ИРА потом получила информацию, что звонил в органы безопасности не он, а его сестра. К тому времени она уже переехала в Англию и вышла замуж за своего возлюбленного – британского солдата. А ее искалеченный хромой брат по-прежнему служил ИРА верой и правдой.

Но допрашивавшие меня действовали совсем иначе. Эта команда была обучена точно дозировать причиняемые мучения и вознаграждения за ответы, даруя избавление от боли. Вся команда действовала как единое целое, действовала без сбоев, у них не было необходимости переговариваться между собой. Звучали только адресованные мне вопросы и мои ответы. Они не производили лишнего шума, они не отвлекались от главной задачи – им нужно было выяснить, где золото, и они выяснили. А бедный Джиллспай так и не смог его обнаружить.

Но именно то обстоятельство, что им было известно о существовании золота, и раскрыло мне карты. Они полагали, что их анонимность усиливает страх, и это действительно было так. Но все же у меня, избитого, дрожащего, лежащего в темном подвале, осталось достаточно здравого смысла, чтобы сообразить: знать о золоте могли только те, кто его посылал. В ЦРУ об этом не подозревали, англичане также. Знали только в ИРА, ливийцы и иракцы.

Таким образом, я находился в руках либо иль-Хайауина, либо ИРА, скорее всего, именно ИРА. Палестинские и ливийские террористы, наверное, не решились бы действовать на территории США, пока бушует война в Персидском заливе, а ирландцы могли приехать сюда в любом составе. Я бросил вызов Майклу Эрли, и он нанес ответный удар. Я недооценил его, так же как и Сару Син Теннисон. Она, видимо, сотрудничала с движением и была участницей террористической группы. Сара знакома с моим шурином, а он тесно общается с Эрли, и это связывает ее с ИРА. Наверное, она специально поселилась в моем доме, чтобы дать знать, когда я вернусь. И потом, она видела Джонни, этим и объясняется, что они знают о его участии в моем деле. Господи, взмолился я, пусть эти мерзавцы пощадят Джонни. А что они сделали с Кэтлин? Или она тоже участница их операции? Может быть, ее подослали, чтобы выманить меня из дома, пока они готовили ловушку? Эта мысль была самой отвратительной, она родилась на пределе отчаяния. Впрочем, чему тут удивляться? Я столько врал ей в Бельгии, она не обязана считаться со мною.

Меня передернуло. Я пошел на большой риск, поставил на карту пять миллионов долларов – и проиграл. Проиграл, оказавшись в руках хорошо обученных, профессионально подготовленных специалистов по допросам из ИРА. Именно к этому стремился полковник Каддафи: он мечтал о том времени, когда прирученные им ирландцы будут пытать англичан, шотландцев или уэльсцев в подвалах Белфаста, заставляя их вопить от боли, в отместку за то, что американские бомбардировщики летают над Триполи.

Тонкие одеяла не согревали. Лежа неподвижно, я еще мог кое-как терпеть боль. Какой-то слабенький голос внутри меня нашептывал, что я должен выбраться из-под одеял, подняться по деревянным ступенькам и посмотреть, не открыта ли дверь. Но у меня не было сил, и я опасался привлечь к себе внимание. Я хотел просто лежать под одеялом в могильной тьме подвала, сотрясаясь от озноба и прислушиваясь к ритмичному, как сердечный пульс, биению океанских волн.

Боже мой, подумал я вдруг, но ведь это шум морского прибоя. Это не грохот огромных океанских валов, а шорох и шипение небольших волн, накатывавших на мягкий пляж, и это означало, что я заточен в доме либо на берегу залива Нантакет, либо в бухте Кейп-Код. Может быть, это Веймут? Городок, расположенный к югу от Бостона и прозванный ирландской Ривьерой, мог служить хорошим убежищем для отряда ИРА.

Если тут действует команда ИРА, то это мне на руку. Я, разумеется, ни на мгновение не поверил человеку, пообещавшему мне жизнь в обмен на правду, – каждому следователю выгодно, чтобы у его жертвы сохранилась надежда. Но когда они услышат всю правду, меня оставят в живых просто потому, что не осмелятся убить. Они считают, что я ренегат и вор, но им предстоит узнать, что на самом деле я гораздо опаснее – я американский агент.

Ну, а если окажется, что я не прав, то я могу надеяться только на одно – такие профессионалы не станут подвергать меня медленной мучительной смерти, а постараются побыстрее избавиться.

И так я лежал в темноте, дрожа и пытаясь припомнить какую-нибудь молитву.

Дверь наверху с шумом распахнулась. Света не было. Я – еще полусонный – вскрикнул, ожидая побоев. Во сне я видел Ройзин.

– Надевай мешок, быстро! – раздался с лестницы голос с североирландским акцентом. – Надевай! Быстро, быстро! – Раздался стук каблуков по ступенькам. – Быстро! Быстро!

Я начал шарить возле себя, нашел мешок на полу под койкой и натянул на голову.

– Вставай! Двигайся быстрее!

Я в панике выбрался из койки. Сквозь ткань мешка еле просачивался свет.

Кто-то еще торопливо спустился по лестнице. Мне показалось, я насчитал всех четырех моих мучителей, но полной уверенности у меня не было. Я гадал, сколько же времени я спал. Мне представлялось, что это была еще ночная пора, но ощущения могли меня обмануть.

– Брось одеяло, – раздался резкий приказ.

Я бросил его.

– Шаг вперед. Стой здесь! Сними мешок!

Я стянул мешок с головы и стоял, моргая на свету.

– Опусти руки!

Я послушно выполнил приказ и стоял теперь в полной своей наготе. Как и прежде, передо мной Сара Син Теннисон, а слева от нее – тот, в черном, кто допрашивал меня. Я догадывался, что за моей спиной расположились двое других.

– Каково было назначение этих пяти миллионов долларов?

– Закупка «Стингеров». – Язык у меня заплетался со сна.

– Сколько «Стингеров» собирались закупить?

– Пятьдесят три.

Ответы им были известны заранее. Они задавали мне вопросы, чтобы сбить меня с толку. Это была как игра в лабиринт с зеркалами. Или как развязывание узлов с завязанными глазами. Мои мучители не знают, что я догадываюсь, кто они.

– Кто продавал ракеты?

– Кубинский консорциум в Майами.

– Опиши внешность кубинцев.

Я описал, как мог.

– Ракеты предназначались для Ольстера?

– Да.

– Где была заключена сделка – в Америке или в Ирландии? – Голос с ольстерским акцентом по-прежнему звучал бесстрастно, и казалось, что допрос будет продолжаться бесконечно. Все это было частью хорошо разработанной техники допросов. Они хотели заставить меня почувствовать, что я втянут в неостановимый процесс, и единственное, что может прервать его, – это полная моя откровенность.