Текст книги "Современный зарубежный детектив-21. Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Жан-Кристоф Гранже

Соавторы: авторов Коллектив,Бернард Корнуэлл,Анна Кэтрин Грин,Дж. Джонс,Лен Дейтон,Челси Бикер,Арно Штробель,Дженюари Гилкрист,Джон Карр,Кристен Перрин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 46 (всего у книги 344 страниц)

– Ты хоть понимаешь, насколько ты заинтересован в моей доброй воле, или нет?

– Да-а?

– Лондон хочет прежде всего узнать одну вещь: являешься ли ты человеком Москвы. Если я скажу «да» – с тобой покончено.

– Если ты скажешь, что я московский агент, то они поймут, что ты лжешь, – спокойно парировал я.

– Может, поймут, а может, и не захотят.

– Там народ опытный – в спецгруппе, которая будет снимать показания, – с искренним убеждением заявил я. – Они обходятся без выворачивания рук, пыток электричеством и даже без голодной диеты, но до правды они докопаются.

– В конце концов – пожалуй. Но это может произойти слишком поздно для тебя.

– Ничего, меня не расстреляют.

– Нет, не расстреляют, но с места сразу полетишь, а когда потом разберутся, то не станут заниматься твоей реабилитацией и восстановлением на работе.

– Если бы я верил, что все это с самого начала – заговор КГБ по дискредитации меня, то убил бы тебя сейчас же, Штиннес.

– От этого тебе не полегчает. Наоборот, если ты убьешь меня, то сразу же усиливаются все подозрения против тебя. С этой точки зрения лучше мне убить тебя. Раз я живой, то ты можешь оспаривать мои показания, а мой труп Лондон станет рассматривать как убедительное доказательство твоей вины.

– Это тебе так кажется.

– Это так оно и есть, – возразил Штиннес. – Еще есть что-нибудь?

– Моя жена организовывала убийство парня в Босхэме?

– А что?

– Мне необходимо знать.

– Он узнал ее.

– Она убивала его?

– Твоя жена? Конечно нет.

– Она дала разрешение на убийство?

– Нет, это решение было принято, так сказать, на местном уровне. Твоя жена в этом не замешана.

Я уставился на него, силясь прочесть его мысли.

– Во всяком случае, ты им об этом все равно расскажешь, – произнес я.

По его лицу видно было, что ему не хочется продолжать беседу на эту тему. Но потом он, видимо, сообразил, что ему придется привыкать вести себя так, как нам нравится, и промолвил:

– Это Павел Москвин, один из моих людей, решил прославиться.

– Убив этого парня, начинающего?

– Москвин был в Англии, кстати, под моим именем. Представлял, так сказать, меня. Он принял Маккензи за тебя.

– Что-о?

– Он тебя совсем не знает. Ни тебя, ни о тебе – помимо того, что ты искал контакта со мной. В Англию он ездил по пустяковому заданию, просто помогал группе, во главе которой находилась твоя жена. И когда объявился Маккензи, он не выдержал. Под моим именем…

– Надо же такому…

– Москвин – законченный идиот. Ему все просто. В конечном итоге, вместо того чтобы доложить об ошибках, он взял и убил вашего человека. Нет, твоя жена тут ни при чем. Она была вне себя от гнева.

Рабочий вывез во двор покрасочный агрегат и стал красить дверь от грузовика. Распылитель громко шумел, и красное облачко потянулось от него по двору.

– Ты приехал сюда после того, как приехали Фолькманы, да? – решил уточнить для себя я.

– Я говорил ей, что ты догадаешься. Хронология – основной элемент дедукции.

– Значит, вначале приехали Фолькманы, а потом появился ты и дал им себя обнаружить.

– Твоя жена была уверена, что ее план приведет к твоему бегству.

– Уверена?

Я сомневался, что Фиона будет обсуждать такую тему со Штиннесом или кем-либо еще, это не в ее духе.

– Она считала, что Лондон будет живьем сдирать с тебя шкуру. Но, похоже, ты сумел заговорить их и выбраться из замазки. И вместо того, чтобы ты побежал на Восток, я перехожу на Запад. Это ее двойное поражение. В Москве найдутся люди, которые ей этого не спустят. У нее появится такая злость, на которую способны только женщины. И она отомстит тебе, Сэмсон. Не хотел бы я быть на твоем месте, когда эта женщина начнет тебе мстить.

– Всегда где-то выигрываешь, где-то проигрываешь.

До меня донесся запах краски – едкий запах, характерный для дешевых автокрасок.

– Ты говоришь так, потому что ты мужчина, – сказал Штиннес.

– Нет. Потому, что я – профессионал. Так же, как и ты и моя жена. Профессионалы не мстят. У них и без того хватает работы.

– Может, как работник ты и хорош, – попытался вразумить меня Штиннес, – но женщин ты знаешь плохо.

– Единственное, что мужчина должен знать о женщинах, – это что он ничего в них не понимает. А теперь дай-ка я подам машину назад, пока радиатор не покрылся краской.

Я завел машину и отъехал подальше от этого психа с распылителем. И тут Штиннес задал мне вопрос:

– Ты по-прежнему любишь жену?

– Нет, – буркнул я. Мне уже надоели все озабоченные проблемой, люблю ли я все еще Фиону или нет.

– А ты все еще любишь миссис Фолькман? – отплатил я ему.

Штиннес аж вздрогнул. Голова у него дернулась, словно я ответил ему пощечиной.

– Лучше скажи, – посоветовал я. – Это может повлиять на твое дело.

– Каким образом?

– Ты договорился лететь в Англию вместе с миссис Фолькман?

– Она это организовала. С одобрения ваших людей.

– Господи, они все могли.

– Она сказала им, что это непременное условие. Я люблю ее, и она меня любит.

– Ты это серьезно, Эрих?

– Я люблю ее. Ты что, никогда не влюблялся?

– В Зену Фолькман – нет.

– Не пытайся ничего менять, уже поздно. Мы собираемся начать в Англии новую жизнь. Если ты скажешь ее мужу или попытаешься еще как-то помешать, то я никуда не еду.

– Какой же ты дурак, – просто сказал ему я. – Такой человек – и слушаешь сладкий треп этой проходимки – Зены Фолькман. Она хочет положить лапу на деньги – неужели ты не видишь этого?

– Это мое дело, – как-то сварливо ответил он.

– Твоя ссора с женой… Следы у нее на лице… Это имеет отношение к Зене Фолькман? Ты ведь не для того ударил жену, чтобы все это знали?

– Когда я сказал Инге, что есть другая женщина, то началась истерика. Я вовсе не хотел поднимать на нее руку… Но она хотела убить меня. Схватила кочергу. – Штиннес вздохнул. – Зена велела, чтобы я все рассказал жене. Настаивала. Иначе, мол, Инге от меня не отстанет, а так, глядишь, забудет, потом найдет себе другого мужа.

– Но ты не говорил жене, что собираешься бежать?

– Я влюблен, но не помешан. Нет, конечно, не говорил.

– Теперь постарайся сохранить здравый рассудок и в отношении Зены. Я дам Зене билет на Лондон – но на следующий рейс. Договоримся, что ты летишь в Лондон один, иначе мне придется применить к Зене более строгие меры.

Штиннес, похоже, не воспринял мою угрозу всерьез. Потому что сказал:

– Я думаю, каждый турист, приезжающий в Лондон, норовит увидеть дом 221–6 по Бэкер-стрит.

– Что это за дом на Бэкер-стрит? – не понял я. Но, прежде чем закончить фразу, я догадался, что речь идет об адресе знаменитого Шерлока Холмса из романов Конан Дойля. – Да, конечно. Мы сходим туда вместе, – пообещал я.

– Мне почему-то всегда хотелось увидеть этот дом.

Но он не успел начать про Шерлока Холмса, как приехал Фолькман на автомашине Штиннеса. Он вышел из машины и, не закрывая ее, подошел к нам.

– Закончили или дать вам еще немного времени?

Штиннес вопросительно взглянул на меня.

– Все, закончили, Вернер, – ответил я.

Штиннес покинул мою машину и поднес руку к виску в виде приветствия.

– Auf Wiedersehen, – попрощался он по-немецки, при этом издевка в его голосе прозвучала вполне различимо.

Я обратил внимание, что он перешел на Шерлока Холмса, так и не пообещав не брать с собой Зену.

– Сайонара, – в тон ему ответил я.

Пока что я не понял, куда он клонит.

– Что тебя гложет? – поинтересовался Вернер, сев ко мне в машину. Глядя в зеркало, я подождал, пока Штиннес не сядет в машину и не тронется. Потом я протянул Вернеру русский паспорт, пусть посмотрит. – Святый Боже, – протянул Вернер.

– Да, они собирались умыкнуть меня.

– И Штиннес помешал этому?

– Ему надо ведь завоевывать доверие. Да они могли и сами отказаться от этой идеи ради какой-нибудь другой.

– И Лондон подумал бы, что ты сам сбежал. Замечательная идея.

– Да, в Москве появилось немало ярких идей насчет меня.

– Фиона, думаешь?

– Есть такой соблазн списывать все на нее. Но не хочется, чтобы меня одолевала эта мысль.

– Насчет Зены он говорил что-нибудь? – спросил Вернер.

– Об этом мы говорили, Вернер. Ты сделаешь так, чтобы Зена в пятницу была занята. Скажешь, что ничего не планируется, и на весь уик-энд отошлешь ее в Акапулько, пусть плавает и загорает. Пусть она утром в пятницу летит одна, а ты в пятницу вечером поможешь мне в аэропорту. А поздним рейсом полетишь к ней.

– Она на это не клюнет, Берни. Она знает, что дело близится.

– Убеди ее, что вам надо пару дней отдохнуть вместе. Только сделай все правдоподобно, Вернер. Ты знаешь, как это для меня важно. Я должен доставить Штиннеса в Лондон.

– А я хочу, чтобы Зена была со мной, – мрачно произнес Вернер.

– Штиннес считает, что Зена собирается бежать с ним.

– Бежать?

– Ты знаешь, что я имею в виду.

– Зена просто пасет его, – сказал Вернер. – Она пытается помочь тебе, Берни.

– Какая же она чертовски лживая и хитрая, Вернер. Я понимаю, она твоя жена, но это так.

Вернер не стал отрицать.

– Она виделась с этим – с Типтри.

– Виделась с Типтри?

– Это на встречу с ним она уходила, когда ты был у нас. Да, она ездила на встречу с Генри Типтри. Она сказала мне, когда вернулась домой.

Мне стало не по себе.

– Что же это за игру затеял Лондон?

– И ты терпишь это? Почему тебе не пойти и встретиться с Типтри? – предложил Вернер. – Скажи ему: или пусть берет всю операцию на себя, или не лезет в твои дела.

– Думал я об этом, Вернер, – ответил я. – Но я уверен, Типтри скажет, что готов взять ее на себя. И мы оба уверены, что он все дело завалит. Эрих Штиннес – штука серьезная. Если в пятницу он появится, я посажу его в этот проклятый самолет, пусть даже под дулом револьвера, если потребуется. Умру, но доставлю его в Лондон. Если же я передам операцию Типтри и он все испортит, то в Лондоне скажут, что я нарочно бросил операцию, потому что, мол, не хочу, чтобы Штиннеса допрашивали в Лондоне.

Вернер отвернулся и опустил стекло, словно заинтересовался чем-то во дворе. Он избегал моего взгляда. Думаю, он был крайне расстроен перспективой потерять Зену.

– Никуда Зена со Штиннесом не поедет, – пообещал я. – Ты будешь в аэропорту, Вернер. Так что, если она попытается, ты сможешь ее остановить.

Он не ответил. Я завел машину, сделал круг по двору, потом проехал через помещение мастерской. Огни ацетиленовых горелок сопровождали нас, словно вспышки фотоблицев. На улице стоял бело-голубой полицейский автомобиль. Водитель отсутствовал: он беседовал с Анхелем.

Глава 26

Для мексиканских музыкантов площадь Гарибальди – все равно что Галапагосский архипелаг для дикой фауны. Даже за полночь она заполнена людьми, а в разных ее местах выступают две-три дюжины ансамблей, играющих и исполняющих песни. Здесь нет ни поп-, ни рок-, ни соул-, ни панк-музыки. Не услышишь здесь песен ни Элвиса, ни «Битлз», ни Элтона Джона[54]54
  Время действия трилогии – 1983 год.


[Закрыть]. Здесь играют только мексиканскую музыку, а если кому не нравится – тот может идти куда-нибудь в другое место.

– Я до этого бывал здесь только утром. Даже представления не имел, что тут творится. Фантастика. – Это говорил Генри Типтри, когда мы проходили мимо группы музыкантов в серапе и сомбреро. Они пели «Жизнь ничего не стоит в Гуанахуато». Типтри остановился на короткое время послушать их. – Место, не испорченное туристами. Здесь почти одни мексиканцы.

– Это то, что нам нужно, – пояснил ему я. – Тусклое освещение, много народу, шумно.

Я еще про запах не сказал. Попав в западню среди гор, неподвижный воздух, смешанный с выхлопными газами и дымом костров и жаровен, придавил собой город, раздражал нос и щипал глаза.

– Я не работаю против тебя, Сэмсон, – неожиданно произнес Генри Типтри.

– Ну, раз ты так говоришь…

Типтри остановился, чтобы осмотреть площадь. Музыка шла со всех направлений, но эффект производила скорее полифонии, чем диссонанса. Или просто я начал привыкать к хаосу?

Типтри все продолжал осматривать площадь, поглаживая свои усики, которые, казалось, совсем не росли. Потом заговорил в той доверительной манере, к которой люди прибегают, чтобы показать собственную значимость.

– Ты должен понимать, что успех операции измеряется тем, сумеем ли мы доставить нашего человека в Лондон. Ничто прочее во внимание не примут. Вот почему Центр настаивает, чтобы мы действовали правильно.

– Все мы этого хотим, – сказал я. – Только вот кто его знает – что такое правильно?

– Ты еще и философ, – буркнул Типтри.

– Тут невольно станешь философом, – заметил я ему, – особенно когда Центр взгреет тебя несколько раз за чужие ляпы.

– Центр утвердил меня ответственным за проведение операции, – довел до моего сведения Типтри, – и я хочу, чтобы это было понято, прежде чем мы приступим к дальнейшим шагам. Штиннеса повезешь в Лондон ты, но, пока мы здесь, будем действовать по-моему.

– Ладно, ты ответственный, – пришлось согласиться мне.

Кто же поставил этого идиота ответственным? Дики? Брет? Морган? Пожалуй, Морган. Типтри, похоже, в очень хороших отношениях с Морганом, этим прислужником ГД. Морган вполне мог подсунуть ГД, воспользовавшись состоянием того, бумажку на подпись.

Типтри взглянул на меня с подозрением. Он знал, что мое столь легко данное согласие на его верховодство ничего не стоит или стоит совсем мало. Я не собираюсь рисковать головой, получая приказы ученика. Типтри остановился послушать другой ансамбль. Они пели песню о человеке, потерявшем покой из-за девушки из Веракруса. Музыкантов освещала ацетиленовая лампа, шипевшая у их ног. Основной солист – очень пожилой мужчина с морщинистым, как грецкий орех, лицом и усиками «bandido» – обладал красивым басом и пел с большим чувством. Все мексиканцы – натуры страстные, чувствительные, поэтому любовь – и революция – для них превыше всего, но только на несколько минут и время от времени.

– Что вы там решили насчет денег? – осведомился я.

Краем глаза я видел, что Типтри наблюдает за мной и сейчас думает, как бы мне ответить.

– Миссис Фолькман встретится с нами в банке, – наконец выбрал он вариант ответа. – Штиннес хочет, чтобы деньги были выплачены ей.

Мне стоило огромных усилий не сорваться и не закричать на него. Этот идиот больше информирует Зену, чем меня. И я очень спокойно произнес:

– А какой банк открыт на Гарибальди в такое время?

– А, значит, есть вещи, о которых и ты не знаешь, а, Сэмсон?

Он повел меня в расположенную поблизости pulquería, где даже бармен был, похоже, пьян. В пулькерии стоял запах перебродившего сока maguey, напоминавший запах испорченного орехового масла, но этот напиток был самым дешевым средством забыться. Как и в прочих такого рода барах, народу здесь было полно. Пробравшись в дальний конец бара, Типтри открыл дверь и придержал ее для меня. Я последовал за ним по узкому коридору, потом Типтри начал подниматься по крутой и скрипучей деревянной лестнице.

– Подожди минуту, – окликнул я его и остановился в самом низу, чтобы оглядеться. Коридор вел к черному ходу во двор и в туалет и освещался единственной лампочкой без абажура. – Куда мы идем? – Мой вопрос гулко прозвучал в пустом коридоре. Посетители в баре так шумели, что сюда почти не доносилась музыка с площади Гарибальди. Мне очень многое не нравилось в этом заведении. – Я же договорился со Штиннесом встретиться на площади, – недовольно произнес я.

– Спокойно, не нервничай, – сказал Типтри. – План изменен. Штиннес об этом знает. – Он улыбнулся, чтобы успокоить меня, но меня это лишний раз убедило, какой же это самонадеянный идиот. Он прекрасно понимал, что меня эта новость не могла не возмутить до глубины души, как и активное участие Зены в наших делах. – Все улажено.

Я пощупал ручку револьвера, чтобы еще раз удостовериться в его наличии, и пошел за Типтри по узкой лестнице. Я никогда не любил такие места-ловушки, а уж для таких операций – тем более. Узкая лестница и широкая площадка наверху – в таком месте один человек с хорошим пистолетом может смело выходить против целой армии.

Типтри остановился на первой площадке. Света было вполне достаточно, чтобы различить, что дверь, находящаяся здесь, совсем новая. Больше ничего нового по виду я пока что не видел. Типтри нажал на звонок. На уровне итонского галстука Типтри открылось окошечко, но Типтри нагнулся и прошептал что-то. В результате послышался шум хорошо смазанных засовов.

– Не нравятся мне эти сюрпризы, – сказал я Типтри. – Я договорился со Штиннесом встретиться на площади.

– Я известил его, – ответил Типтри. – Он придет сюда. На этой площади до черта народу.

Дверь открыл худощавый мальчишка-мексиканец в соломенной шляпе с загнутыми на ковбойский манер полями. Я обратил внимание, что дверь сделана со стальным листом внутри. За спиной мальчишки стоял еще один, внимательно смотревший на нас. Типтри он узнал и кивнул ему.

– Вот это и есть банк, – объявил мне Типтри.

Мы очутились в большой комнате с окнами на площадь, но жалюзи были опущены. Узорчатыми викторианскими обоями и медными бра на стенах комната напоминала салун на Диком Западе прошлого века. Трое похожих друг на друга мужчин сидели за похожими один на другой столами. На них были белые рубашки с длинными рукавами, черные брюки, черные галстуки и черные, до блеска начищенные ботинки – униформа, которую носят во всем мире люди, допущенные к обращению с деньгами. Каждый был экипирован несколькими гроссбухами, блокнотом для записей, японским калькулятором и маленьким сейфом. Через полуоткрытую дверь я видел еще одну комнату, где сидели машинистки за машинками с длинными каретками.

– Это обменный пункт валюты, – заключил я вслух.

– Тут работают три брата, партнеры. Они когда-то владели компанией, занимавшейся предоставлением ссуд. Там тоже с удовольствием меняли деньги, но когда правительство национализировало все банки, открылись более широкие горизонты.

– Это легальный банк? – поинтересовался я.

– Если быть предельно точным, то не вполне легальный и совсем не банк, – объяснил мне Типтри. – Но нам это подходит. Я провел много времени в Мексике, Сэмсон, и знаю, как тут делаются дела.

Я взглянул на пожилого человека, сидевшего с ружьем на коленях, потом пригляделся к мальчишкам: они были явно родственниками. Так что, возможно, мы пришли в семейное предприятие.

Типтри поздоровался с Зеной. Она сидела тут же на деревянной скамейке и кивнула нам обоим. Несмотря на жару, она оделась в льняной костюм с парижскими ярлыками, а ее макияж и туфли на низких каблуках выдавали в ней человека, собравшегося в путешествие. Никаких признаков присутствия Вернера я не обнаружил.

– И вот здесь и находятся деньги? – спросил я.

Типтри улыбнулся, услышав сомнение в моем голосе.

– Пусть внешний вид заведения тебя не смущает. Четверть миллиона долларов – это семечки для этих людей, Сэмсон. Они через час могут выложить десять миллионов в любой мировой валюте.

– Вижу, ты здорово проработал этот вопрос.

– Ты – наши мускулы, а я – мозг, – заявил мне Типтри, даже не пытаясь придать своей фразе подобие шутки.

Типтри вежливо, в британском духе обменялся приветствиями с одним из партнеров и представил ему меня. Старшего из партнеров звали Пепе. Это был человек с мягкой манерой говорить, седовласый, с лицом, побитым оспой, и полным карманом ручек и карандашей. Типтри сообщил ему, что Зена и есть тот человек, которому нужно выдать деньги. Я взглянул на Зену, она улыбнулась.

Когда дело дошло до отсчета денег, Зена встала и подошла к столу, чтобы понаблюдать за человеком, выкладывавшим на стол стодолларовые банкноты. Я тоже подошел посмотреть. Это были пачки по двести пятьдесят банкнот в каждой. Каждая была стянута красным резиновым кольцом и снабжена листочком с надписью «$25,000». Всего таких пачек насчитывалось десять.

В другом банке и в другом городе деньги скорее всего просто передали бы через стол – и все. Но это был Мехико, и в здешних людях жило недоверие, которое крестьяне испытывают к банковским работникам. Все пачки пришлось пересчитать, купюра за купюрой. Операция заняла с десяток минут.

Когда подсчет закончился, Пепе достал из шкафа картонную коробку для денег. Шкаф изобиловал коробками всех размеров и форм. На данной коробке было написано: «Филе анчоуса 50 банок по 2 унции». Я подумал, кому это, интересно, первому в голову пришло, что пятьдесят баночек анчоусов занимают столько же места, сколько и четверть миллиона долларов. Или наоборот.

Возможно, мне следовало обратить большее внимание на нервозность Пепе и некоторую неуклюжесть в обращении с деньгами, но я был сильно поглощен мыслью о том, что Зена исчезнет с деньгами до прибытия Штиннеса. Я посмотрел на свои часы, потом на стенные. Штиннес опаздывал. Что-то пошло не так. Вся моя профессиональная интуиция велела мне уходить отсюда, и немедленно. Но я медлил.

Пока Пепе обклеивал лентой коробку, Зена подошла к окну. Она приподняла край жалюзи и посмотрела на улицу, а в это время Пепе велел мне и Типтри положить руки за голову.

– Извините, – сказал Пепе, бледное и разом изменившееся лицо которого со щетиной будущей бородки выглядело глубоко несчастным. – Я просто делаю то, что мне велели.

Типтри, несмотря на его прекрасный испанский, не понял вежливого инструктажа Пепе.

– Руки за голову, – перевел я ему. – Делай, как он говорит. – Но даже и тогда, мне показалось, Типтри ничего не понял, а только увидел, что я положил руки за голову. – Кто-то пришел сюда раньше нас.

– Твои друзья? – предположил Типтри, обводя взглядом комнату.

– Если бы, – ответил я.

Но мне некогда было заниматься словопрениями с Типтри по поводу его дурацких подозрений. Моя голова была занята мыслями о роли старика с ружьем в этом деле и вооружены ли подростки.

Зена тоже заложила руки за голову. Ей велели отойти от окна, чтобы никто с улицы случайно не увидел ее силуэта.

– Что происходит? – спросила Зена.

В этот момент из соседней комнаты вышел крепкий человек в темном. Рядом с ним вышагивал мексиканский паренек с пистолетом-пулеметом в руках. Мне всегда не нравились пистолеты-пулеметы. Особенно дешевые – как этот. Неверное движение – и готов. Это все равно что обзывать садовника со шлангом в руке и надеяться остаться сухим. Я присмотрелся к оружию. Это был чешский пистолет-пулемет 25-й модели, того времени, когда их еще не перевели на советский калибр. Старое, дешевое оружие, но парню нравилось размахивать им, и металлический приклад он сложил вперед, чтобы легче было это делать.

Я узнал этого человека в темном, помнил его еще с той ночи в доме Бидермана. Это был компаньон Штиннеса, называвший себя Павлом Москвиным, пятидесятилетний здоровяк с короткой стрижкой и статью вышибалы долгов.

– Ты, – обратился он ко мне на своем отвратительном немецком, – скажи своим друзьям, пусть они знают, что с ними ничего не случится, если будут себя вести, как им скажут.

– А что все это значит? – поинтересовался я.

Он посмотрел на меня, но не ответил.

– Скажи им, – потребовал он.

Зена и Типтри и сами все слышали. Типтри спросил меня:

– Это твоя работа, Сэмсон?

– Не будь таким дураком, – ответил я. – Это бригада КГБ. Они ждут Штиннеса. Если мы будем вести себя хорошо, то нас отпустят.

– А что они собираются сделать? – спросил Типтри. – Они хотят убить его?

Я пожал плечами. Нам оставалось только ждать. Зазвенел дверной звонок, и Москвин кивнул Пепе, чтобы тот открыл окошечко в двери. Пепе открыл и после минутного перешептывания через окошко сообщил, что это женщина, которая хочет поменять доллары США на мексиканские деньги.

– Ты ее знаешь в лицо? – спросил его Москвин.

– К нам приходит столько народу менять деньги: официанты, прислуга отелей, служащие магазинов. Не могу сказать, через эту дырку много не увидишь.

– Скажи ей, чтобы пришла завтра. Скажи, что деньги кончились.

Испанский Москвина был еще хуже немецкого. Чтобы с такими способностями к языкам получить работу в ведомстве, работающем с заграницей, надо иметь крепкие партийные позиции.

Пепе разделался с женщиной, и все мы занялись ожиданием – занятием крайне нервным. Москвин подготовился хорошо. И место что надо. У него все доказательства налицо, чтобы повязать Штиннеса. Да и доллары он тоже приберет. Для КГБ нет ничего приятнее, чем лишний раз ткнуть нас носом в грязь. Я клял про себя Типтри последними словами за изменение места встречи. Там, на темной, переполненной народом площади Москвину это так просто не удалось бы.

Я бросил взгляд на Пепе. Он занят в таком бизнесе, что невозможно было бы предполагать его связь с коммунистами. Вероятнее всего, КГБ установил наблюдение за Типтри, когда он пришел сюда договариваться насчет денег.

В такой ситуации до всего надо было доходить головой. Я предположил, что старик с ружьем просто охранник этого банка, очень уж он не походил на крепкого малого, каких предпочел бы Москвин. Из того, как он держал свою двустволку, я понял, что Москвин разрядил ее. Подавленные лица двух подростков и зависть, с которой они взирали на пистолет-пулемет, убедили меня, что сами они не вооружены. Со стариком и мальчишками я бы разобрался, с Москвиным, возможно, тоже, но вот пистолет-пулемет перевешивал баланс сил не в мою сторону.

Я продолжал держать руки за головой и старался выглядеть напуганным. Это было нетрудно, особенно когда я видел, как парень размахивает пистолетом-пулеметом и любовно поглаживает спусковой крючок.

– Всем оставаться на местах и соблюдать тишину и спокойствие, – предупредил нас Москвин уже не в первый раз, то и дело поглядывая на часы. – К окнам не приближаться.

Пепе сделал безобидное движение, чтобы достать из кармана носовой платок. Москвин рассвирепел и ударил его в спину так, что тот опустился на колени.

– Следующий, кто двинется без разрешения, будет застрелен, – пообещал Москвин и с ненавистью пнул Пепе ногой. Похоже, их было только двое и вместе они до этого не работали. Стало быть, пистолет-пулемет и что-нибудь у Москвина в кармане. Одному против них – шансов мало. Я осмотрел комнату, пытаясь решить, что делать, когда позвонит Штиннес. Они вынуждены будут открыть дверь, иначе он останется под защитой бронированной двери. Интересно, нет ли у них кого внизу, в баре. Или на улице – в ожидании прихода Штиннеса. В переполненном баре легко затеряться, остаться незамеченным.

Я оглядел трех партнеров-владельцев, трех охранников и двух женщин-сотрудниц, которых привели сюда из соседней комнаты. Все держали руки за головой, и у всех на лице было написано выражение бесконечного терпения и бесстрастности, чем люди в Латинской Америке решительно отличаются от латинских народов Европы.

Во время этих размышлений я и услышал, как внизу хлопнули дверью. При обычных обстоятельствах никто и не услышал бы шагов на лестнице, но сейчас обстоятельства были отнюдь не обычными, нервы у всех были напряжены до предела.

Парень с пистолетом-пулеметом передернул затвор и вскинул оружие, приготовившись к стрельбе. Звука передергиваемого затвора оказалось достаточно, чтобы в голове у Зены что-то замкнуло.

– Вы же обещали! – закричала она. – Вы обещали оставить его живым и невредимым!

Она кричала, а Москвин улыбался и даже головы не повернул в ее сторону. Вот, стало быть, как оно все обстояло. Москвин следил за всей операцией через Зену. Она, конечно, не имела никакого отношения к КГБ. И не надо было задаваться вопросом, что она от этого имела. Коробку с деньгами. Отлично, Москвин. Но если за всем этим не стоит Фиона, я готов съесть на спор все эти доллары, купюру за купюрой.

Мы услышали, как шаги затихли на верхней площадке.

– Вы обещали, – уже тише говорила Зена. Речь ее от эмоционального перенапряжения потеряла связность. – Я люблю его. Я говорила же вам, – повторяла она, потом затихла, видя, что Москвина ничто не трогает. Лицо ее стало мертвенно-бледным, и этого не мог скрыть даже яркий макияж.

Ни Москвин, ни его человек с пистолетом-пулеметом не обращали на нее никакого внимания. Их взгляды приковала к себе дверь, через которую вот-вот должен был войти Штиннес.

Всегда есть ничтожная возможность, лежащая за пределами вероятного. Чего я не мог предположить – так это что Зена влюбится в Штиннеса. В этой запутанной личности существовало романтическое начало, жила в ней и мелочная честность, которая заставляла ее записывать каждую разбитую чашку. Зена допускала, что Штиннеса можно предать, но не убивать.

Не обращая внимания на пистолет-пулемет, Зена молнией метнулась к парню, налетела на него, работая ногами и ногтями. Зена разлетелась так, что оба ударились о стену, парень едва не свалился. Пытаясь защититься от ее ногтей, парень выронил пистолет-пулемет. Раздался оглушительный выстрел: от удара об пол оружие выстрелило. Зена уже вонзила ногти в лицо парню, тот кричал, чтобы она остановилась. По его голосу было слышно, что он напуган. Вдохновленная первым успехом, Зена оставила в покое его лицо и вцепилась в его длинные волосы, пытаясь ударить парня головой об острый угол шкафа.

Если бы Москвин успел выхватить пистолет или поднять пистолет-пулемет, то смог бы восстановить контроль над ситуацией. Но он пустил в ход кулачищи. Это был рефлекс человека, который за свою жизнь привык пользоваться своим весом в прямом и переносном смысле. Он нанес хрупкой Зене сильный удар по почкам, а левой рукой ударил ее в голову.

Зена упала, раскинув руки, и Москвин не удержался, чтобы не ударить ее и ногой. На это ушло время. У меня было время, чтобы сориентироваться и засунуть пистолет обратно за пояс, потому что я увидел, как Типтри выхватил из кармана маленький «браунинг», а затем с завидной быстротой сделал два выстрела в Москвина. Первая пуля ушла в «молоко» и, отрикошетив, попала в пишущую машинку в соседней комнате, но вторая вошла Москвину в ногу. Москвин оставил Зену и закричал. Я и раньше считал его любителем, но теперь он продемонстрировал это наглядно. Непрофессионал действует эффективно, пока ему идет игра. Сейчас же, оказавшись раненным, Москвин утратил всякий интерес к проблеме убийства Штиннеса, забыл о деньгах, ему стало все равно, что там с этим парнем, у которого лицо разодрано в кровь ногтями Зены и голова ранена ударом об угол шкафа. Он даже потерял интерес к пистолету-пулемету, валявшемуся на полу.

Мексиканцы продолжали оставаться спокойными, они по-прежнему хранили бесстрастное выражение лица и держали руки за головой. Я тоже поднял руки за голову. Сейчас не было никакого смысла быть убитым. Но сделал кое-какие приготовления на случай последующего развития событий и, подавшись бочком-бочком, поставил ногу на пистолет-автомат. В такой игре – это козырная карта.

Москвин повалился на стул и зажал ладонью рану, из которой обильно лилась кровь. Сейчас его интересовала только рана. Он зажимал ее ладонями, подвывая от боли. Рана, возможно, не была такой уж серьезной, но он испугался. Может быть, он убедил себя, что умирает. Даже на людей, привыкших к виду чужой крови, капля собственной может оказывать сильнейшее воздействие.