Текст книги ""Фантастика 2026-151". Компиялция. Книги 1-32 (СИ)"

Автор книги: Мамлеева Наталья

Соавторы: Евгений Аверьянов,Сергей Тамбовский
сообщить о нарушении

Текущая страница: 97 (всего у книги 347 страниц)

Глава 2. Мирная жизнь

Возвращение к мирной жизни, 1982 год, ИППАН

Маме я так и не сподобился позвонить из своего колхоза, совсем из головы вылетело в связи с круговертью событий. Но она так обрадовалась моему возвращению, что и не вспомнила этот момент.

– Иди мыться, а потом есть – сказала она мне, – я окрошку сделала.

– Есть идти мыться, – взял под козырёк я, – а окрошка из своего кваса или из казённого?

– Из своего конечно, – обиделась она, – тот, что в бочках, слишком сладкий для окрошки.

– Да, – вспомнил я, – нам же деньги заплатили за работу.

– И сколько сейчас в колхозах платят? – спросила она.

– Тыщу, – уполовинил я свой заработок, неподконтрольные денежные средства никогда ведь не помешают, – вот, – и я выложил на стол двадцать зелёненьких полтинников с портретом Ильича в овале.

– Ничего себе, – ответила потрясенная мама, – я столько и за полгода не заработаю.

– Денежная шабашка подвернулась, дорогу мы чинили, – объяснил я, – вот и получили немного побольше. А так-то все остальные ста рублями ограничились.

– Ну ты добытчик, – расцвела мама, – можешь распоряжаться этими деньгами, как хочешь.

– Совместно решим, что с ними делать, – ответил я и ушёл в ванную.

* * *

А наутро я честно сел на шестидесятый автобус и отправился в свой родной уже ИППАН имени академика Семёнова-Ляхова, вот такая сложная фамилия была у нашего большого босса. И сразу попал с корабля на бал. В смысле из колхоза на комсомольское собрание, посвященное неблаговидному поступку одного нашего коллеги, Вити-Витюни, техника из нашего же отдела. Я его всего пару раз видел, в своём синем халате он либо сидел и ковырялся во внутренностях какого-нибудь прибора, либо стоял у стеллажей с запчастями и подбирал комплектующие. Ничем он мне не запомнился, кроме унылой физиономии и синего халата.

– Сегодня у нас собрание комсомольского актива отдела 410, – сказал комсорг по фамилии Ишаченков. – По экстраординарному поводу – Виктор Бабичев сам всё расскажет, по какому.

Витя встал, уныло посмотрел на комсомольский коллектив и сказал:

– Да чего рассказывать, наверно и так все знают…

– Я, я не знаю, – подал я голос с заднего ряда стульев.

– Да, не все знают, так что давай уж, освети вопрос, – строго указал ему Ишаченков.

– Меня задержали дружинники на радиорынке, – всё так же уныло продолжил Витя и впал в ступор.

– Ты в час по чайной ложке-то не выдавай информацию, давай уже быстрее, – подстегнул его Ишаченков. – За что задержали, какое обвинение предъявили?

– Задержали за торговлю радиодеталями, – продолжил Витя, озираясь по сторонам, – детали я взял здесь вот, на этом стеллаже, – и он махнул рукой куда-то назад.

– Статью какую-то тебе пришили? – спросил Аскольд, сидевший тут в сторонке.

– Не, – мотнул головой Витя, – стоимость деталей не дотягивает до статьи. Только телегу на работу составили.

– И зачем же ты взялся торговать украденными радиодеталями? – сдвинул брови Ишаченков.

– Ну как зачем… жить-то на что-то надо, – резонно ответил ему Витя, – а на сто рублей зарплаты не очень-то проживёшь.

– Хм… – подал голос Бессмертнов, он хоть и вышел из комсомольского возраста, но всё равно присутствовал в виде приглашённой звезды, – наверно надо было лучше работать и продвигаться по служебной лестнице, если тебе денег мало. А не шарить по нашим стеллажам.

– Кстати, – высказал на удивление деловую мысль Ишаченков, – не имеет ли смысл ограничить свободный доступ к радиодеталям? Чтобы соблазнов не было.

– Мы подумаем над этим, – отозвался Бессмертнов, – а сейчас пусть Бабичев сам охарактеризует своё поведение.

– Да чего уж тут характеризовать, – сказал тот с совсем уже потерянным видом, – нехорошеее у меня поведение было.

– И как оно согласуется с твоим комсомольским статусом, расскажешь? – потянул одеяло в свою сторону комсорг.

– Ну как оно согласуется… никак, наверно, не согласуется, – вздохнул Витя.

– Товарищи, какие будут предложения? – перешёл к резюмирующей стадии Ишаченков. – Поактивнее, пожалуйста, участвуйте в собрании.

– Предлагаю исключить его из рядов ВЛКСМ, – выскочил бойкий программист Мишель, – потому что комсомольцы не могут воровать радиодетали.

– Ещё предложения есть? – потребовал комсорг, но чисто для галочки, тут и так всё понятно было. – Нет больше предложений… тогда ставлю на голосование вопрос об исключении Бабичева из рядов Всесоюзного Ленинского коммунистического союза молодёжи, – поименовал он эту контору полностью. – Кто за, прошу поднять руки.

Подняли все, кроме меня.

– А ты чего, Камак? – обратился комсорг ко мне.

– Я воздержусь, – ответил я, – не хочется портить жизнь парню.

– Тогда, значит, двадцатью семью голосами за при одном воздержавшемся собрание приняло решение об исключении Бабичева из комсомола. Все свободны… а ты, Виктор, пойдёшь со мной в комитет комсомола. В институтский для начала.

А через полчасика после экзекуции над Витюней по внутреннему телефону меня вызвал в свой кабинет Наумыч. Лифты в нашем корпусе ещё не успели наладить, так что побрёл по узкой винтовой лесенке. На втором этаже пересёкся с Пашей-киноманом, он там стоял на площадке перед лифтом и курил, одновременно читая какой-то журнал на английском.

– Хай, дьюд, – протянул я ему руку, – как проходит адаптация к мирной жизни?

– Да всё путём, Камак, – пожал он мне руку, – думаю вот, куда бы заработанное бабло пристроить…

– Надумаешь, дай мне знать – может, объединим усилия, – и я двинулся далее.

Третий этаж занимали начальственные кабинеты и бухгалтерия, четвёртый и пятый я пока не очень понял, что из себя представляют, а на шестом, предпоследнем, обосновались начальники средней руки. Типа вот нашего Семён-Наумыча. Ну и плюс какие-то гидрофизические лаборатории в самом конце коридора имели место. Дверь с надписью «Начальник отдела №410» была слева где-то посередине.

– Можно? – постучался я в неё, изнутри раздалось мощное «заходи, не бойся», я и зашёл.

Наумыч сидел в кресле, развалившись в весьма свободной позе, одну ногу при этом он закинул на низенький подоконник.

– Аааа, пришёл наконец, – с кислой миной сказал он, ногу при этом таки спустил с подоконника, но общую вальяжность позы не утратил. – Садись, побеседуем.

Я скромно сел на краешек простого венского стула и приготовился слушать.

– Как вживаешься в коллектив? – спросил он для затравки.

– Да без особенных проблем, – отвечал я, – люди хорошие, работа интересная, чего ещё желать?

– Про деньги не упомянул, – отметил прокол в моём выступлении Наумыч, – третьим пунктом тут обычно идёт «зарплата достойная».

– Верно, – не стал спорить я, – деньги это дело важное, но наживное.

И я, видя, как он открывает рот, чтобы перейти к главному пункту беседы, из-за которогособственно меня и вызывали, решил перехватить инициативу.

– Вот про деньги я и хотел поговорить с вами, Семён Наумыч.

– Да ну? – изумился тот, – без года неделю работаешь, а уже прибавку хочешь просить?

– Ненене, – тут же притормозил его я, – никаких прибавок, речь будет про дополнительный заработок всего нашего отдела… ну и меня в том числе, как сотрудника.

Наумыч заёрзал, решая, стоит ли сначала выложить свои карты, а потом посмотреть на мои, или наоборот. И решил дать мне слово.

– Я слушаю, – сказал он, вытащив из пачки сигарету, – рассказывай, что придумал.

– Семён Наумыч, – начал я издалека, – вы деловой человек, это сразу видно. На дворе конец двадцатого века, скоро по моим скромным прикидкам начнутся радикальные перемены во всех сферах нашей жизни… а в экономике в первую очередь.

– Это с чего такие выводы? – хитро прищурился он на меня.

– Самый простейший функциональный анализ, – выдал я умную фразу, – в нашей стране в среднем раз в 20 лет происходят крутые перемены. После 17 года это было в конце 30-х… ну сами наверно знаете, что там творилось, а следом война, в одной связке можно их считать. Потом хрущевские времена, которые закончились в 64 году очередными новациями. Плюсуем к этому 20 лет – получаем настоящее время плюс-минус лапоть…

– Ну допустим, – Наумыч затушил окурок в пепельнице и тут же прикурил вторую сигарету, – хотя определённая натяжка тут всё же есть. И что дальше?

– А дальше то, что в нашу жизнь вот-вот начнут (если уже не начали) проникать элементы рыночного хозяйствования. Хозрасчёт, кстати, и самофинансирование, которые не слишком успешно пытался внедрить товарищ Косыгин, это из той же оперы, из рыночной… только слегка в смягчённом варианте.

– Да это я уже понял, – буркнул он, – заканчивай теоретизирование и переходи к практике, у меня времени мало, – и он выразительно посмотрел на наручные часы.

– Ок, – быстро согласился я, – время деньги. Наступает эпоха компьютерных развлечений, вы наверно и сами видели игральные автоматы, которые стоят в фойе кинотеатров.

– Ну видел, и что?

– Это бездарные и сляпанные на живую нитку поделки, лично я, не сходя с этого места, могу предложить с десяток идей, как их сделать лучше и привлекательнее.

– Хотя бы парочку предложи для начала, – отвечал Наумыч.

– Вот, – и я вытащил из нагрудного кармана сложенный вчетверо листок, – тут пять идей написано, начиная от Тетриса и заканчивая Бюрократом. Программа под Тетрис у меня вчерне написана, отладка займёт неделю, не больше, остальные игры я готов предоставить в течение месяца.

– И что мы будем с ними делать, с этими игрушками? – спросил Наумыч, тупо вглядываясь в мои самодельные рисуночки.

– Так продавать, Семён Наумыч, продавать – для начала можно смастерить несколько опытных образцов и навзначай продемонстрировать их заинтересованным лицам… тому же директору и его замам, например… а ещё лучше кому-то более высокопоставленному из столицы… а там уже как фишка ляжет. У нас очень большое опытное производство, и оно по моим скромным прикидкам занято дай бог на треть.

– Ладно, я понял, – пробурчал Наумыч, откладывая листочки в сторону, – у тебя всё?

– Никоим образом, – помотал головой я, – ещё я готов смастерить радиотелефон, который без проводов будет… ну чтобы можно было свободно ходить с трубкой по помещению. И вдобавок вчерне у меня готова принципиальная схема персонального компьютера для широких слоёв населения.

– А что, их у нас нет, этих персональных компьютеров? – парировал Наумыч, – те же ДВКшки чем не персоналки?

– Слишком большие и неудобные, – отвечал я, – и система команд у них ДЭКовская, тупиковая ветвь – надо ж чтобы Эй-Би-Эмовская была, это сейчас мировой тренд. И мониторы громоздкие и дорогие, гораздо проще выводить информацию на обычный телевизор.

– Хорошо, – с некоторой натугой согласился Наумыч, – я подумаю над этим… а сейчас у меня встреча.

Я было повернулся к выходу, как он вспомнил, зачем звал меня и тормознул со словами:

– Стой, самое главное забыл. К Нине больше не подходи, ближе, чем на три метра не подходи, а не то хуже будет.

– Слушаюсь, товарищ завотделом! Разрешите исполнять, товарищ завотделом?

Глава 3. Погорелый театр

82 год, ИППАН, высокая комиссия

Я сидел в своей экранке, чтобы не светить посторонние занятия, и тихо-спокойно доводил до ума радиотелефон собственной конструкции. Из времён своей первой жизни я вытащил частоты, на которых они там функционировали, вообще-то три диапазона были выделены, но я ограничился первым, 31–40 Мгц. Набора микросхем с Алиэкспресс тут конечно обеспечить никак нельзя было, обошёлся подручными средствами… действовать приходилось методом проб и ошибок, никак оно не желало взять и начать бесперебойную работу.

И тут вдруг открылась железная дверь (я её на кремальеру не стал запирать, всё равно посередине дня сюда почти никто не совался) и в помещение вошло человек пять, по виду явно большие начальники. Среди них был и Наумыч с Бессмертновым. Я молча встал и вытянул руки по швам, готовясь к разного рода неприятностям.

– А это у нас так называемая «экранная комната», – разливался тем временем соловьём Бессмертнов, – здесь стоят ЭВМ, управляющие экспериментами в бункере. Толстые железные стены для того, чтобы устранить электромагнитные наводки на электронную технику. В этом вот углу – ЭВМ среднего класса типа СМ-4, в том – микро-ЭВМ ДВК-2 и Электроника-60. Связь с бункером осуществляется с помощью модулей КАМАК, они в этих двух крейтах расположены, – и он очертил руками нужные устройства.

– А это кто? – указывая на меня, спросил главный, лысый, как колено, мужчина весьма преклонного возраста.

– Это Пётр Балашов, младший научный сотрудник, который обеспечивает бесперебойную работу компьютеров, – нашёлся Бессмертнов.

– А это у него что? – продолжил допрос старший, указывая на расхристанные внутренности будущего радиотелефона.

– Ээээ, – запнулся завлаб, разглядывая то же самое, но я ему сразу же помог:

– Это новая разработка нашего отдела – радиотелефон для оперативной связи с бункером… ну или с другими нужными людьми в пределах нашего корпуса.

– И ээээ, – заинтересовался начальник, – он что, уже работает?

– В общих чертах да, – осторожно ответил я, – вот эта трубка в принципе собрана (я взял в руки расхристанную плату с приделанными к ней кнопочным набирателем, динамиком и микрофоном), с неё можно позвонить на любой городской телефон.

– Ну-ка, ну-ка, – начальник взял в руки этот ужас и шесть раз нажал на кнопки, потом прислушался и из динамика явственно раздалось «алло». – Действительно работает, эээ, как уж вас?

– Балашов, – повторил я, – Петя я.

– Нужное изобретение… Семён Наумыч, не дайте пропасть молодому таланту, – обернулся он к завотделом.

Тот коротко ответил, что будет исполнено, и они все вместе проследовали куда-то ещё дальше. А через десять минут в экранку вернулся Бессмертнов и сначала отругал меня, что занимаюсь чёрт знает чем, а потом внимательно рассмотрел моё творчество.

– Частота какая? – спросил он.

– 35 мегагерц, – ответил я.

– Микросхемы где брал?

– Так на стеллаже же в конце антресолей… они там свободно лежат.

– А кнопочки с микрофоном?

– Это мои личные, – признался я, – на радиорынке купил.

– Другие, значит, казённое добро на рынок тащат продавать, а ты свои деньги в наш институт вкладываешь? – недобро прищурился он.

– Получается так, – вздохнул я. – Таким уродился уж.

– Ладно, продолжай, чего уж там, – махнул рукой он, – приведи это в божеский вид и сделай два экземпляра. Сколько времени понадобится?

– Неделю, Александр Сергеич, – ответил я, – если мешать не будут. А кто приходил-то?

– В лицо надо знать таких людей, – укорил он меня, – Александров это был, президент Академии наук.

– А второй, который сзади него стоял?

– А это Капица, тот, что Очевидное-невероятное ведёт, – сообщил мне Бессмертнов и скрылся с глаз долой.

Физрук

Вечером мать опять пришла домой с красными глазами. Я вздохнул и приступил к расспросам.

– Это снова он? Физрук в смысле? – спросил я у неё.

– Да, сыночек, опять он приставал, – призналась она, – не знаю уж, что и делать.

– Директору или там завучу говорила?

– Знают они всё, но молчат… сор из избы наверно не хотят выгребать.

– Так, – побарабанил я пальцами по кухонному столу, – где живёт этот хрен, знаешь?

– Знаю, конечно, а зачем тебе?

– Поговорю для начала…

– Может не надо, сыночек? Он здоровый мужик, метр девяносто ростом…

– Ничего, и до таких длинных иногда доходят нужные аргументы, – отговорился я, – так где, говоришь, он живёт-то?

– На нашей улице в том конце, который в парк упирается.

– Это в первом доме что ли? Козырное место, там, говорят, одни начальники проживают. А квартира какая?

– Двенадцатая, – еле слышно ответила мама, – я его учётную карточку видела.

– Ну и отлично, пойду подышу свежим воздухом, – сказал я, обулся в кроссовки кимровской обувной фабрики (пришла мысль, что надо бы гардероб обновить, деньги-то есть) и скатился по широкой лестнице во двор.

Что мне нравится в сталинском жилье, так это просторные лестницы и необъятные лестничные площадки. И еще высота в три метра и больше. У физрука по имени Владлен Игоревич (родители что ли пламенными большевиками у него были) был как раз такой домик, сданный в эксплуатацию в туманных тридцатых годах. Эпоха, конечно, была жуткая, нравы в обществе те ещё и атмосфера мерзопакостная, но строить эти ребята умели – и через пятьдесят лет всё стоит и радует глаз. С колоннами, баллюстрадами, эркерами и пилястрами, короче говоря, со всем тем, что порезал под корень Никита Сергеич на рубеже шестидесятых годов.

Так, двенадцатая квартира это, очевидно, в первом подъезде – ладно ещё, что в этом времени домофонов пока не наставили. Поднимаемся на третий этаж и звоним в дверь направо.

– Кто там ещё? – раздался изнутри зычный голос.

– Мне бы Владлена Игоревича, – ответил я максимально спокойным тоном.

Петли у этой двери не смазывали очень давно, поэтому открылась она со страшным скрипом. Внутри был действительно рослый гражданин с неприятной даже на первый взляд физиономией.

– Ну я Владлен, а ты кто?

– Петя, – спокойно ответил я, – Балашов моя фамилия.

– Родственник Клавдии Николаевны что ли?

– Ага, сын. Разговор есть.

– Ну заходи, – посторонился он.

– Не, – помотал головой я, – лучше прогуляемся – погода хорошая, чего в помещении вопросы решать?

– Щас я выйду, – буркнул он и закрыл дверь, а я спустился вниз и сел на пустую лавочку у подъезда.

Игоревич появился очень быстро, одетый в спортивный костюм. Я встал и мы вместе перешли через проспект Жданова к зеленой зоне вокруг стадиона ручных игр.

– Чего сказать-то хотел? – прямо спросил он меня.

– Слушай, Влад, – перешёл я на ты, – не надо к моей матери приставать, ладно?

– А тебе какое до этого дело?

– Не, – развеселился я, – действительно – какое, блять, мне дело до того, что моя мать каждый день с заплаканными глазами домой приходит? Почти что никакого.

– А она, что, плачет? – снизил тон он.

– Ну насчёт каждого дня это я загнул конечно, но пару раз в неделю точно, – ответил я.

– Нравится она мне, вот чего, – Игоревич достал из кармана пачку Беломора, предложил мне, потом закурил, опершись ногой на ограду вокруг пруда.

– Да это я уже и так понял, – махнул рукой я, – вопрос в том, что ты ей не нравишься.

– И почему это?

– Она говорит, что у тебя изо рта нехорошо пахнет, – бухнул я ему главный аргумент.

– Да ну? – изумился он, – а я и не замечал.

– Обычно это дело бывает, когда проблемы с желудком, – просветил его я, – ты бы проверился у этого… у гастроэнтеролога, заодно и здоровье поправишь… а дальше уж как получится. Прямо скажу, что лично у меня против тебя ничего нету – мать женщина достаточно молодая ещё, семью создать совсем не поздно. Только реши вопрос с этим запахом. Зубная паста со вкусом чего-нибудь там может ещё помочь и эти… полоскания в аптеке продаются – врач, короче говоря, всё по полочкам разложит, лады?

– Лады, – как-то даже смущённо отвечал Игоревич, – постараюсь решить этот вопрос в короткие сроки.

Погорелый театр

– Чего сидите-то? – высунулся Аскольд из дырки в полу, в которую уходила винтовая лестница, – там в зале семинаров театр выступает, а вы тут сидите.

– Да ну? – удивился я, – и что за театр?

– У Никитских ворот называется, за главного там такой Марк Розовский, говорят, – ответил он

– Ну тогда надо сходить, – я отложил в сторону плату с недопаянными микросхемами, выключил паяльник, снял белый халат и встал.

– Шурик, пойдёшь? – спросил я у соседа.

– Можно, – лениво ответил тот, – только я первый раз слышу и название, и фамилию эту.

– Ну вот может и запомнишь, а ты, Оля, как относишься к театральному искусству? – спросил я у неё.

– Не пойду я никуда, – надула она губы, – у меня работы полно ещё.

А по дороге к залу семинаров Аскольд просвещал нас насчёт этого театра.

– Я слышал, что у них там очень оригинальная концепция творческого процесса – зрителей они в действие вовлекают.

– Это как? – удивился Шурик.

– Очень просто. Берут первого попавшегося зрителя за шкирку и тащат его на сцену…

– И чего он там делает, первый попавшийся? – продолжил удивляться Шура.

– Вовлекается в сценарий, чего – далее следует сплошная импровизация с элементами здорового юмора.

– Надо подальше сесть, – озаботился Шура, – что-то мне никак не светит такое вовлечение.

– Ну а чо, прикольно, – сказал я, – когда ещё на сцене рядом с настоящими артистами покривляешься на халяву.

– Ты тогда в первые ряды проходи, если не боишься, – предложил мне Шурик, – а мы где-нибудь сзади уж пристроимся.

Я так и сделал – зашёл в двери, которые ближе к сцене находились, и сел на свободное кресло в первом ряду с краю. А спектакль тем временем уже начался, была это инсценировка чеховского рассказа «Унтер Пришибеев», насколько я сумел понять.

– Унтер-офицер Пришибеев! Вы обвиняетесь в том, что 3-го сего сентября оскорбили словами и действием урядника Жигина, волостного старшину Аляпова, сотского Ефимова, понятых Иванова и Гаврилова и еще шестерых крестьян, причем первым трем было нанесено вами оскорбление при исполнении ими служебных обязанностей. Признаете вы себя виновным? – возопил со сцены артист, исполняющий, по всей видимости, роль мирового судьи.

Унтер Пришибеев, весь какой-то сморщенный и маленький и в обычной советской одежде, отвечал в том смысле, что народ табуном стоял, а он его урезонивал, чтоб разошлись – потому что где ж это в законе сказано, чтоб народ табунами ходил. А мировой судья продолжил уже полную отсебятину, никак не связанную с Антон-Палычем… ну или если сказать политкорректно, то импровизация пошла:

– Так, а сейчас мы спросим урядника, как обстояло дело…

И он спустился в зал.

– Где у нас урядник? – начал он рыскать взором по рядам, – не вижу урядника, – все дружно потупили взоры, разглядывая носки своих ботинок, а мне всё это было по барабану, я прямо на артиста смотрел. – Ага, увидел, – обрадовался судья, хватая меня за плечо, – пошли расскажешь, как дело было.

Я пожал плечами и выбрался вместе с судьёй на сцену.

– Позвольте представить вам, господа, урядника Жигина – расскажите, Жигин, что случилось на берегу реки 3 сентября сего года.

– Дык это самое, вашество, – начал я подбирать слова, – как же я могу рассказать, ежели меня в командировку в этот день отослали.

– Гм, – смутился судья от моего бойкого тона, – и куда же у нас сейчас посылают урядников в командировки?

– А то вы сами не знаете – на сельхозработы вестимо. Картошку с морковкой убирать и складывать в закрома родины.

– Странный урядник, – замялся судья, – на какие-то сельхозработы ездит… по нашему делу есть что заявить?

– А то как же, – с большой готовностью продолжил я, – унтер этот, не вслух будь сказано, не своим делом занимается, суёт свой длинный нос, куда не надо, а то, что ему положено делать, не делает – гнать его со службы надо.

Тут уже не выдержал артист, исполнявший Пришибеева:

– Что это вы такое говорите, господин урядник, – взволнованно отвечал он, – я свои обязанности от и до назубок знаю. И уж кому-кому меня работать учить, только не алкоголику уряднику.

– Навет! – возмутился я, – я, если хотите знать, господин мировой судья, и капли спиртного в рот не беру. Когда на службе. А унтер на меня напраслину возводит – сам-то небось на сельхозработы ни разу не ездил?

Видя, что разговор выруливает куда-то не туда, вмешался режиссёр из-за кулис, похоже, что тот самый Марк Розовский, изобразивший бога из машины.

– Так, – сурово сказал он, выйдя на середину сцены, – Пришибеев, тебе месяц тюрьмы причитается

– За что, вашбродь? – изумился тот.

– За всё хорошее, – продолжил Розовский, – тебе, судья, тоже месяц, но на сельхозработах – там морковку некому собирать.

– А мне чего? – спросил я из чистого любопытства.

– А тебе, урядник, идти в свой отдел допаивать схему, – отчеканил он.

– Слушаюсь, вашбродь, – козырнул я, – разрешите выполнять, вашбродь?

– Выполняй, – милостиво разрешил он, – мы тебя найдём, если что.

И я со спокойной душой уселся на своё место в первом ряду, а театр продолжил своё представление, но уже без вовлечения присутствующих в процессы – просто откатал «Историю лошади» в музыкальной интерпретации Розовского и Ряшенцева… очень похоже на Д’Артаньяна с тремя мушкетёрами получилось…

А по окончании сокращённой версии мюзикла, когда я собрался назад идти, меня взял за рукав один из артистов и сказал, что главреж приглашает на поговорить. Отчего же не поговорить – недопаянная схема может и подождать, решил я и зашагал вслед за этим артистом.

Режиссёр сидел на колченогом стуле за кулисами сцены – за отсутствием гримерок они все тут вместе толпились, артисты этого погорелого театра.

– Как зовут? – хмуро спросил он, увидев меня.

– Петей, – отвечал я, – а ещё Камаком.

– Это почему? – неожиданно заинтересовался он.

Я вздохнул и в двух словах объяснил ему этимологию моего прозвища и особенности нашего модульного стандарта.

– Это хорошо, это хорошо… – пробормотал он, – куришь?

– Бросил недавно, но если с хорошим человеком за компанию, почему бы и нет, – решил подыграть ему я.

Мы вышли в пустой коридор, он достал пачку «Родопи» и мы задымили, как паровозы.

– Ты молодец, не испугался, – выдал, наконец, он свой главный посыл.

– Меня тяжело испугать, – ответил я, – вот буквально дня три назад чуть в небо не улетел вместе со смерчем, но не испугался и остался тут, на земле.

– В вашей области дело было? – живо переспросил он, – я в газетах что-то про это читал.

– Ага, – подтвердил я, – на севере, Варнаковский район, мы там колхозникам помогали.

– Так вот почему у тебя урядник на сельхозработы поехал?

– Да, наверно поэтому, – осторожно согласился я, – само собой из подсознания прорвалось.

– Ты вот что, Петя, – Розовский закончил курить и выкинул сигарету в урну, – ты позвони мне как-нибудь, когда в Москве будешь, – и он сунул мне в руку свою визитку. – Может и договоримся о чем-то…

Я в деталях рассмотрел визитку – а не было на ней ничего, кроме ФИО и двух телефонов, и потом ответил:

– Обязательно, Марк Григорьевич, следующая моя командировка точно не в колхоз будет… вечером-то до скольки можно звонить?

– Звони… – неопределённо ответил он, – я поздно спать ложусь.

И на этом наша беседа плавно закруглилась. Я было ещё хотел сказать ему пару комплиментов по поводу мюзикла, но не успел, артисты пошли мимо нас шумной гурьбой, он и присоединился к ним. А я вернулся в отдел.

– Ну ты дал, Камак, – тут же получил я от Аскольда, поднявшись на свои антресоли по винтовой лестнице. – Ну ты артист!

– А чего все сидели, как в приёмной у зубного врача? – ответил я, – дышать даже боялись. Вот мне и стало обидно за наш институт.

– А о чём ты там с режиссёром говорил? – продолжил пытать меня он.

– Про КАМАК, про что же ещё, – отшутился я и уселся на место к своим недопаянным баранам.