Текст книги ""Фантастика 2026-151". Компиялция. Книги 1-32 (СИ)"

Автор книги: Мамлеева Наталья

Мир поплыл. Но я мгновенно очнулся от боли в шее – крыса пыталась вцепиться зубами. Я схватил её голову, ударил о камень так, что треснул тот самый камень, или череп твари, или и то и другое. Но мне уже было не до этого. Пришлось подниматься, пусть и слегка пошатываясь..

Вокруг было больше десятка крыс. Они рычали, медленно смыкая кольцо. И в голове пульсировала мысль: это только начало.

Толпа рвалась волной, копья сверкали, сети летели с обеих сторон. Было ясно: так меня сомнут. Клинок уже вяз в чужой крови, мышцы сводило. Я огляделся. Зал держался на трёх массивных колоннах, в трещинах поблёскивала влага, с потолка сыпалась пыль.

Отступил на шаг, делая вид, что сдаю позиции, и дождался, пока крысы рванут всей массой. В последний миг прыгнул в сторону и со всей силы ударил клинком в трещину. Камень застонал, мелкие осколки посыпались. Второй удар – и кусок потолка рухнул, придавив сразу пятерых.

Визг взвился, стая шарахнулась. Но ненадолго. Вожак завопил, и десятки тел снова качнулись вперёд.

Я ухватил факел и метнул в груду тряпья у стены. Смола вспыхнула, огонь рванул ввысь, дым закрутился под потолком. Крысы зашипели, потеряли строй, кашляя и заслоняя глаза. Я вломился в их ряды, больше не считая ударов. Локти, колени, клинок – в ход пошло всё.

Сеть упала на плечо, цепь вцепилась в ногу. Я дернулся – и понял, что это можно обернуть против них. Рывок – и сразу троих повалило на землю, запутавшихся в собственной ловушке. Удар по мосткам сверху – доски проломились, и ещё несколько рухнули вниз, с воем исчезая в темноте.

Дыхание сбивалось, в груди жгло, каждая мышца кричала от напряжения. Но круг прорывался. Их осталось меньше десятка, и в визге уже звучал не боевой клич, а паника. Они видели: человек не просто отбивается – он рушит сам зал, и похоже для них это хуже смерти.

Коридор кончился внезапно. Я выбрался в новый зал, и воздух словно изменился: холодный, сухой, отдающий копотью факелов. Потолок был выше, стены гудели от звука шагов.

Сделал несколько шагов – и за спиной раздался гул, такой, что грудь дрогнула изнутри. Колонны в предыдущем зале рухнули окончательно. Камень завалил проход, пыль плотной стеной встала у входа. Я обернулся – там теперь зияла только тьма и груды обломков. Всё. Назад пути нет.

Вперёд – и только вперёд.

Глава 20

Они уже ждали.

Передо мной выстроился отряд, не стая. Первый ряд – самодельные щиты, сколоченные из досок и железных пластин. За ними – копья, длинные, хищные. Ещё дальше мерцали тетивы примитивных луков, но мне и этого хватит за глаза. Дышали ровно, глаза сверкали жёлтым светом. Не дикари – дисциплинированный, натренированный строй.

Я поднял клинок. Рука дрожала, мышцы сводило, в груди горел огонь усталости. Всё тело мелко тряслось, но позволить себе остановку значило умереть прямо здесь.

– Ну что, хвостатые, – сказал я, криво усмехнувшись, – посмотрим, сколько из вас сумеют пережить первую минуту.

«Самому бы её пережить», – ухмыльнулся я про себя и шагнул вперёд.

Щиты сомкнулись плотнее, копья рванули разом. В глазах крыс мелькнул тот самый голод, из-за которого они и притащили меня сюда. Первый выпад я встретил клинком – сталь звякнула, отозвавшись болью в запястье. Второе копьё скользнуло по доспеху, оставив жгучую царапину на боку. Третье ухватил за древко, дёрнул на себя и вытащил крысу из строя. Она взвизгнула, и я добил её коротким уколом.

Ответ был мгновенный. Ряд ожил, копья заходили чаще, щиты налегли плотнее, сжимая меня, как тиски. Доски били по клинку, в зубах звенело от каждого удара. Они действовали как единое тело, и я почувствовал, как мышцы начали сильнее дрожать под напором.

Пришлось уходить в перекат, пропуская над собой удар щита. Увернувшись, я вскочил, рубанув по щели между панелями. Лезвие вошло по самую гарду, крыса захрипела и завалилась назад. Остальные не остановились, лишь плотнее сдвинулись, пытаясь задавить массой.

Бок горел, дыхание сбивалось, руки тяжели. Но злость разгоралась сильнее усталости. Я уже не вырубал усиление – мышцы загудели, словно струны. Вместо боевого клича из моей груди вырвался рваный хрип, и я рванул вперёд. Щиты разлетелись, как гнилая перегородка. Две крысы упали под ноги, третьей я рассёк горло.

На миг воздух очистился. Но за первым рядом был второй. И третий. Их визг поднялся до звона в ушах, копья снова пошли в ход.

Я рубил, колол, отмахивался, каждая секунда тянулась, как вечность. Пот катился по лицу, ладони скользили по рукояти. В глазах уже плыло, но ноги сами держали ритм.

Главное – пережить. Минуту. Вторую. Третью.

Силы уходили вместе с каждым вдохом, но я упрямо шагал вперёд. Если и сдохну здесь, то не в их клетке и не на их празднике.

Клинок снова врезался в щит, отдача прошла до самого плеча. Я сделал шаг назад – и ноги предательски дрогнули. Мир качнулся, дыхание перехватило. Следующий удар щита я уже не удержал – меня опрокинуло на спину. Камень под лопатками встретил жёстко, воздух вышибло, а сверху уже тянулись копья.

На миг я позволил себе подумать, что можно закрыть глаза и не вставать. Всё тело горело, пальцы не слушались, кровь тянула вниз тяжёлым свинцом. Лёгкая смерть – куда проще, чем снова вставать против этого строя.

Но взгляд зацепился за их морды – вытянутые, жадные, с каплями слюны на клыках. Для них я не человек и не враг – просто мясо для ритуала. И эта мысль выдернула меня из тьмы лучше, чем любое заклинание.

Я стиснул зубы и рванулся, даже не чувствуя, как ноги сами выталкивают меня вверх. Колени дрожали, руки ныли, но я поднялся. Шагнул навстречу строю, занося клинок.

Падать нельзя. Никогда. Падение стоит дороже, чем любая рана.

Я понял это, когда увидел, как крысы колеблются, отступая на шаг от моего рывка. У них в глазах был страх – не к смерти, а к тому, кто поднимается, даже в ситуации, когда другие бы продолжили лежать.

Я ударил. Первый ряд разлетелся. Кровь брызнула на камень, визг ударил по ушам, но я уже не слышал. Я шёл вперёд.

Я шагнул назад, пытаясь хоть краем глаза заметить просвет, коридор, щель в стене – что угодно, что можно назвать выходом. Но камень стоял глухо, колонны рухнули позади, и теперь весь зал будто превратился в одну огромную клетку.

Вокруг валялись десятки тел. Шерсть пропитана кровью, морды искажены судорогой. Но на место каждой поверженной твари приходили новые. Шум множился, будто весь город поднялся и направился ко мне. Крысы рвались в бой, визжали, толкались, а их поток не кончался.

Я поймал себя на том, что в голове стучит простая мысль: выхода нет.

Силы уходили с каждым ударом. Клинок скользил в руках, ладони были в крови, своя или чужая – я уже не различал. Дыхание вырывалось хрипом, лёгкие будто вросли в рёбра.

Но я продолжал рубить. Одного за другим, каждого, кто лез слишком близко. Иногда приходилось бить кулаком или ногой, когда клинок застревал в чужом теле.

Я не знал, сколько их ещё. Десятки? Сотни? Может, весь лабиринт кишит ими, и я оказался в самом сердце их норы.

И всё же я не мог позволить себе остановиться. Даже если выхода действительно нет – я не дам им забрать меня живым.

Я не заметил, когда ноги окончательно заплелись. Удар сзади сбил дыхание, и я пошатнулся, пытаясь удержаться на ногах. Ещё шаг, и скользкая от крови и сырости плита под ногами уходит из-под контроля. Я падаю, ладонь не находит опоры. Мир вокруг рывком переворачивается.

Взгляд цепляет тёмный просвет в каменном полу – трещину, что раньше пряталась под слоем пыли и обломков. Секунду назад я сражался, думая, что хотя бы дотяну до конца этой волны. Теперь – лишь короткая мысль: а вот и финал.

Я пытаюсь закричать, но крик тонет в нарастающем, от падения, ветре. Тьма распахивается навстречу, и я лечу вниз, не в силах ни за что ухватиться.

Секунды кажутся вечностью. Каменные стены мелькают так близко, что я чувствую их холод. В какой-то миг кажется, что сейчас меня размажет о выступ. Но падение продолжается – длинное, гулкое, будто сам лабиринт решил выкинуть меня из своего нутра.

И вдруг – удар. Не камень, не смерть. Что-то мягкое и упругое встречает моё тело, прогибается, затем подбрасывает вверх, но не отпускает. Я захлёбываюсь собственным хрипом, хватая воздух рвано и беспорядочно.

Силы в тот же миг уходят окончательно. Ни мыслей, ни ярости, ни даже боли – пустота. Только тяжёлое биение сердца в груди, отдающееся гулом в висках.

Я проваливаюсь в темноту уже без сопротивления.

Сознание возвращается рывками. Сначала – гул в ушах, потом тяжесть в груди, потом странное ощущение: тело не слушается. Хочу шевельнуть рукой – ничего. Пальцы будто приросли к чему-то липкому и упругому. Ноги – то же самое.

Глаза открываются с трудом. Встречает их темнота, настолько плотная, что кажется, будто и век не поднял. Секунду я думаю, что ослеп. Паника накатывает волной: крысы всё-таки взяли меня, связали, и теперь я даже не почувствую, как они станут меня резать или тащить на жертвенный камень.

Я дёргаюсь всем телом, но выходит жалкая судорога. Воздух тяжёлый, влажный, пахнет гнилью и чем-то сладковато-тухлым. В груди начинается дрожь. Лабиринт довёл меня? Всё это время я рвался вперёд, а теперь валяюсь, беспомощный, как крысёныш в лапах своей стаи.

В голове носятся мысли: неужели всё? Вот так – тьма, путы, и конец?

Я сжимаю зубы, заставляя себя дышать ровнее, хоть и каждое дыхание отдаётся болью. Нужно понять, где я, прежде чем окончательно сломаюсь.

Темнота не двигается, но где-то сбоку слышится тихий влажный звук – будто капля падает на что-то вязкое. И тишина снова.

Я остаюсь один на один со своей беспомощностью. И от этого страшнее, чем от любого врага, атакующего открыто.

Подо мной что-то дрогнуло. Сначала лёгкая вибрация, потом раскачка – едва заметная, но отчётливая, как если бы я лежал не на камне, а на подвесном мосту, по которому шагал небольшой отряд. Тело не слушалось, но ощущение движения передавалось в каждую кость.

Я затаил дыхание. Шорохи. Скрежет. Вязкий скрип, словно по ту сторону тьмы кто-то перетаскивал по полу мокрые канаты.

Минуты тянулись вечностью, и вдруг мрак прорезали огни – десяток крошечных красных точек. Они вспыхнули разом, как если бы на горизонте загорелись угли.

Я моргнул, надеясь, что это галлюцинация от усталости и яда. Но огни двигались. Сближались. Мерцали так, будто в глубине кто-то моргал – не глазами даже, а целыми фонарями.

Сердце ухнуло в пятки. Это не крысы. Крысы так не светятся. Эта тварь может оказаться ещё менее гостеприимной… хотя куда уж меньше?

Платформа подо мной снова качнулась, на этот раз сильнее. И я впервые подумал: может, я лежу прямо на теле этой штуки?

Огни приблизились, и в их свете контуры приняли облик – не просто ноги, а целая перевёрнутая крепость паутины. Туша зверя казалась самой платформой, на которой я лежал; от неё расходились длинные, суставчатые ноги, холодные и блестящие, словно выкованы мз стали. Глаза – угли, горящие в черепе; каждый из них вонзал в мою голову своё острое маленькое «я вижу», и от этого смотреть становилось больно.

Паутина держала. Вокруг пахло влажным шёлком, потом и чем-то гниющим – смесь меда и застоявшейся воды. Я понял, что это не просто ловушка: это дом, и я валялся в его люльке, как испорченная ягода на ветке, предназначенная для чего-то урожая.

Руки почти не слушались. Мышцы дрожали от усталости, в животе катилось противное давление от яда, мысли сворачивались тугими ленточками. Попытался сдвинуться – паутинная нить подо мной не дала: тонкая, как волос, она тянула с силой жернова и возвращала назад. Соскользнул на бок; за спиной кто-то шагнул – громадная тень, но шаги эти были удивительно бесшумны. Сеть зашевелилась, и одна из ног сомкнулась над головой, образовав купол.

Сердце колотилось не от страха, а от злости – от мерзости ситуации. Почему даже здесь, внизу, никто не оставляет мир в покое? Может, это закон: сильный ест слабого, и всё правильно. Я мог бы смириться, найти тихую жизнь, но представление о том, что лучшее – тихая смерть под куполом, была горькой ложью. В груди щёлкал пустой счётчик, силы таяли.

Попытки призвать свет не приносили даже жалкой искры, лишь ядовитое жжение в груди. Дыхание рвалось, клинок в руке стал чужим грузом, не оружием. Поджечь нить? Срезать её? Магия молчала: огонь не горел, вода не откликалась, усиление – та тонкая ниточка силы, что обычно отзывалась на всё – тоже застыла, как старый кузнец, у которого сломался молот.

Я рассмотрел хитин на ногах паука: не просто блестел, а был отделан, как доспех стражей. Ткань сети – работа мастера. Кто позволил этому существу сплести здесь дом? И мысль пронзила, как ледянной шип: может, лабиринт не только испытывает – он питается нами. Каждый рухнувший, каждый всплеск силы – часть чьей-то большой игры.

Сеть подтянулась. Челюсти раскрылись, и внутри не зубы, а корни камня, которые легко могли проткнуть плоть. Я видел в этом не жажду пищи, а голод ради продолжения рода: животное выбирало, кого взять, кого оставить на корм потомству. Или это моя фантазия разыгралась.

В голове мелькнула чужая картинка – дом, баронесса, кот, мирная квартира. Вдруг стало ясно, как легко можно сдать себя на милость судьбы. Но мысль эта была холодной и пустой; лучше умереть в бою, лучше гореть, чем сдаваться однообразной смерти.

Я дёрнулся. Не заклинанием – блокираторы продолжали работать, – а телом, тем, что ещё принадлежало мне. Нить в ответ взвыла, как струна; шпили вонзились в пальцы, кожа порвалась, но ладонь крепко сжала металл. Пульс подскочил, в голове билось одно желание: не быть чьей-то едой.

Паук отозвался мгновенно. Он не просто двигался – он дирижировал сетью: вибрации прошли по нитям, и воздух запел высоким звоном, давя на лёгкие. Вдох стал густым, как сироп; каждая попытка дышать давалась с огромным усилием. На губах – вкус меди и пыли, в животе – холод. Казалось, мир сжимают чужие ладони и меня вместе с ним.

Я бросил клинок к кромке сетки и попытался порвать нити зубами. Они рвались медленно, прилипая к языку и губам. Где-то позади пронёсся шорох – крыла? Или мне это послышалось. В темноте мелькнула крошечная искра – ничтожный шанс разжечь огонь. И опять прошла мысль: а не сдаться ли? Лёгкая, безмятежная тишина, где нет боя, вечного выживания, борьбы за право продолжать существовать.

Но сдаться значило бы отдать кому-то другому свою жизнь. Какой в этом смысл? Злость и страх смешались в одну шипящую каплю, и я дернулся ещё раз.

Сеть застонала, паук подвинул ногу вплотную. Его хитин был тёплым – как раскалённый металл, меняющий цвет. Последнее, что увидел перед тем, как тьма накрыла – это отражение крови в одном из его гранёных глаз. Потом мир растаял в вязкой темноте, и остался только шум далёких струн.

Очнулся я от ощущения липкого холода: что-то тугое стягивало ноги, бёдра, живот. Потребовалось несколько секунд, чтобы понять – меня обматывают паутиной. Тугой, влажной, с мерзким запахом сырой шерсти и гнили.

Голова гудела, но руки оставались свободны. Пальцы слушались – дрожали, но были живыми. Я приподнял голову и увидел, как лапы паука методично тянут нити, заворачивая меня в кокон. Начал снизу, с ног – и уже добрался до груди. Ещё немного – и всё, превратился бы в припас на зиму для этой твари.

Сил было мало, но что-то внутри уже отозвалось. Чуть-чуть тепла вернулось в кровь. Хватило, чтобы уловить момент: когда лапа склонилась слишком близко, я врубил усиление. Мышцы обожгло, словно раскалённым железом, тело дёрнулось само. Схватил хитиновую конечность обеими руками, вложил в рывок всё, что ещё было во мне. Лязг, хруст – и лапа переломилась.

Паук взвизгнул, звук напоминал скрежет десятка ножей по стеклу. Я не отпустил – наоборот, вогнал обломок ему в голову. Сопротивление было коротким: тварь билась, дёргалась, дёргала сеть так, что она звенела в такт её конвульсиям. Но вскоре лапы ослабли, тело обмякло и завалилось в сторону.

Тишина. Только я, полупарализованный, по пояс закутанный в липкий кокон. Дышать тяжело – паутина давила грудь. Пахло горелым хитином и тухлой водой. Я понимал: из этой ловушки просто так не выбраться. Усиление выжгло остатки сил, магия не отзывалась. Руки ещё свободны, но каждая попытка рвать нити заканчивалась липким вязким сопротивлением, будто я боролся не с шёлком, а с куском смолы.

Я лежал, пытаясь отдышаться, и думал: ну вот, убил монстра, а всё равно оказался в его ловушке. Вокруг мрак, паутина трещит, а я не знал, хватит ли сил выкарабкаться или придётся ждать, пока сюда приползёт кто-то похуже. Но сначала отдых, хотя организм не спрашивает, хочу ли я этот отдых. Глаза замкнулись и я погрузился в беспокойный сон.

Очнулся от того, что что-то давило на грудь. Не лапа и не камень – липкое, пружинистое. Попытался вдохнуть глубже, а воздух отозвался сладковатым запахом – приторный мёд вперемешку с чем-то протухшим. Только это был не мёд. Я понял: паутина.

Дёрнулся, и липкая нить заскрипела подо мной, словно живая. Она не рвалась, а наоборот – тянула меня глубже. Сначала захотелось заорать, но горло пересохло, и вместо крика вышел хрип.

Я с трудом оторвал руку от груди. Пальцы дрожали, как у старика. Доспех весь в слизи, на плече засохшая кровь. Попробовал собрать огонь – тишина. Вода, воздух – то же самое. Блокираторы холодно стянули запястья, напоминая: магии нет.

Пришлось действовать по-другому. Рядом валялась обломанная лапа паука – та самая, которую я ему сломал, когда рванул наугад. Дотянулся, ладонь прилипла к хитину. Тянул медленно, как будто вытаскиваю себя из болота. Паутина тянулась за пальцами, будто не хотела отпускать.

Первый удар по нити – никакого эффекта. Второй – только искра боли, потому что край лапы вошёл мне в ладонь. Но на третьем она всё-таки поддалась: тонкая, как волосина, но прочнее, чем любая верёвка. Я рвал её снова и снова, пока руки не покрылись ссадинами, а дыхание не стало хрипом.

Глава 21

Сеть вибрировала, словно кто-то огромный всё ещё дёргал за её концы. Мне казалось, что сейчас сверху спустится новый паук – добить то, что осталось от меня. Паника грызла горло, но я зажал её в кулак. Если сдохну, то хотя бы не в коконе.

Двигался рывками. Освободил одну руку, потом другую. Каждое движение отдавало болью в спине и боку. Клинка у меня не было, только эта чёртова кость, и собственные зубы. Пришлось грызть нити. На вкус они были как сырое мясо с пылью. Меня выворачивало, приходилось делать перерывы, чтобы не задохнуться.

Сколько времени прошло – не знаю. Может, минута, может, час. В итоге я рухнул вниз, на камень. Ноги всё ещё спутаны, но хотя бы дышать стало легче. Каменный пол показался настоящим раем. Я даже позволил себе пару вдохов просто так – впервые за всё время.

Паутина всё ещё липла к коже, к доспеху, к лицу. Дёрнул ногой, разорвал часть. Подполз к стене, упёрся спиной и начал рвать остатки. Обломком лапы, локтями, зубами. С каждой новой трещиной в липких нитях возвращалось хоть какое-то ощущение свободы.

В конце я встал, качаясь, как пьяный. Под ногами валялся кусок паука – мёртвый, бесполезный. Я стоял посреди липкого круга, едва держась на ногах, но живой.

– Ну и дыра, – прошептал сам себе, вытирая рот. – Лучше бы уж крысы…

Ответа, конечно, не было. Только влажное эхо и чувство, что лабиринт снова ухмыляется где-то в глубине.

Едва выбрался из липкой паутины и сделал пару шатких шагов вперёд, как сверху раздался знакомый противный голос:

– Ну надо же! Двуногий выжил. Я уж думал, придётся искать нового подопечного. Или хотя бы косточки твои обглодать, чтоб не зря пропадали.

Поднял голову – и правда, эта летающая скотина кружила надо мной, словно и не было её несколько часов. Перья слипшиеся, хвост потрёпанный, но глаза горят – довольный, как всегда.

– Ты где, пернатый, шатался? – выдохнул я. Голос хрипел, будто по гравию. – Я тут чуть не сдох, пока твой лабиринт очередного монстра на меня не вывалил.

– А я что, нянька твоя? – попугай фыркнул, хлопнул крыльями. – Я предупреждал: сюда лучше не соваться. Но кто меня слушает? Абсолют же, умный самый. Вот и получай свои уроки.

Я сплюнул густую слюну, в которой всё ещё чувствовался сладкий привкус паутины.

– Из тебя проводник хреновый, – сказал я и опёрся о стену. – Если бы я слушал каждый твой совет, давно бы уже гнил где-нибудь на дне пропасти.

– Ну-ну, – в голосе его сквозила насмешка, но крылья дрогнули, будто он и сам нервничал. – Зато ты живой. А живой – значит, я отличный проводник. Ты не понимаешь, как повезло тебе, что именно я достался. Другой бы давно завёл в пасть побольше.

Я усмехнулся, хотя губы трескались от сухости.

– Спасибо за признание. Учту, что в следующий раз, если меня кто-то попытается сожрать, это будет не твоя вина, а меньшее зло.

Он спикировал ниже, завис в двух шагах перед лицом и, щёлкнув клювом, сказал уже тоном куда более серьёзным:

– Ты на краю, двуногий. Видно по глазам. Но дальше ещё веселее будет. Так что отдыхай пару минут. Потом двинем в финальный зал. Там тебя кое-кто ждёт.

– Кто именно? – спросил я, хотя уже догадался.

– Тот, кого ты ненавидишь сильнее всего, – хитро прищурился он. – Сам ты. Только глаза у него будут иные. Те, которых ты боишься.

Я вздохнул, присел прямо на камень и прикрыл глаза, чувствуя, как тяжесть свинцом расползается по телу.

Пернатый молчал какое-то время, но потом снова заговорил, как ни в чём не бывало:

– Ну, хоть и хреновый из меня проводник, как ты выразился, но путь я знаю. Так что не вздумай сдохнуть, пока мы не дошли. Понял?

Я кивнул, не открывая глаз.

– Понял. Но если что, я суп из тебя всё же сварю.

– Попробуй ещё! – возмутился он, хлопая крыльями так, что поднял облачко пыли.

И всё же в голосе его звучала едва заметная тревога.

Я сел на камень, разминая плечи, к которым всё ещё тянулись тугие полосы боли от паутины. Металл блокираторов холодил кожу, будто насмехался над каждым движением.

– Знаешь, пернатый, – сказал я устало, – на мне до сих пор эти чёртовы оковы. Магия глохнет, как будто её в бочку заперли.

Попугай сел на выступ рядом и скосил на меня глазом.

– Ну, это усложняет дело, – протянул он так, будто говорил о том, что у него крыло испачкалось. – Может, вернёмся к хвостатым и попросим снять? Они наверняка будут рады.

Я усмехнулся, не поднимая головы.

– Ага. Приду, поклонюсь в пояс и скажу: «Спасибо, что хотели сожрать, а теперь, будьте любезны, ключик подгоните». Ты себе это как представляешь?

Он хлопнул крыльями, подняв облачко пыли, и каркнул:

– Если ты такой умный, разбирайся сам. Я-то что, маленькая птичка.

– Может, сам слетаешь за ключом? – поднял я глаза и ухмыльнулся.

Попугай мотнул головой так резко, что перья на загривке поднялись.

– Не люблю хвостатых. Да и не отдадут они мне ничего. Даже если бы я их всех переклевал, ключа бы всё равно не нашёл.

– И то верно, – сказал я и, поднявшись, хрустнул затёкшими суставами. – Но знаешь, может, хоть они тебя на жаркое пустят. Всё больше толку, чем от пустой и бесполезной болтовни.

– Неблагодарный! – взвизгнул он, подпрыгнув. – Это я тебя из паутины морально вытаскивал!

– Вот именно – морально, – буркнул я и двинулся дальше в темноту.

Пернатый, ворча себе под клюв, полетел следом.

Я шёл вперёд, как в полусне – ноги шли ровно, а внутри всё бурлило. После паука мозг работал по инерции: мышцы ныли, от каждого вздоха жгло в груди, а одна навязчивая мысль не давала покоя – зачем. Зачем тащиться дальше, если вокруг один капкан сменяет другой? Может быть, вся эта «великая дорога» к каким-то идеалам – лишь красивая легенда, прикрывающая то, что в итоге оборачивается простой дракой или дипломатией, по итогам которой тебя ставят на стол?

Попугай молчал дольше обычного. Он метался между скал, одним лёгким движением сменял опору, и было видно: сегодня ему не до шуток. Наконец он сел на выступ, глянул на меня сверху вниз, и в его глазах блеснула какая-то железная ласка.

– Варианты, – сказал он тихо. – Можно помереть от голода в овраге; можно стать жертвой – вот так, как в той пещере; можно оказаться чьим-то обедом, например, паука. Можно вернуться к людям и прожить тихую, мягкую смерть в уюте. А можно идти дальше и попытаться выжить, рискуя, считая и поджигая мосты по мере надобности.

В голосе не было смеха – только сухая, немного раздражённая аналитика. Я фыркнул.

– Спасибо за вдохновение, – сказал я. – Прямо тонкая мотивация.

Попугай взъерошился, будто готов был сорваться в пламенную тираду, а вместо этого надул грудь и, насмешливо улыбнувшись, добавил:

– Хочешь ещё один вариант? Отказаться. Вернуться домой, где ждёт баронесса и печёные пирожки. Мягко расползшаяся жизнь. Для многих – благословение. Для тех, кто родился рычать, – похоронная песня.

Он говорил это так, словно хотел меня обидеть намеренно. И, возможно, ему это удавалось: в ответ захотелось стукнуть пернатому по клюву. Но рассудок взял верх. Вариантов действительно не было много; были только ставки, и каждая оплачивалась кровью.

Я сжал мешочек под доспехом, где спрятано золотое ядро. Почувствовал его тяжесть и подумал, что это единственный ресурс, которым могу распорядиться по-настоящему. Мысленно переложил все «если» в один долгий ряд и попросил попугая сократить экспозицию.

Он пересказал всё тем же сухим тоном: голод, жертва, паук, мягкая старость и путь вперёд. Но в голосе прозвучало немного тепла, словно он сказал: «Выбирай сам». И в этот момент мне стало ясно: он не станет нести меня на руках. Он может путать, указывать ложные развилки, даже подталкивать в пропасть – но носить не станет. Такая у него профессия.

Я представил обратный путь: то же эхо, те же стены, те же жалкие оправдания. Представил момент, когда назад уже не вернёшься. Сжечь все мосты? Лечь и ждать? Сердце отказывалось принимать капитуляцию. Каждая прожитая секунда теперь казалась ставкой на то, что где-то дальше найдётся смысл, который перевесит цену.

– Ладно, – сказал я. – Идём дальше. Только без падающих мостов – по возможности.

Пернатый выпорхнул и, делая вид, что это он ведёт, пробормотал в ответ:

– Мосты – моё ремесло. Покажу тебе два поворота, где можно здорово заплутать. Не потому что злопамятен, а чтобы не развивалось бессмысленное упрямство.

Я усмехнулся. В этом мрачном лабиринте было место абсурду: попугай, что спасал и одновременно подставлял, и человек, который, невзирая ни на что, шёл дальше. Это небольшое облегчение не сняло усталость, но сделало выбор менее бесцельным.

Мы двинулись; молчание стало иным – сконцентрированным. Мы двигались тихо, экономя силы и не привлекая лишнего внимания. Там, где пернатый тянулся к хихиканью, я настороженно прислушивался к стенам: лабиринт сам по себе иногда был музыкантом – шорохи, эхо, скрип. И я продолжаю дышать, в груди теплится мысль, которая, казалось, была готова сжечь любую преграду: если придётся, я выжгу себе дорогу наружу.

Дверь – если можно было назвать дверью то, что в одно мгновение разошлось в стороны, как растворённая завеса, – не скрипнула, не ударила о камень. Она просто исчезла, будто стена передумала быть стеной.

Я шагнул внутрь, и воздух сразу изменился. Он не пах плесенью, сыростью или гарью, как в прошлых коридорах. Здесь было другое – сухой жар, напоённый металлическим привкусом, будто я вдохнул раскалённый уголь. Свет бил со всех сторон, ровный, белёсый, не оставляющий ни единой тени. Казалось, что кто-то срезал ножницами всё лишнее – выступы, щели, складки – и отполировал камень до музейного блеска. Пол, стены и потолок сливались, как гладкая чаша.

И посреди этой чаши стоял он.

Мой двойник. Не отражение в кривом зеркале, не зыбкая иллюзия в коридоре, а явь. Идеальная, болезненно выверенная версия меня самого. Доспех – свежий, сияющий, словно только что выкованный, без единой царапины. Плащ спадает ровными складками, не тронутыми ни пылью, ни копотью. Лицо – знакомое до боли и до отвращения, но чужое: черты чуть мягче, ровнее, будто кто-то снял все мои шрамы и несовершенства, оставив только идеал. И главное – глаза. Чёрные. Не тёмные, не глубокие, а именно чёрные провалы, втягивающие свет. Я не видел в них ни отражения, ни искры. Только пустоту.

Я замер. Усталость врубилась в тело, как молот. Плечо горело от трещины в доспехе, каждое движение отзывалось ломотой в рёбрах. Блокираторы на запястьях обжигали холодом, словно куски льда впились в кожу. Я не держал оружия – клинок потерял в паутине, да и толку бы от него сейчас. Остались только пальцы, сбитые до крови, но сжатые в кулак, и тело, которое едва слушалось.

Двойник же выглядел так, будто только вышел из зала тренировок: свежий, полный сил, собранный. Он сделал лёгкий поклон – театральный, изящный, насмешливый. И заговорил моим голосом. Но это был не мой голос: в нём не было сиплости, не было усталости, не было надрыва. Только холодная, ровная уверенность.

– Ты слишком слаб, – сказал он. – Без магии, измученный. Даже жаль будет тебя убивать. Слишком просто.

Слова не просто задели. Они вонзились внутрь, потому что были правдой. Я действительно слаб. Измотан. Силы блокированы. И всё, что держало меня на ногах – упрямство.

За спиной хлопнули крылья. Попугай завис у плеча и, как всегда, нашёл момент, чтобы вставить своё.

– Ах вот оно что, – протянул он, глядя на двойника с каким-то злобным восторгом. – Твоя лучшая версия против тебя самого. Ну что, двуногий, ставки делаем? Сколько ты протянешь?

Я сжал кулаки. Ногти врезались в ладони, от усталости пальцы дрожали. Но дрожь была не от страха – от злости. Я видел перед собой врага, который был одновременно мной и не мной. Копия, доведённая до блеска, будто кто-то хотел ткнуть мне в лицо: «Вот каким ты должен быть. Вот чего тебе никогда не достичь».

Я сделал шаг вперёд. Пол под ногами был гладким и чуть пружинил, как если бы сам зал следил за каждым движением. В груди стучал тяжёлый ритм сердца, отзываясь в висках. Я понимал: магии здесь не будет. Только я и мои руки. Только тело, которое вот-вот развалится, и воля, которую пока ещё не отняли.

Двойник двинулся навстречу – плавно, без резких движений, как мастер, который знает, что победа у него в кармане. И в этот момент я почувствовал: это не просто бой. Это проверка. Проверка того, выдержу ли я смотреть на самого себя – сильнее, лучше, совершеннее – и сумею не сломаться?.

Я вдохнул глубже. Внутри всё протестовало: рёбра болели, грудь сжимала. Но выхода не было. Если я упаду здесь – это будет не смерть в бою, а признание собственной никчёмности.

– Ну давай, – выдохнул я. – Посмотрим, кто из нас настоящий.

Попугай захохотал, будто зритель на арене.