Текст книги ""Фантастика 2026-151". Компиялция. Книги 1-32 (СИ)"

Автор книги: Мамлеева Наталья

Соавторы: Евгений Аверьянов,Сергей Тамбовский
сообщить о нарушении

Текущая страница: 299 (всего у книги 347 страниц)

Закрыл глаза – и в темноте сразу ожила паутина, липкая, обволакивающая; услышался визг крыс и треск магии. Академия была здесь, фонари светили, но тело упрямо отказывалось верить, что всё закончилось.

Попугай устроился рядом, на спинке лавки. Для него это редкость – сидеть спокойно. Крылья дрожали, но он молчал. И именно это молчание было тяжелее его издёвок.

«Это конец?» – мелькнуло. Я вернулся, но победа не ощущалась. Ни торжества, ни облегчения – только пустота и усталость. Академия ждала свежих студентов, полных сил и амбиций. А получила меня – поломанного, в грязном доспехе, в крови и дрожащими руками.

Я провёл ладонью по лицу, почувствовал стянувшуюся корку. Пахло железом и гарью. Смешно: здесь тишина, ровные плиты, фонари в порядке, а я – словно занёс сюда кусок подземелья.

Гул портала стих окончательно. Тишина легла на площадь, и каждый мой вдох казался слишком громким. Стоило прикрыть глаза – и казалось, что шаги где-то рядом. Но никого не было. Лишь я и этот назойливый пернатый.

– Ну что, – пробормотал попугай, не глядя на меня. – Теперь у тебя есть лавка и ночь. Прекрасный набор, чтобы сойти с ума.

Я усмехнулся сквозь усталость и не ответил.

Даже сидя в академии, я всё ещё оставался в лабиринте.

Хорошо, что блокираторов больше нет. Я поймал себя на этой мысли и почти усмехнулся: странно радоваться пустяку вроде того, что с рук сняли железные обручи. Но память о холоде, который они впивались в запястья, ещё слишком свежа. Казалось, они оставили след не только на коже, но и где-то глубже, в костях.

Я вытянул ноги и вдохнул воздух ночи. Здесь пахло иначе, чем в лабиринте. Там всегда был запах гнили, сырости, чьих-то лап и дыхания. Здесь же – холодный камень, сухая пыль, слабый дымок от факелов. Даже магия портала, ещё не до конца рассеявшаяся, отдавалась лёгким щекочущим привкусом на языке. Звук портала постепенно стихал – низкое эхо уходило вдаль, будто закрывалась дверь в чужой мир.

Я прикрыл глаза. В груди по-прежнему горело, но это был не жар боя, а усталость. Та, что просачивается в каждую жилу и делает мышцы чужими. Сидеть было легче, чем дышать.

И всё же мысли не отпускали. Я прошёл лабиринт, но испытания будто остались во мне. Я всё ещё слышал визг крыс, чувствовал липкость паутины, видел черноту глаз своего двойника. Даже здесь, в академии, казалось, что стоит моргнуть – и всё это вернётся.

Академия… Я сжал пальцы и посмотрел на высокие силуэты зданий, тёмные башни, едва подсвеченные лунным светом. Сколько я слышал о ней. Место, где рождаются архимаги, где собираются лучшие умы империи. Символ знаний и силы. Но теперь я знал: и здесь хватает гнили. Я своими глазами видел сделку с магарычем у самой библиотеки. И если такие вещи происходят в сердце «священной крепости знаний», то чему мне тут учиться? Прятать следы? Улыбаться и закрывать глаза?

Я усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья.

И всё же – где ещё искать ответы?

Где, если не здесь, можно узнать, как выжить абсолюту?

Я поднял руку к лицу, разглядел пальцы. Вроде те же самые. Но внутри – огонь. Я чувствовал его даже сейчас: лёгкое дрожание, искра под кожей. Родство. Подарок лабиринта, который на деле оказался приговором.

«Родство с одной стихией для абсолюта – обычно смерть». Я вспомнил слова хранителя и сжал кулаки. Сколько у меня осталось? Неделя? Месяц? Год? Я не знал. Никто не знал. Даже этот пернатый гад не знал.

Я слышал легенды о ядрах стихий. О вечных кристаллах, рождающихся в сердцах чудовищ. Говорили, что их добывали только безумцы, и почти все они погибли. Монстры, на которых не решались охотиться даже архимаги. И вот теперь – я. Абсолют, который не может позволить себе роскошь выбора.

Может, стоило бы смириться? Сосредоточиться только на огне. Стать магом одной стихии, как предлагал ловец. Да и правда: принять огонь, спалить к чёрту всех врагов, теневые гильдии, магарыч, да хоть саму академию вместе с её тайнами.

Я хмыкнул. Звучало заманчиво. Но это был бы конец. Огонь не дал бы мне жить, он бы сожрал меня до конца.

Я перевёл взгляд на тёмное небо. Лучше рискнуть и искать ядра стихий, даже если на это уйдёт вся жизнь. Лучше погибнуть в пути, чем ждать, пока огонь сам разорвёт меня изнутри.

Рядом, на фонарном столбе, опустился попугай. Он молчал какое-то время, просто наблюдал. Потом сказал:

– Ну что, двуногий, философствуешь? Думаешь, тут найдёшь ответы?

– Думаю, – выдохнул я. – А что мне остаётся?

Он ухмыльнулся, но без обычной язвительности:

– Тебе остаётся ждать, пока загоришься. Красиво будет. Фейерверк такой, что вся Академия сбежится.

– Спасибо, пернатый, – я покачал головой. – Успокоил.

И всё же в этих словах была правда. Я сидел на площади, среди башен, и понимал: выбора нет. Если я хочу выжить – придётся идти дальше. Пусть даже Академия окажется ловушкой. Пусть даже никто до меня не смог добыть ядра.

Я не сдамся.

Я закрыл глаза, вдохнул прохладу ночи и позволил себе ещё немного тишины. Завтра всё начнётся снова.

Ночь, наконец, отступила. Я заметил это не сразу – слишком привык к темноте лабиринта и к её липкому давлению. Но стоило моргнуть, и стало ясно: на площадь меняет цвет. Сначала серый, почти неощутимый, потом – золотой отблеск, тонкой полоской скользнувший по крыше одной из башен.

Фонтан посередине площади затянуло туманом. Вода поднималась тонкими нитями пара и казалась призрачным дымом, который то собирался в сгустки, то рассыпался в утренний воздух. Камень под ногами медленно прогревался, и от него поднималось лёгкое дыхание сырости. Вдоль аллей фонари ещё горели, но их свет уже был ненужным – блеклым, словно сама ночь стеснялась уходить.

Я смотрел на это и чувствовал странное: красиво. Слишком красиво. Но не для меня. Слишком много всего видел, чтобы подобные картины могли тронуть. Красота не греет, когда внутри осталась только усталость и привкус крови.

На крышах зажглись новые отблески, окна библиотечного корпуса вспыхнули золотым, словно кто-то зажёг огонь изнутри. Я вдохнул – воздух стал мягче, свободнее. Но для меня это было всего лишь сигналом: новый день, новые проблемы.

– Какая прелесть, – пробормотал надо ухом знакомый голос. Попугай устроился на фонарном столбе и тряхнул крыльями, сбрасывая последние капли ночной влаги. – Двуногие встают, чтобы снова травить себя и друг друга. Вечно бегают, жрут, пьют своё пойло. Если бы мой народ пришёл сюда, мы бы взяли власть за неделю.

Я криво усмехнулся, глядя на то, как солнечные лучи золотят его пёстрые перья.

– Одна пернатая сволочь умом не блещет, – сказал я, не поднимая голоса. – Но не забывает напомнить, что из неё выйдет отличный куриный бульон.

Попугай фыркнул, возмущённо затрещал клювом, но ничего не ответил. А я просто откинулся на спинку лавки и позволил себе впервые за всё это время расслабиться хотя бы на вдох.

Площадь медленно оживала. Сначала тишину прорезал скрип дверей на дальнем крыле, затем послышались первые шаги – лёгкие, сонные, неуверенные. Кто-то тащил под мышкой стопку книг, обвязанных ремнём. Другой, зевая, прижимал к груди кружку с паром. Третий ковылял с сумкой, которая была явно тяжелее его самого.

Они сходились к фонтану, к библиотеке, расходились по аллеям. Сонные фигуры, привычные к этому распорядку. Академия просыпалась, и в её ритме не было места случайным людям.

Но взгляд любого, кто проходил мимо, обязательно останавливался на мне.

Я сидел на лавке, тяжело опершись локтями о колени, и не пытался выглядеть иначе. Доспех был в трещинах, швы дымились копотью, от плеча тянуло тупой болью. Волосы сбились в грязные пряди, лицо, скорее всего, походило на карту синяков и засохшей крови.

На фоне аккуратных студентов я выглядел чужаком. Не «учеником», а кем-то, кто забрёл сюда по ошибке из другой, куда более грязной войны.

– Смотри, – донёсся шёпот от группы парней. – Это кто?

– Похоже на участника испытаний, – отозвалась девчонка в мантии, придерживая на плече сумку.

– Но они же не возвращаются такими… – сомнение в голосе прозвучало сильнее страха.

Я не поднял головы. Пусть думают, что хотят.

Ещё несколько фигур прошли мимо. Шёпот множился, цеплялся, словно рой ос. «Кто это?» – «Откуда он?» – «Не может быть, что…»

Я просто сидел. Будто меня здесь и правда не должно было быть.

Попугай на спинке лавки склонил голову и хмыкнул:

– Вид у тебя, двуногий, как у статуи, которую забыли вовремя убрать. Может, так и просидишь до обеда?

Я не ответил.

Среди сонных лиц и перешёптываний вдруг раздался резкий возглас:

– Кирилл?!

Я поднял голову. Из группы студентов, собравшихся у фонтана, вырвался знакомый силуэт. Киря. Мальчишка, вечно торопящийся, с вихром волос, который никак не приглаживался, и глазами, в которых всегда было больше искренности, чем осторожности.

Он замер на секунду, будто боялся, что ошибся. Но потом рванул ко мне бегом, оттолкнув сумку к груди, расплескав кофе, и даже не заметил этого.

– Ты жив! – выкрикнул он, останавливаясь в паре шагов, тяжело дыша.

Я поднялся с лавки. Доспех глухо скрипнул, тело тут же отозвалось болью, словно всё сразу решило напомнить о себе. Морщась, всё же выпрямился и ухмыльнулся краем губ.

– А ты сомневался?

Киря замер, потом коротко хохотнул, будто смущаясь собственной радости. Но глаза светились – чисто, открыто, как у ребёнка, которому вернули что-то потерянное.

Евгений Аверьянов
Эпоха разломов 4.

Глава 1

Флаги Академии шелестели, как крылья огромной птицы. По краю площади их тянулось столько, что казалось – отсюда можно взлететь, если просто шагнуть и позволить полотнищам подхватить тебя. Над шпилями парили магические огни: одни мерцали ровно, другие тянули за собой светящиеся хвосты, третьи вспыхивали короткими рунами, которые тут же растворялись, оставляя после себя запах озона и тонкую вибрацию в воздухе. Где-то вдалеке прогремел салют – бесцветный, чисто силовой. Волна прошла над переулками и рассыпалась на искры, не обжигая, но шевеля волосы.

Толпы первокурсников сомкнулись перед воротами, как приливная волна у пристани. Кто-то тянулся на цыпочки, высматривая своё имя в списках, кто-то спорил с дежурным магистром – мол, «букву перепутали, исправьте сейчас же», – кто-то просто стоял, ошеломлённый, не веря, что попал сюда. Родители суетились вокруг, поправляли воротники, гладили детей по плечам, шептали последние наставления, которые забываются уже к обеду первого дня. От кружка к кружку тянулись запахи разных городов – сушёной рыбы, табака, масла и дешёвых духов. Всё это сливалось в густой, приторный запах надежд.

Я шёл один. Без мешка напутствий за плечами, без обещаний писать письма. Просто шёл – среди чужого ликования, наблюдая, как мир празднует сам себя. После Разлома такие сборища казались странным сном: слишком много света, слишком мало смысла. Но пусть будет праздник. Они заслужили.

Под ногами мягко поблёскивали рунические дорожки, ведущие к воротам Академии. На стенах – барельефы с героическими сценами: человек, держащий в ладони ураган, женщина, заслоняющая собой город от каменной лавины, и дракон, прибитый к небу цепью рун. С детства нам внушали, что знание – это щит. Но я уже успел понять, что оно скорее нож. Кому-то – скальпель, кому-то – клинок в спину.

Слева на трибунах стояли преподаватели. Герои тут не задерживались – герои плохо вписывались в расписание. Зато были люди, чьи взгляды держат тебя, как игла ткань. Один, в тёмно-синем мундире, водил пальцами в воздухе, создавая невидимую сетку – проверял ауру каждого первокурсника. Другой просто улыбался, но глаза оставались холодными, как иней на стекле. Женщина с ровным пробором и хищно тонкими бровями глянула прямо на меня, будто поставила галочку в списке «наблюдать». Я не отвёл взгляда. Легко кивнул. Она едва заметно ответила – как арбитр, который видел нарушение, но даёт играть дальше.

– Следующий! – раздалось над толпой. – Подходим, проверяем списки, получаем ленту факультета, не задерживаем проход!

Ленты щёлкали, как костяшки: алые – боевикам, зелёные – целителям, бело-синие – исследователям, переливчатые – стихийникам. Были и другие, но их доставали неохотно, почти с раздражением, как ненужные бумаги из нижнего ящика. Я видел, как парень передо мной получил сизо-серую, без узора. Он неловко спрятал её под воротник. Его мать этого не заметила – обнимала, повторяя: «Главное, что поступил, остальное – дело времени».

Я нашёл свою фамилию без труда.

Львов Кирилл.

Группа 4-А. Пометка: универсальный профиль.

Время присяги – десять утра.

Вокруг шёлестело, как в лесу перед бурей. Я поднял голову – над площадью зависла иллюзия: орёл Империи с руническими перьями. Он моргал редко, экономя свет. На миг мне показалось, что в его глазу отражаюсь я – тёмная точка среди чужого сияния.

После лабиринта парады кажутся детским утренником. Но пусть будет праздник – заслужили.

Я стоял в стороне, прислушиваясь к себе. Ладони были сухими, движения – слишком точными, будто каждая мышца помнила недавнюю схватку. Мир стал чётче, чем следовало. Я знал, что здесь меня не ждут. Что «универсал» – слово, произносимое либо шёпотом, либо с жалостью. Что моя дорожка пойдёт не по плитам, а по швам между ними.

Где-то ударили барабаны – ровно, без изысков. В толпе прокатилась волна ожидания. На трибунах преподаватели обменялись взглядами. Тот, что ловил ауры, нахмурился – заметил во мне смешанный поток. Женщина с ровным пробором склонила голову и что-то коротко сказала соседу.

Всё правильно. Пусть смотрят. Пусть запоминают.

Я тоже запоминаю.

На центральной площадке что-то щёлкнуло – короткий, сухой звук, будто открыли замок, и воздух перед воротами дрогнул. Толпа стихла. Перед Академией поднялась прозрачная стена света, постепенно вырастая в высоту. По краям прошёлся рой рун, и на гладкой поверхности заструилась иллюзия – парад факультетов.

Первым появился боевой факультет.

Над площадью вспыхнули символы стихий – пламя, вода, камень, воздух. Они взорвались каскадом, превращаясь в живую бурю света. Из огня вынырнули воины в броне, их силуэты горели и рассыпались искрами; воздух гудел, будто в самом деле ревел дракон. Магическая волна прокатилась по толпе, и у всех внутри дрогнули средоточия – простая демонстрация силы, чтобы каждый ощутил: эти умеют не просто управлять стихией, а подчинять её.

Факультет считался самым опасным – и самым уважаемым среди простолюдинов. Но в верхах к ним относились настороженно: слишком прямолинейные, слишком зависимые от силы.

– Боевые стихийники, – шепнул кто-то за спиной. – Половина не доживает до третьего курса.

– Зато те, кто доживает, становятся мастерами, – отозвался другой с восхищением.

Пламя и молнии свернулись, уступая место новому виду.

На сцене вспыхнуло серебристое сияние, и перед зрителями возникли исследователи – тонкие фигуры, окружённые вращающимися сферами. Те же стихии, но подчинённые разуму: руны, формулы, мерцающие линии энергий, сложенные в геометрические орбиты. Всё выглядело торжественно, даже изящно, но рядом с предыдущим зрелищем – бледно.

– Маги-теоретики, – пробормотал кто-то. – Слабые стихийники.

– Зато живут долго, – усмехнулся сосед.

Толпа слегка расслабилась: этот блок был не о войне, а о расчёте и знаниях, о тех, кто поддерживает систему в движении, но не претендует на славу.

Затем свет стал мягче. Из воздуха поднялись золотистые и зелёные волны, окутанные дымкой – целительский факультет.

Из сияния проявились образы трав, тонких рук, касающихся ран, и звенящий, почти певучий шёпот магии восстановления. Ветер разносил аромат свежести и мёда. Толпа притихла. После ревущего парада боевиков этот показ выглядел почти умиротворяющим.

– Целители... – с облегчением сказал кто-то. – Хоть кто-то без огня и крови.

Но мир не любит долгого покоя.

Следующий вихрь смёл зелень, оставив только гул силы. Воздух раскололся вспышками, и перед всеми возник величественный символ – факультет стихий.

Волны, огонь, ледяные спирали, вихри – всё это взлетело, словно собственная природа восстала. Здесь не было воинов и формул – только чистая энергия, красота и власть. Этих называли аристократами стихий, наследниками древних родов, теми, кто не столько учится, сколько наследует право управлять первоосновами мира. Их магия была изящна, как танец, и опасна, как шторм за улыбкой.

Толпа загудела восторженно:

– Стихийники! Вот кто истинные!

Кто-то даже зааплодировал.

А потом свет вдруг иссяк.

На месте пылающих вод и вихрей осталась одна-единственная пустая арка – без цвета, без символа, с тусклым мерцанием, будто иллюзию не успели закончить.

Несколько секунд стояла тишина.

А потом по толпе прокатилась волна смешков.

– Это кто?

– Универсалы, – лениво ответил парень в серебристой ленте. – Без профиля. Всё понемногу и ничего толком.

– А, значит, бесполезные.

– Ну… их ещё не запрещают, но, говорят, таких не берут дальше второго курса.

Я стоял, глядя на ту арку.

Тусклый свет едва дышал, будто сам стеснялся своего существования. И всё-таки в этом было что-то живое, упрямое – как уголь под золой.

– Универсал… – донёсся за спиной шёпот. – Без шансов. Стихийники его сожрут.

Я не обернулся.

Возможно. Но иногда то, что не имеет цвета, видит то, чего не замечают ослеплённые светом.

Когда последние отблески парада стихли, над площадью опустилась тишина – плотная, будто воздух сам затаил дыхание. Иллюзии рассеялись, оставив после себя еле заметное мерцание пыли, похожей на следы от звёзд. Толпа шевельнулась, когда на сцену вышел человек в тяжёлой чёрном мантии с серебряной отделкой.

Ректор.

Даже те, кто только вчера прибыл в столицу, знали его по имени и легендам. Старый маг, державший Академию железной рукой. Говорили, что он участвовал в экспедициях к великому разлому, видел, как мир горит и рушится, и вернулся живым, но уже не прежним. С тех пор носил при себе артефакт – кристалл, вживленный прямо в грудь, как второе сердце. Сейчас он мерцал глухим белым светом, напоминая, что даже старость тут не освобождает от службы.

Ректор поднял руку, и на площади стало по-настоящему тихо.

Голос его был не громким, но тяжёлым, как удар колокола.

– С этого дня, – произнёс он, – вы становитесь частью Империи знаний.

Толпа выпрямилась, сотни взглядов устремились к сцене.

– Служите ей умом, волей и честью. Не ищите лёгких путей. Не продавайте истину за славу и власть. Пусть сила, что вам дана, будет щитом, а не цепью.

Он говорил спокойно, без привычного пафоса, и от этого слова звучали весомее. Даже самые разговорчивые первокурсники замолкли. Ветер колыхнул флаги, словно поддакивая.

Когда ректор закончил, по площади прошёл слабый гул магии. В центре сцены появился длинный стол из чёрного камня, усыпанный пепельными знаками. На нём лежали свитки – магические пергаменты клятвы. Над каждым плавала крошечная сфера света, и когда к ней приближался человек, она реагировала, меняя цвет.

Студентов вызывали по фамилии.

– Артемьев Павел, факультет боевой!

Юноша шагнул вперёд, положил ладонь на пергамент. Сфера вспыхнула красным, потом золотом, воздух дрогнул от силы. Толпа одобрительно гуднула.

– Следующий!

– Власова Алина, целительский!

Её сфера засияла мягким зелёным, словно дыхание весны.

Я стоял ближе к концу списка. С каждым новым именем сцена становилась ярче – кто-то зажигал вспышку, кто-то едва заметную искру. Один парень вообще прошёл без света – сфера лишь холодно мигнула, и преподаватели переглянулись, записав что-то в таблицы.

Наконец я услышал:

– Львов Кирилл! Универсальный профиль.

Толпа чуть зашевелилась.

Шёпоты пошли по рядам, короткие, как удары ножниц.

– Тот самый?

– Говорят, выжил в лабиринте.

– Универсал? Да испытание простое было. Долго он здесь не протянет.

Я шагнул вперёд, стараясь не замечать взгляды.

Пергамент оказался прохладным, будто изнутри тянул холод.

Я положил руку, повторяя слова присяги вслед за ректором.

– «Служу Империи знаний. Храню её волю, её память и её честь. Пусть сила моя будет не оковами, но дорогой».

С последним словом свет шара вспыхнул.

Не красный, не зелёный, не золотой – смесь всех оттенков, как будто кто-то попытался соединить несовместимое. На миг по сцене прошёл перелив – не яркий, но глубокий, с едва различимым гулом.

Я почувствовал, как пергамент вздрогнул под рукой, будто что-то внутри узнало меня.

Потом свет медленно угас, оставив лёгкое послевкусие тепла.

На трибуне кто-то шепнул:

– Нестандартный отклик. Смешанная структура. Обычно универсалы вообще не вызывают эффекта.

Я поднял взгляд – один из наставников, мужчина в серой мантии с руной анализа на вороте, рассматривал меня через кристаллический моноскоп. Его взгляд был внимательным, но не враждебным. Скорее – заинтересованным.

Он что-то записал в планшет, кивнул и скрылся в тени колонны.

Я убрал руку, чувствуя, как лёгкий пульс от пергамента всё ещё бьётся где-то под кожей.

Ректор коротко кивнул, словно признал – да, клятва принята.

Я отошёл в сторону. Толпа снова загудела, кто-то хлопнул меня по плечу – из любопытства, не поддержки.

Для них всё это просто представление.

Для меня – напоминание, что даже среди света можно остаться тенью.

После присяги нас выстроили в несколько длинных рядов. Толпа гудела, переминаясь с ноги на ногу – кто-то нервно пересчитывал в уме факультеты, кто-то повторял историю формирования разломов, будто от этого что-то зависело. Перед нами возвышался камень распределения – огромный кристалл, полупрозрачный, с золотистыми прожилками внутри. Он светился мягко и неравномерно, будто дышал.

Ректор уступил место группе магов – представителей факультетов. Каждый держал в руках кристалл-резонатор, синхронизированный с камнем.

Боевой, исследовательский, целительский, стихийный... и где-то сбоку, почти у края – универсальный.

Маг в сером, с уставшим взглядом, как будто сам не верил, что его направление ещё существует.

– Начинаем распределение, – объявил ведущий магистр. Его голос звенел в воздухе, как струна.

Одно имя за другим.

Каждый подходил к камню, клал ладонь, и тот вспыхивал нужным цветом. Красный – боевые. Зелёный – целители. Серебристый – исследователи. Голубой – стихийники. Всё просто.

Толпа радостно реагировала на яркие вспышки, охала, когда камень едва тлел – и, казалось, жила этой игрой.

Я стоял в конце списка. Чем ближе подходила очередь, тем гуще становился воздух – от волнения, от чужих ожиданий, от магии, скапливающейся в кристалле.

– Львов Кирилл! – наконец произнёс магистр.

На мгновение всё стихло.

Потом послышались шёпоты.

– Львов?.. Это тот, кто дольше всех торчал в лабиринте?

– Универсал, да? Бездарность, которой повезло выжить.

– Пусть попробует выжить среди нас.

Я вышел на площадку. Под ногами дрогнул звук шагов – слишком громко в этой тишине. Камень сиял ровно, будто ждал.

Я положил ладонь на поверхность. Она оказалась прохладной, даже ледяной.

Мгновение ничего не происходило, и я уже хотел отдёрнуть руку – но в глубине кристалла зашевелились потоки.

Сначала – красный. Потом голубой. Следом зелёный, серебристый... и всё разом смешалось. Камень запульсировал, засиял всеми цветами сразу, словно не мог выбрать, к какому факультету меня отнести.

Толпа зашумела. Кто-то свистнул, кто-то нервно хмыкнул.

На лицах преподавателей промелькнуло раздражение.

– Опять нестабильный тип, – буркнул целитель.

– Смешанная структура, – заметил исследователь, глядя на меня поверх очков. – Похож на перекрёстное ядро.

– Значит, универсал, – коротко подытожил представитель стихийников, будто ставил крест.

Они переглянулись, и главный магистр записал что-то в список.

– Львов Кирилл. Профиль – универсальный, подтвержден. – произнёс он.

Камень вспыхнул в последний раз и погас.

Я убрал руку, отступил на шаг.

Тишина. Ни аплодисментов, ни улыбок. Только взгляды – настороженные, оценивающие, иногда презрительные.

Я стоял, чувствуя, как будто весь воздух в зале обернулся против меня.

Ректор наблюдал со стороны, не вмешиваясь.

Когда наши взгляды встретились, он слегка кивнул. Не одобрительно, не осуждающе – просто отметив: вижу. Запомнил.

Толпа уже переключилась на следующего. Шум вернулся, голоса перекрывали друг друга.

А я остался стоять чуть дольше, чем нужно.

Камень ещё хранил след моего прикосновения – тусклое, еле заметное сияние всех стихий сразу.

Странное чувство. Будто я не просто прошёл проверку, а разбудил что-то, чему следовало спать.

Толпа постепенно редела. Камень распределения больше не светился, преподаватели собирали записи, студенты переговаривались – одни радостно, другие сдержанно, кто-то просто стоял, не веря, что всё уже закончилось.

Я собирался уходить. Хотел побыстрее соскользнуть со сцены, пока не начались вопросы о «нестандартной структуре потока» и «смешанной природе дара». Но едва сделал пару шагов, как над площадью что-то громко щёлкнуло, будто воздух треснул пополам.

– Эй, двуногие! – раздался над головами визгливый, но отчётливо наглый голос. – Кто тут главный?! Я требую компенсацию за моральный ущерб!

Толпа замерла.

С неба – точнее, с самого потолка защитного купола – спикировала крупная птица, с переливчатыми крыльямм, хорошо знакомая мне пернатая скотина. Пёстрая, наглая и слишком громкая для этого академического балагана.