Текст книги ""Фантастика 2026-151". Компиялция. Книги 1-32 (СИ)"

Автор книги: Мамлеева Наталья

Соавторы: Евгений Аверьянов,Сергей Тамбовский
сообщить о нарушении

Текущая страница: 310 (всего у книги 347 страниц)

Я сел, потер лицо. Палатка вокруг была. Рюкзак – тоже. Но людей не было. Ни Алексея, ни попугая, ни даже вмятин от их спальных мешков. Почва ровная, как если бы на ней никто и не спал. Ни одной чёрточки, ни единого следа.

– Алексей! – сказал я громко. Или мне так показалось. Рот сформировал слова, но звук не родился. Воздух просто принял форму и тут же её потерял.

Я попробовал ещё раз – пусто. Ничего. Как будто я шевелю губами в воде. В груди поднялась паника – сухая, немая, как рыба в сетке. Я застыл, сжал ладони, сосчитал до десяти. Мы же уже видели вещи похуже. Просто другой вид кошмара.

Сфера тишины сдавила со всех сторон. Не просто «тихо» – отсутствовало всё. Даже мысль казалась тонкой и скользкой, как нить, которая рвётся, едва её дёрнешь. Я попытался поймать огонь – не откликнулся. Воздух – нет. Свет – тем более. Магия не глохла. Её не было.

Глава 20

И в этот момент за моей спиной появился Алексей.

Не подкрался – вышел из пустоты. Бледный, как соль, глаза серые. Двигался медленно, как человек, которого выжали. Остановился на расстоянии вытянутой руки. Сказал что-то – и я понял, что он говорит по губам, потому что звука не было.

– Мы вошли в разлом, – прочитал я. – Не заметили, как. Пустота не имеет границ.

Я поднял руку, показывая жест «не слышу». Он кивнул – понимаю. Потом длинно, почти утомительно отчётливо произнёс:

– Здесь всё исчезает. Даже заклинание не успевает родиться.

Я кивнул в ответ. Странно: мы научились разговаривать без звука, но от этого не стало легче. Я попытался вызвать хоть искорку – язык огня даже не шевельнулся.

Из серого воздуха вынырнула размазанная тень. На секунду я решил, что это аномалия, но тень встряхнулась, расправила крылья и проявилась до знакомой угольно-зелёной птицы.

– У вас тут минутка апокалипсиса или мне показалось? – произнёс попугай, и его слова впервые за утро прозвучали настоящим звуком – тихим, хриплым, но звуком.

– Живой? – спросил я. И услышал собственный голос – глухой, как из подушки.

– Скорее, временно не мёртвый, – буркнул он и сел мне на плечо. – Здесь даже страх скучает. Я пытался паниковать – скучно.

Пустота была не белой и не серой. Она была никакой. Свет не отражался, тени не ложились, шаги не оставляли следов. Я сделал два, три шага – за мной ничего. Земля приняла, но не запомнила. Стирало и факты, и их итог.

– Это не отсутствие магии, – сказал Алексей, и звук начал убавляться обратно, будто мы включили невидимый регулятор. – Это мир до и после всего. Чистый лист, на котором никто не писал. И на котором никто не позволит писать.

– И зачем он существует? – спросил я.

– Чтобы напоминать: любая сила кончается, – ответил он просто. – Даже мы.

Мы шли наугад. Направления здесь не было – только расстояние до того места, где пустота казалась плотнее. Ветер не дул. Воздух стоял, как застывший кисель, и сопротивлялся шагам. В дальнем плане едва заметно дрожало пространство – как вода, которую кто-то тронул пальцем. В голове крутились вопросы: «где мы», «что произошло между разломом смерти и этим», «почему я ничерта не помню»? Но искать ответы придется после, если это «после» наступит для меня.

Аномалии пришли без предупреждения. Не существа – пустота. Контуры, вырезанные из мира: там, где они двигались, исчезала глубина. Внутри «их» всё делалось ровным, плоским, и взгляд спотыкался, как нога о невидимый порог. От присутствия «дыр» болела голова – тупо и вязко, словно пытался вспомнить забытое имя и каждый раз терял мысль в шаге от ответа.

Алексей бросил кристалл стабилизации – тот распался в прах, даже не вспыхнув. Становилось ясно: здесь нельзя творить. Можно только быть.

– Они… забирают мысли, – хрипло сказал попугай, и голос его опять стал едва слышным, будто кто-то вернул громкость почти к нулю. Он тяжело свалился мне на плечо, когти вцепились в ткань.

– Им не нравится, что я живой.

Алексей взял меня за запястье – крепко, почти больно, как будто хотел удержать в этом мире физически.

– Не думай, – четко, по слогам. – Здесь мысли – пища. Любая эмоция – как запах крови.

Не думать – самое сложное. Сразу всплывает всё. Дом. Влад. Дарья и тысячи слов. Мария, смеющаяся до колик. Анастасия – её взгляд, светящийся ровно. Ольга – упрямая складка над бровью. Камень в груди шевельнулся, и я усилием воли превратил его обратно в камень.

Мы сидели. Время не шло, потому что его не было, но усталость набиралась настоящая: мышцы ныли, глаза резало сухим воздухом. Пустота не нападала. Она стояла рядом и обнюхивала.

– Она насытится – отпустит, – сказал Алексей, и я не понял, говорит он для меня или для себя.

Вдалеке возник силуэт. Я увидел его и встал – слишком резко, как мне потом, наверное, скажут. Ступни утонули в воздухе – вязко. Я сделал шаг и ещё шаг. Силуэт стал чётче. Я увидел плечи, подбородок, посадку головы. И понял, что смотрю на себя.

Лицо было моим, но не совсем. Как маска, у которой вытащили глаза. Ни злости, ни боли, ни даже усталости – ничего. Просто лицо, на котором стерли выражение. Он протянул руку, и рука не дрогнула.

– Отдай, – сказал он беззвучно. – Мне нужно вернуться.

Воздух вокруг стал гуще, как вода, когда заходишь глубже. Я отшатнулся – медленно, как во сне. Алексей был рядом уже через миг – взял меня за плечо, развернул, встряхнул.

– Не смотри, – губы его двигались, как нож. – Это не ты. Это то, что останется, если она тебя съест.

Я собрал огонь – привычный жест, как вдох, – и запустил в тень. Вспышка родилась – и тут же стала плоской. Свет, не дающий тепла. Силуэт «впитал» его, как бумага воду, и шагнул ближе. Ему нравилось, что я стараюсь. Любая сила была здесь приманкой.

– Хватит, – Алексей оттолкнул меня, достал из внутреннего кармана плоский круглый предмет – тусклый, как старое олово. На поверхности не было резьбы. – Придётся использовать его.

Он активировал артефакт. Ничего не вспыхнуло. Не заиграло, не запело. Просто вокруг нас стало чуть плотнее. Воздух обрёл вес. У вещей появились края. Мои ладони снова стали руками, а не намёком на руки. Мы с Алексеем оказались в тонком коконе существования – свет не светил, он существовал.

– Минуты три, – сказал Алексей. – Идём.

– Конечно, – сипло произнёс попугай. – Прогуляемся по аду, пока фонарь работает.

Мы шли ускоренно. Пустота отступала неохотно. Кокон двигался вместе с нами, истончаясь по краям. Там, где раньше было «ровно», теперь угадывались ступени, уступы, как в высохшей реке. Впереди тянулось проваливание – не яма, не кратер, а воронка, уходящая вниз так далеко, что взгляд промахивался по глубине.

На дне лежала сфера. Она не светилась и не тянула. Она ничего. Место, где магия аннулируется. Анти-ядро.

– Если разрушим, – сказал Алексей, – схлопнется всё.

– Если оставим? – спросил я.

– Распространится.

Дилемма, которая не любит правильных ответов.

– Ты – источник, – сказал он, подавая мне плоский круг. – Я – проводник. Направим поток обратно в реальность. Не «взорвём» – вернём.

– А если не выдержим? – спросил я. Голос был сухим.

– Тогда хотя бы исчезнем осознанно, – ответил он с той же сухостью.

Мы сцепили руки. Я почувствовал, как артефакт холодным кругом входит между ладоней, как шестерёнка в паз. Никакой торжественности. Чистая механика.

Я собрал всё, что осталось от меня. Не огонь, не воздух, не свет – их здесь не было. Остаток «я». Тот тонкий стержень, который выдерживал даже разломы. Алексей завернул вокруг нас трубу – не силовую, а «присутствующую». Мы, как два костяка, натянули на себя существование и шагнули в сторону сферы.

Контакт не был ударом. Он был исчезновением. Момент, когда ты касаешься пустоты, похож на мгновение перед сном, когда падаешь и вздрагиваешь – только без вздрагивания. Мир сжался до точки, треснул без звука и снова стал точкой. Последняя мысль, промелькнувшая в голове: Может, так и должно быть. И перестал думать.

Я очнулся на земле, пахнущей гарью. Не дымом – результатом слишком сильной жарки: сладковатый, неприятный запашок. Небо над головой было обычным, унылым серым, в котором умеют плавать только осенние тучи. Воздух делал вдохи и выдохи. Я тоже.

Алексей лежал сбоку. Глаза закрыты, но грудь поднималась. Я сел, потянулся к нему, проверил пульс. Есть. Кожа холодная – не пустотная, просто холодная. Между его и моей ладонями валялся плоский круг – потемневший и лёгкий, как зола.

– Поздравляю, – сказал попугай откуда-то снизу, и я только тогда заметил его на сапоге Алексея. – Ты уничтожил ничто. Это впечатляюще бессмысленно.

– Мы живы, – сказал я. Голос снова звучал, как голос.

– Пока, – поправил он. – Но если ты ещё раз полезешь в такую дыру, я отдам тебя в музей самоубийц. Посмертно.

– Сначала переживём сегодняшний день, – я поднялся на колени, дотронулся до виска Алексея. Он шевельнулся, выдохнул, как человек, который слишком долго держал воздух.

Мы остались сидеть, слушая нормальные звуки: хруст сухой травы под коленом, далёкий цокот камешка, чирканье когтя по коже сапога. Мир возвращался к привычной худобе.

Вечером Алексей открыл глаза. Поднялся на локтях, огляделся, нашёл меня и попугая, кивнул каждому.

– Пустота не исчезла, – сказал он негромко. – Она теперь в тебе.

– Знаю, – ответил я. Камень под рёбрами стал другим: не чужой, а… наблюдающий. Холодок без угрозы, взгляд без намерения.

– Я вижу, как она дышит, – продолжил Алексей. – Даже закрыв глаза.

– Не дам ей стать моей тенью, – сказал я. – Иначе стану её продолжением.

Он усмехнулся – устало и как-то добродушно.

– Ты уже сосуд, – вставил попугай. – Но хотя бы стильный.

– Я не сосуд, – сказал я, и сам услышал, как это прозвучало. – Я проводник. Если Пустота хочет существовать рядом – пусть учится жить. На моих условиях.

– Условия мы ей сегодня навязали, – заметил Алексей. – Но это не конец. Она без конца. Просто в следующий раз придёт иначе.

Мы замолчали. С запада тянуло влажным – возможно, к ночи пойдёт обычный дождь, который падает вниз, как положено. Я смотрел на руки. Пламя не приходило, и это перестало пугать. Иногда огонь не нужен. Иногда достаточно знать, что ты – ещё ты.

Внутри шевелилась тишина. Она не просила и не требовала. Просто была. Часть меня, как шрам, который больше не болит, но никуда не денется. Я подумал о «Смерти», о строках, которые пишет в голове чужой разум. И понял: это – следующая их строка. Пустая, но вписанная. С ней придётся жить. Или попробовать переписать. Когда-нибудь.

А пока – костёр, который пахнет деревом. Тепло, которое отдаётся в ладони. Сапог, на котором нервно переступает попугай. Дыхание человека рядом, которому я верю. И небо, у которого снова есть глубина. Этого достаточно, чтобы продолжать двигаться. Даже если впереди – новые дыры.

Поля вокруг лагеря были серыми, будто земля сама не могла решить – жить ей или ждать конца.

Мы стояли на краю плато, где ещё вчера пульсировала магия разломов, а теперь поднимался лёгкий дым. Оттуда, где не успели закрыть порталы, тянулось дрожащее марево – три соединённых в одну массу воронки медленно крутились, будто искали новую форму.

Алексей смотрел на это долго. Не как маг, не как учёный – как человек, который видел слишком много.

– Объединились, – тихо сказал он. – Остаточные поля схлопнулись, и вот результат.

Я молчал. Слова были бы лишними.

Всё, что мы сделали за эти недели – десятки закрытых точек, сотни километров пути, жертвы, – и всё равно не хватило, чтобы остановить этот сдвиг.

– Граница разлома расширилась, – продолжил Алексей. – Но, по крайней мере, в сторону столицы не продвинулась.

Я усмехнулся безрадостно.

– Значит, со временем всё это поглотит мир.

– Если не остановить, – кивнул он. – Да.

Помолчал, глядя куда-то за горизонт.

– Но до этого ещё далеко. Даже Великие разломы растут медленно. Раз в несколько десятков лет.

Попугай сидел на камне, нахохлившись.

– Ну хоть не за неделю, – пробормотал он. – Я уже почти научился радоваться медленным апокалипсисам.

Мы стояли так ещё минут десять. Солнце пробилось сквозь пепельный дым и высветило на земле следы – словно ожоги. Каждый разлом оставлял свой почерк. Этот – в виде закопчённого спирального узора, уходящего под землю.

Алексей выдохнул.

– Всё. Возвращаемся. Сегодня отдых. Завтра отчёт для Совета.

Он посмотрел на меня:

– Ты остаёшься. У тебя отпуск. Пару дней.

– Даже не верится, – сказал я. – Отпуск после апокалипсиса.

– Только без самодеятельности, Кирилл, – добавил он, зная меня слишком хорошо. – Без тренировок, без порталов, без новых подвигов. Просто... выдохни.

Я кивнул.

– Постараюсь.

Попугай поднял крыло, как будто отдавал честь.

– Мы постараемся. Хотя не обещаем.

– И помните: никому не стоит знать, что здесь произошло, на самом деле. Империя никому не простит лишней болтливости.

Мы вернулись в лагерь.

Кто-то из магов спал прямо на ящиках с артефактами. Кому-то хватило сил только дойти до брезентовых навесов и упасть.

Солдаты и медики ходили молча, не глядя друг другу в глаза. После разломов всегда было одинаково – тишина, как в храме. Никто не радовался, никто не говорил «мы победили». Все знали, что это лишь отсрочка.

Я помог перенести несколько ящиков с обломками стабилизаторов. Один из инженеров, заметив меня, кивнул и выдавил:

– Спасибо за ту штуку с ядром. Без вас бы всё рухнуло.

Я ничего не ответил. Не хотелось принимать благодарность за то, что не уверен, что было правильным.

К вечеру Алексей вызвал меня в штаб.

На столе – карты, кристаллы с записями наблюдений, отчёты, часть из которых исписана его же рукой. Он выглядел измождённым, но спокойным.

– Всё под контролем, – сказал он, не поднимая взгляда. – Отдел стабилизации прибудет через сутки. Мы выдвинемся в столицу через три дня.

– А я? – спросил я.

– А ты, – наконец посмотрел он на меня, – пойдёшь отдыхать.

Помолчал, затем чуть мягче:

– Город в порядке. Барьеры держатся, связь работает. Можешь вернуться, навестить своих.

Я удивился – не ожидал услышать разрешение так просто.

– Просто так? Без заданий, без условий?

– Просто так, – сказал Алексей. – Иногда магу важнее не миссия, а передышка.

Я усмехнулся.

– Серьёзно? Ты это сейчас сказал сам, или это цитата из древнего свитка?

– Не провоцируй, – буркнул он, но уголки губ дрогнули. – Всё равно не усидишь. Только не лезь ни в какие порталы.

– Есть, командир.

Когда я собирался, попугай крутился на жердочке, недовольно хлопая крыльями.

– Отпуск, говоришь?

– Да.

– И что ты собираешься делать?

– Погулять по городу. Поесть нормальной еды. Может, зайти в библиотеку.

– То есть добровольно идёшь в место, где скучно и безопасно? Ты болен.

– Возможно, – ответил я. – Но впервые за долгое время – болезнь приятная.

Он недоверчиво посмотрел на меня, затем буркнул:

– Ладно. Только я лечу с тобой. Если опять что-то взорвёшь – хочу видеть это первым.

Я не стал спорить. Пусть летит. За окнами лагеря гасло небо, и на горизонте ещё можно было различить тёмный купол объединённого портала. Он дрожал, как дыхание спящего чудовища.

Мир выжил – пока. А завтра я возвращался туда, где всё ещё было немного похоже на жизнь.

Карета двигалась медленно, словно не спешила возвращаться в лоно цивилизации.

За окном мелькали мокрые поля, редкие деревни, белёсое небо. После недель, проведённых среди пепла и аномалий, даже это казалось чудом.

Я смотрел на отражение в стекле – уставшее лицо, тень под глазами, взгляд, который будто видит чуть больше, чем хотелось бы.

Попугай на сиденье рядом ворчал:

– Тебе бы поспать, двуногий. Вид у тебя такой, будто ты воскрес только ради того, чтобы снова умереть от скуки.

– Зато не от разлома, – ответил я.

Петербург встретил влажным ветром и запахом магического барьера.

Город казался живым, но тревожным. Люди шли быстро, не оборачиваясь. На перекрёстках стояли дозорные, у станций – проверяющие кристаллы. Даже вывески кафе и лавок светились как-то глуше, будто сами боялись привлекать внимание.

Я прошёлся по Невскому, мимо старых домов с охранными рунами на фасадах. Жизнь продолжалась, но чувствовалось – за последние дни город что-то пережил. Не видимую атаку, а страх. Тот самый, который дольше живёт, чем опасность.

У ворот имения меня встретил Влад. Он, как всегда, улыбался так, будто и не замечал, что вокруг рушатся миры.

– С возвращением, – сказал он. – Выглядишь, будто только что из ада.

– Почти, – усмехнулся я. – Ад был тише.

Он кивнул в сторону дома.

– С имением всё в порядке. Ремонт флигеля закончили, начали собирать людей. Теневики не трогают. Сами не показываются, и в наши дела не лезут.

– Им сейчас не до нас, – сказал я. – У них собственная война.

– С кем?

– С тем, что шевелится под городом, – ответил я и пожал плечами. – Не спрашивай, сам не до конца понимаю.

Влад нахмурился, но промолчал. Мы прошли внутрь, по коридорам, пахнущим древесиной и свежей краской. Где-то в глубине дома стучали молотки – жизнь возвращалась в стены.

Мне это нравилось. Обычная жизнь казалась теперь самой ценной магией.

Глава 21

Дарья появилась, как обычно, внезапно – прямо у ворот библиотеки.

– Кирилл!

Я не успел обернуться, как она уже обняла меня.

– Ты жив!

– Похоже на то, – ответил я, улыбнувшись.

Она говорила быстро, сбивчиво, словно боялась, что не успеет всё выговорить:

– Ты хоть представляешь, что тут было? Паника, новости, слухи – все кричали, что московский разлом прорвался! Люди уезжали целыми семьями! Газеты писали, что на Питер пойдут орды монстров!

Я поднял руки, словно сдаваясь.

– Архимаги со всем разобрались. Город в безопасности.

– Да? А кто мне это скажет официально? Все молчат! – Она всплеснула руками. – Даже департамент информации ничего не публикует.

Я пожал плечами.

– Может, так спокойнее. Когда не знаешь – проще жить.

Дарья фыркнула.

– Ты как всегда. Всё “проще жить”. Только потом никто не живёт спокойно.

Мы пошли по набережной. Город был тих, только редкие экипажи проезжали по мостовой.

В воздухе стоял запах сырости и магического озона – тонкий, тревожный.

– Говорят, – сказала Дарья, – на юге видели отблески, как от новых порталов.

– Паника любит географию, – ответил я. – Всегда найдёт, где ещё не горело.

Она покосилась на меня:

– И всё же ты не отрицаешь?

– Не подтверждаю, – сказал я, и мы оба засмеялись, хотя смех вышел нервный.

Мы зашли в кафе. Внутри было тепло, играла старая музыка, пахло кофе и ванилью. Люди за соседними столами говорили о ценах, об осени, о чём угодно, только не о разломах.

Дарья смотрела в окно, а я – на огонёк лампы над столом. Он дрожал, но держался. Как весь этот город.

– Думаешь, всё это закончится? – спросила она.

– Всё когда-нибудь заканчивается, – ответил я.

– Оптимистично.

– Реалистично.

Мы долго молчали. После ужина она вдруг посерьёзнела, глаза потемнели.

– Проводи меня, ладно? – тихо сказала она. – Сегодня… странно на улицах.

Я кивнул.

Ночь в Петербурге была слишком тихой. Ни ветра, ни шагов. Только наши тени под редкими фонарями.

– Смешно, – сказала Дарья. – Когда-то я мечтала увидеть настоящую магию. А теперь – просто хочу, чтобы она держалась подальше.

– У неё такое свойство, – ответил я. – Приходит, когда её не зовут.

У её дома мы остановились. Она благодарно улыбнулась, но улыбка получилась грустной.

– Спасибо, Кирилл.

– Спокойной ночи.

– И тебе.

Она поднялась по ступеням, дверь за ней мягко закрылась. Я остался на тротуаре, глядя на отражения в окнах напротив. Одно из них чуть дрогнуло. Не свет, не движение шторы – будто само пространство на миг искривилось.

Я хотел шагнуть ближе, но вспомнил слова Алексея: «Без самодеятельности». Выдохнул и пошёл прочь.

Но уже на углу оглянулся – и в окне всё ещё стояла тень. Без лица. Без формы. Просто тень. Я пошёл дальше.

Дома Влад показал мне мои покои. Как приятно, когда у тебя есть дом. С этой мыслью я и уснул.

***

Проснулся я от того, что кто-то слишком громко мешал чай.

Алексей сидел у окна, аккуратно размешивая сахар в кружке так, будто от этого зависел баланс Вселенной.

– Подъём, герой, – сказал он, не оборачиваясь. – Совет решил, что тебе можно временно вернуться в академию.

– В академию? – переспросил я. – После всего, что там случилось?

– После всего, что случилось с тобой, – уточнил Алексей. – Считай, реабилитация. К тому же, выбросов не наблюдается, а ты вроде перестал светиться, как неисправный артефакт.

– Спасибо за заботу, – буркнул я.

С подоконника послышалось недовольное:

– А меня, значит, не берут?

– Нет, – ответили мы с Алексеем одновременно.

Попугай оскорблённо распушил перья:

– Неблагодарные! Без меня вы бы уже давно жарили друг друга на костре!

– Можем начать прямо сейчас, – предложил я. – С тебя.

Алексей усмехнулся.

– Кирилл, постарайся хотя бы один день не спровоцировать стихийное бедствие.

– Я приложу усилия.

Дорога до академии прошла спокойно. Город жил – шумел, пах пылью и кофе, торговцы кричали на углу, дети гоняли мяч прямо под охранным куполом. После недель на границе реальности всё это казалось почти праздником.

У ворот меня узнал дежурный маг и присвистнул:

– Смотри-ка, наш блудный студент вернулся. Из какой бездны вылез?

– Из командировки, – ответил я. – По обмену опытом с монстрами. Он хмыкнул и пропустил.

Я едва успел пересечь двор, как на меня налетел Киря – как всегда, с улыбкой до ушей и бесконечной энергией.

– Кирилл! Живой! Мы думали, тебя уже записали в список почётных жертв науки!

– Почётно, но не вовремя, – сказал я.

– Ты слышал, что творилось в городе? Газеты писали, будто Москва взорвалась от разлома!

– Я был там, – ответил я спокойно. – Газеты преуменьшают.

Киря ахнул:

– И ты опять стоишь на ногах?

– Иногда даже с двух.

Из-за плеча донёсся голос попугая:

– Если бы не я, столица уже лежала бы в руинах, а он – в желудке ловца душ!

Я выдохнул:

– Помолчи, пернатая катастрофа.

Первое занятие – общая алхимия. Я едва успел войти, как аудиторию уже заполнил знакомый запах эфира, золы и паники.

За кафедрой стоял профессор Крамер – живое воплощение хаоса в халате. Взъерошенные седые волосы, глаза, в которых одновременно горело вдохновение и страх, и мантия, по которой расползались следы от прошлых экспериментов.

– Господа, – торжественно начал он, стуча колбой по столу, – сегодня мы узнаем, как соединить несовместимое и не превратиться в уголь!

Класс засмеялся. Профессор повернулся и заметил меня.

– А! Наш потерянный алхимический ингредиент! Вернулся! Сколько лет, сколько реакций!

– Всего пара катастроф, профессор, – сказал я. – Решил продолжить образование, пока ещё есть академия.

– Великолепно! Возьми колбу номер три. Только, ради всего святого, не трогай красный флакон. Он… нервный.

Киря шепнул сбоку:

– У него, кажется, фобия к стеклу.

– Скорее, зависимость, – ответил я.

Занятие пошло в привычном ритме: шум, дым, шипение, редкие взрывы.

Крамер прыгал между рядами, размахивая пробиркой, из которой вырывался зелёный пар.

– Помните, юные химеры, алхимия – это не только наука! Это искусство, философия и прекрасный способ сгореть от любопытства!

Попугай, усевшийся на карниз окна, недовольно комментировал:

– Этот старик опаснее любого разлома. Если что-то взорвётся, я первый свалю.

– Никто не сомневается, – сказал я. – Главное, не вдохни пары. Станешь зелёным, будешь соответствовать обстановке.

Профессор тем временем выдернул у Кири колбу и поднял вверх.

– Вот, смотрите, образец талантливого безумия! Ещё немного – и получилась бы разумная слизь!

– А если немного больше? – уточнил я.

– Тогда разум исчез бы. Впрочем, как и студенты.

К концу пары аудитория больше походила на поле боя.

На полу – пятна всех оттенков радуги, на потолке – следы магического пара, кто-то из студентов медленно стирал копоть с лица.

Профессор выглядел довольным.

– Прекрасно! Все живы, всё кипит, значит – прогресс!

Кири улыбнулся:

– Знаешь, я скучал по этому безумию.

– Я тоже, – признался я. – Странно, но здесь безопаснее, чем на границе разлома.

– Потому что в академии хотя бы знают, когда всё взорвётся.

Мы оба засмеялись. Даже попугай кивнул:

– Вот теперь я вижу, что вы действительно дома.

И впервые за долгое время я почувствовал, что, может, действительно так и есть.

Проснулся я от того, что в окно лезла осень.

Настоящая – с мокрым воздухом, хмурым небом и каким-то усталым золотом в листве. Казалось, ещё немного – и даже свет начнёт зевать.

Академия просыпалась по-своему. Внизу уже шумели студенты, носились служки с корзинами, где пестрели яблоки и охапки магических лент. Через открытые окна доносился запах горячей выпечки и свежего лака – в воздухе витало ощущение праздника, слишком яркого, чтобы быть искренним.

Сегодня был день Осеннего бала – официально торжество академического единства, неофициально же – выставка тщеславия и шанс для богатеньких студентов блеснуть перед преподавателями и теми, кто держит власть в столице.

Я сел, потянулся. Мышцы отзывались тянущей болью, как будто вчера опять дрался с кем-то из теневиков. Хотя на этот раз – просто сон. Остаточные образы разломов до сих пор преследовали. Где-то на границе сознания – вспышки света, хруст камня, крики, гул чужой силы.

Я моргнул – и всё исчезло. Только тишина комнаты и храп Кири из соседней кровати.

– Подъём, герой, – пробормотал я.

– Подожди ещё пять минут, барон, – простонал он. – Мир не рухнет, если я высплюсь.

– После завтрака рухнет. Тебя ищет комендант – хочет, чтобы ты помог украсить зал.

– Вот, значит, как выглядят героические страдания, – вздохнул он, натягивая одеяло до подбородка. – Я спасаю академию от дурного вкуса.

С полки спланировал попугай – вальяжно, будто командующий проверяет солдат.

– Если вы закончите свои бытовые драмы, предлагаю сосредоточиться на действительно важном вопросе.

– Какая трагедия на этот раз? – спросил я.

– Меня снова забыли пригласить на бал.

Я хмыкнул.

– Не удивительно. Вчера ты украл у ректора бутоньерку и пытался продать её как артефакт усиления харизмы.

– Это была бизнес-модель, а не кража! – возмутился он. – И вообще, харизма у него действительно усилилась – на полторы минуты, пока не заметили, что бутон пластиковый.

Киря расхохотался, откатился на спину.

– Ему бы кафедру открыть – “Алхимия позора”.

– Или “Философия перьев”, – добавил я.

– Смейтесь, смейтесь, – буркнул попугай, – но когда придёт Император, кто будет сидеть у него на плече?

Я зевнул и начал собираться. На тумбочке лежала пара перчаток, пропитанных слабым запахом пепла. Остатки походного комплекта. Я провёл пальцем по ткани – вспышка памяти: огонь, крики, Алексей, разлом, гул, и снова пустота.

Прошло всего несколько дней, а казалось – вечность. С тех пор я не прикасался к стихиям. Сила не уходила, она словно застыла. И, если честно, я не был уверен, хочу ли снова чувствовать, как она горит под кожей.

Киря заметил, что я задумался:

– Эй, ты опять где-то между мирами?

– Просто думаю, как странно – пару дней назад мы тушили разломы, а теперь украшаем зал для бала.

– Так и живём, – пожал он плечами. – Один день спасаем мир, другой – натираем паркет.

Попугай вставил своё:

– Люди празднуют, чтобы притвориться, будто всё под контролем.

– А ты? – спросил я.

– А я праздную, что ещё живу среди идиотов. Это придаёт жизни вкус трагикомедии.

Он всерьёз любил такие фразы. Иногда казалось, что он цитирует самого себя, заранее уверенный, что это стоит запомнить.

Я натянул камзол, застегнул пряжку и взглянул в зеркало. Лицо уставшее, но глаза – живые.

Барон, хоть и третий сын. Без замка, без наследства, без обязанностей – редкое везение для аристократа.

Обычно такие, как я, или спиваются, или лезут в политику. Я выбрал третий путь – туда, где магия бьётся с реальностью, и пока выигрывает.

Внизу, у центрального входа, было не протолкнуться. Студенты суетились, разнося ящики с декоративными шарами, из которых сочился мягкий свет. Маги-иллюзионисты натягивали над залом купол осеннего неба, где золотые листья медленно кружились в воздухе, не падая.

Пахло корицей, яблоками, свежим лаком. Мир будто решил на день забыть, что за его стенами лежит мёртвая земля и дымящиеся воронки разломов.

Я стоял на лестнице, наблюдая за всей этой суетой. Киря подбежал сзади, держа поднос с кружками кофе:

– Ты как будто на параде. Расслабься, это просто праздник.

– “Просто праздник” – последние слова перед катастрофой.

– С тобой даже радость звучит как приговор, – усмехнулся он. – Пей.

Кофе был крепким, с привкусом карамели. На мгновение стало тепло.

– Сегодня на бал прибудет кто-то из императорской семьи, – сообщил Киря. – Уже ставят охрану, проверяют приглашения.

– Зачем?

– Показать, что академия ещё держится. После того, что случилось в московском разломе, слухи гуляют самые дикие.

Я кивнул. Слухи о разломах всегда опережают факты.

– И ты всё равно идёшь?

– Конечно.

– Тогда надень хоть нормальный жилет, а не свой походный.

– С чего ты решил, что я его снимал?

Он фыркнул, но спорить не стал.

Ближе к обеду академия полностью преобразилась. Даже преподаватели, обычно угрюмые, улыбались – хоть и вяло. На стенах сияли гербы факультетов, по галереям ходили студенты в парадной форме. С балкона оркестр репетировал первые аккорды танцев.

Попугай, сидя на перилах, критиковал всех подряд:

– Слишком блестит, слишком громко, слишком фальшиво. Это бал или попытка ослепить врага отражением от пайеток?

– Потерпи, – сказал я. – Может, тебе тоже перепадёт комплимент.

– Да хоть перо с подливой – уже праздник, – буркнул он.

Сцена выглядела почти мирной. Почти. Но где-то под этой красотой я чувствовал напряжение – то самое, что всегда предшествует чему-то важному. Иногда тишина бывает громче боя.

К обеду академия выглядела так, будто её неделю гладили зачарованным утюгом. Ковры – без единой пылинки, латунь начищена до зеркального блеска, даже наши старые гобелены перестали зевать и держались бодрячком. По галереям сновали ученики младших курсов в парадной форме: одни тянули гирлянды с кристаллами, другие спорили, куда ставить арфу – под арку или в нишу с бюстом ректора позапрошлого века. Бюст, судя по кислой складке на каменных губах, выбирал вариант «в коридор и дверь закрыть».

Киря вскочил ко мне на ступеньку, поправил мне ворот.

– Терпи, барон. Вечером скажут, что ты выглядел «достойно».

– Это та похвала, ради которой стоит жить?

– Это та похвала, ради которой тебя оставят в покое минут на десять.

Попугай, устроившийся на перилах, наклонил голову:

– Я посчитал. Вероятность «оставят в покое на десять минут» стремится к нулю, если на горизонте маячит аристократ с обиженным лицом.

– Где ты увидел аристократа с обиженным лицом? – спросил я.

– Пока нигде. Но статистика – моя стихия.

Чтобы не спорить со статистикой, я решил пройтись – проверить, как там внутренний двор. Там уже подготовили место под вечерние танцы: по кромке фонтана висели плавающие светляки, на воде – тонкая корочка иллюзорного инея, от которой пробегали круги при каждом всплеске. Красиво. И опасно: на таких фонах любит прятаться всякая глупость.