Текст книги ""Фантастика 2026-151". Компиялция. Книги 1-32 (СИ)"

Автор книги: Мамлеева Наталья

Я сорвался вперёд, дал короткую вспышку по кромке клинка – не в них, в звенящую конструкцию. Металл взвился ясным, высоким тоном, как бокал, по краю которого провели мокрым пальцем, – и тени дрогнули, звуковая «тишина» распалась. Мы получили ещё секунду.

Кир, охая, всё же потянул из сумки концентратор, чтобы подсветить пол шире. Я увидел, как левую руку его скрутило судорогой – обратка шла по каналу, по тем самым энергетическим структурам, что мы берегли с боёв с ограми. Он зажмурился так, что побелели века.

– Только дорожки, – резко бросил я. – Не выше щиколотки. И на два вдоха – не больше.

Он кивнул, сжав зубы, и свет у его обуви стал ровнее – полосы, по которым тени перепрыгивали с видимой неохотой.

Настя уже дрожала вся, как струна. Она держала «лопасти», как могила держит снег – холод катал их по её ладоням, пальцы побелели. Когда очередная тень попыталась «проскочить» в меня справа, Настя вырезала барьер, как резец – по дереву, и тень на миг разошлась воронкой. Этого хватило, чтобы я ударил светом по кромке. Тень смялась, ушла вверх.

Ольга – ругалась. Коротко, горячо, шёпотом, как молится упрямый человек. Её щит был бесполезен – и она превратила металл в приманки. Над нашими головами шатёрными пологами висели тонкие зеркальные листы, на кромках – те же «язычки», под ногами появилась пара поручней, за которые можно было ухватиться и скользнуть – так, чтобы не ставить ногу туда, где темнота особенно глубока.

– По «перилам», – приказал я. – Оля, подвесь ещё лист над левой аллеей.

И мы поехали вперёд: не бегом, а ползком на ногах, перекидывая вес, подшагивая на свет Кириной дорожки, под музыкантскую «партию» Ольги – звенели «язычки», дрожали листы, багровел пар нашего дыхания.

Тени ответили стеной. Сверху, из одного из провалов, сорвалась гряда – семь фигур вместе, как полотно. Они наделись на нас, упругие, чёрные, как гуттаперча. Ольга, даже не глядя, швырнула наверх веер из тонких золотистых пластин – те поймали отблеск сферы и разрезали полотно, как ножи – ткань. Тени распались на полосы, полосы принялись собираться, но секунды хватило, чтобы мы проскочили дальше.

И всё равно одна «перо-ладонь» догнала меня. Я увидел её краем глаза – и развернул клинок, одновременно напитав кромку светом. Тень ударилась о свет, как рыба в упругую сеть, и отлетела. Холод прошёл сквозь меня, я едва не рухнул на колено, плечи связало.

– Держись! – Ольга ухватила меня за пояс, вернула вертикально. – Настя, лопасть – слева!

Настя срезала ещё один прыжок – и в этот момент «язычки» на конструкции над нами замолчали. Тени опять заглушили звуки. В зале стало слишком тихо. Словно кто-то плотно прикрыл дверь за нами.

– Ненавижу, – прошипел Кир, и в голосе его дрогнула истерика. – Ненавижу эту тишину!

– Не поддавайся чувстам – ответил я. – Они не всегда работают на тебя.

Я пощёлкал по кромке клинка ногтем, разгоняя на нём свет, как искры по кремню. Клинок ответил тем же тонким, электризующим отблеском, и ближайшая тень присела, словно на неё брызнули кипятком. Свет работал. Но от каждого такого отблеска внутри меня хрустели те самые «крючки», которые мы отрывали у стен. Плата капала – щедро, с запасом.

С правого фланга две тени согласовали удар: одна шла низом, «размазывая» Настину штору, вторая погасила «язычки» и целила в Кирю, который, тяжело дыша, выставил подсветку, но уже косил от усталости. Ольга выплюнула узел сеток – металл раскрылся в воздухе, как цветок, и накрыл вторую тень, та захрипела – не звуком, а дрожью – и спрыгнула назад.

Глава 8

Мы продвигались на ладонь. На цыпочках. На костях. Я чувствовал, как у Насти дрожь из рук переезжает в плечи; у Кира верхняя губа побелела; Ольга стиснула зубы так, что скулы заиграли под кожей. А вверху снова завелась полоса тьмы – новая секция.

И тогда – маленькое чудо. Одна из теней, проскользнув рядом со сферой центром силуэта, вздрогнула, словно её укололи. Край её на миг стал коричневым, «обгоревшим», и она отпрянула, ударившись о полку и оставив там россыпь инея. Сфера издала тонкий, почти неслышимый писк света – не звук, а ощущение, как если бы у уха лёгким током пробежали мурашки.

– Видели? – спросил я, и сам же ответил себе: – Свет в центре – яд для них.

Кир ответить не мог – он стиснул зубы и держал дорожку. Настя только кивнула, переводя барьер с одной кромки на другую. Ольга коротко сказала:

– Значит, двигаемся к сфере. Любой ценой.

Я кивнул. Голова гудела, челюсть сводило, но в этом гуле была ясность. Огонь вымотан. Металл – вспомогателен, но незаменим. Барьеры – замедляют. А свет… свет – ключ. Мой свет – дорогой. Но другой карты у нас не было.

– Перестраиваем фронт, – сказал я. – Оля, создай поручни к центру, двумя линиями – чтоб звенело от любого дуновения. Настя, работай барьерами только в момент прыжка – не держи постоянно. Кир, подсветка низом, без фанатизма. Я – беру на себя «зайчиков».

– Каких ещё зайчиков? – Кир всё-таки ухмыльнулся, но в глазах у него уже плясали мушки.

– Световых, – ответил я, подхватывая у Ольги зеркальный лист, тонкий и лёгкий, как фольга. – Им не нравятся солнечные зайчики. Проверим, что скажут библиотечные.

Я поймал на лист золотой отблеск сферы и провёл им по кромке коридора – тени попятились, как кошки от яркого луча. На секунду распахнулся проход, и мы впихнули туда себя, металлические поручни, барьеры, звенящую вязь.

Ровно до тех пор, пока сверху вновь не свалилось полотнище чёрного. Ольга метнула веер пластин, расщепляя его; Настя ударила лопастью энергии, заставляя тьму расползтись; Кир подсветил пол под нами, и тени не решились поставить «ноги» на свет. Я вскинул лист – зайчик прыгнул на «лицо» ближайшей тени, и та всхлипнула дрожью, отпрянула.

Мы почти на границе радиуса сферы. Шаг – и тепло вокруг стало ровнее, дыхание – глубже, как в комнате, где на окне – тюль, а не ставни. Но тени не отступили. Они обложили нас полукольцом, шипели тишиной, и в этот момент «язычки» снова смолкли. Они перестали звенеть. Зал опять притих, как если бы сверху опустили ватный купол.

– Долго не удержим, – сказала Ольга, не спрашивая разрешения на прямоту.

– И не надо, – ответил я. – Необходимо доставить Настю к сфере – и всё.

– Я… смогу, – выдохнула она, и в голосе было так мало силы, что от этих трёх слов мне стало холоднее, чем от всех теней вместе.

– Сможешь, – сказал я и, не отворачиваясь от сгущающейся полосы наверху, подул на кромку клинка, «разжигая» свет как уголь. – Обязательно сможешь.

Я поймал отблеск на зеркале, собрал его в узкую иглу и ткнул в чёрное «полотнище» – оно смялось, как бумага под струёй воды. Настя шагнула вперёд, её «штора» резанула слева. Ольга взмыла вторую линию поручней, подтянула нас обеих, как лебёдкой. Кир положил три световых пятна подряд, пробивая дорожку. И мы ввалились в тёплую орбиту сферы, где тень дрожала, как жир в бульоне, но всё ещё не уходила.

Тени сомкнулись кольцом, сжимая нас в холодном чреве библиотеки. Казалось, даже дыхание кристаллизуется в воздухе.

– Стоп, – бросил я. – Меняем схему.

Они поняли без лишних слов. Ольга уже тянула рёбра металла, сплетая из них поручни и настилы, по которым мы могли продвигаться вперёд, почти не касаясь пола. Лепестки-звонки легли на кромки сами собой.

Настя перестала гнать сферу защиты – барьеры теперь вспыхивали и рушились, как удары веера, отталкивая тени в нужный момент. Этого хватало, чтобы шагнуть дальше.

Кир шёл тяжело, но держал ритм. Его огонь больше не жёг – он вытягивал из пламени только свет. На полу вспыхивали короткие дорожки, тусклые островки, через которые тени прыгали с задержкой и с раздражённым шипением. За каждый такой светлый след он платил собственными силами, и это было видно – кожа на лбу покрылась испариной, дыхание рвалось хрипом.

Я шёл первым. В руках у меня – полированный лист металла, который Ольга сунула молча. Я поймал блик сферы и провёл им, вдоль стены. Тени отпрянули, коридор расширился. Сердце стучало с болью, но я держал.

Вдруг справа стих звон – колокольчики перестали петь. Тени нашли способ «пить» звук. Я сорвал вспышку света с клинка – короткий резкий отблеск, и эхо вернулось.

Кир застонал: тень впилась ему в спину, огонь не помог. Металлическая сеть хлестнула сверху, Ольга метнула её без замаха. Тень разорвалась в клочья.

– Держись, – я подхватил его за ворот. – Только дорожки. Больше ничего.

Он кивнул, зубы скрежетнули.

Настя пошатнулась. Лицо белое, губы посинели. Я вырвал свет из клинка и вспыхнул рядом с её плечом. Это не лечило, но тепло разогнало липкий холод. Она судорожно вдохнула, будто вынырнула из глубины.

Мы приближались к центру. Сфера сияла всё ярче, её тепло прорывалось даже сквозь гул холода. Тени тянулись к нам со всех сторон, но не решались войти в её радиус. Кирина сумка светилась тревожно-красным – его концентратор пламени был на грани.

Я понял: дальше – её шаг. Сфера ждала Настю.

– На три, – сказал я.

Мы собрались в пружину. Вдох – и всё вокруг будто сжалось, дымная библиотечная тьма подвисла над полками, глядя на нас миллионом немых глаз. Я поднял ладонь: раз. Механически – без слов – опоры под нами задрожали и пошли вверх, превращаясь в наклонные дорожки с высоким бортом. Мы скользнули, как по поручням: я первым, плечом прикрывая Настю, за спиной шуршал металлический вздох – Ольга довела край до следующей опоры.

– Два, – выдохнул я.

На правом фланге воздух стукнул, будто ударили ладонью по воде, и развернулся тугой полотнищем. Тени, уже прыгавшие в нас косыми линиями, расползлись, потеряли форму, как чернила в стакане. Это был миг – и его хватило.

– Три!

Я прижал к груди отполированный лист и поймал на нём золотой блик от сферы. Зайчик света прыгнул в самую плотную черноту, прямо в её щёлевидное «лицо». Край сгустка вспух и закипел, разошёлся серой бахромой – коридор распахнулся. Мы ворвались.

Потолок вздрогнул, сверху сорвалось семь фигур сразу, единым чёрным пологом. Время сделало шаг в сторону. Я успел только ругнуться, а Ольга уже взметнула к ним веер тончайших пластин – они улеглись под куполом, поймали отражение сферы и разорвали тьму на полосы. Стаю разнесло, она шлёпнулась по краям, захрипела инеем.

Кир сзади хрипло пыхнул – не жаром, светом. Пятна тусклого огня вскрыли пол, как лунные лужи. Тени поёжились, отказались наступать в сияние, и мы получили ещё две секунды – целую вечность.

– Держи, – шепнул я Насте, не оглядываясь. Её пальцы холодные, деревянные, но в них появилась упругая тяжесть – как в струне, которую подтянул настройщик. Она кивнула, лопатки сжались; в движении пропала та болезненная дрожь, что выдавала её крайнюю усталость.

Мы пересекли невидимую черту – тепло от сферы стало явственным, как дыхание живого существа. Тени отступили на шаг – и тут же пошли клином. Я развернул зеркальный лист, направив свет в их глаза – полоса чёрного света смялась, но из-за полок уже кралась новая, толще и тяжелее, как морская волна. В спину мне ударил холод – чья-то рука, выжженная до кости. Я взвыл и рубанул клинком, не по телу – по собственному отблеску: грань запела тонко, и тьму повело.

– Ещё шаг, – сказал я ей. – Теперь ты.

Настя подняла руку. Она дрожала, но не гуляла – как у арфистки на взятой ноте. Я понял, чего не хватало, и, зная цену, всё равно щёлкнул искрой у её пальцев – короткий, «дорогой» свет, как запал. Она даже не посмотрела на меня – только вдохнула глубоко, как перед прыжком в воду, и коснулась сферы.

Щёлк.

Не громко – словно в сумраке читальни включили настольную лампу. И в то же мгновение зал выдохнул. Свет не рванул – расправился. Пульса больше не было: золотая тишина, ровная, как гладь озера, разошлась от центра, лёгкой пылью легла на полки, на нас, на воздух.

Тени не взорвались. Они поблекли. Сначала – по краям, как старые фотографии, что забыли на солнце. Потом – середины. Их шипение не стихало – исчезало, как если бы у тебя из ушей вытягивали ватный шум. «Колокола» наверху перешли с опасного дребезга на прозрачный перезвон. Стало слышно, как где-то высоко падает одиночная пылинка – и это было самым громким звуком мира.

Я опустил зеркальный лист. Он уже не был нужен. Вокруг нас на полу оставались «пятна холода» – пустые тени без хозяев; они быстро таяли, как иней на стекле, когда в комнате распахивают шторы.

Сфера тем временем… села Насте в ладонь. Не как вещь – как ответ. Как если бы её рука и этот свет давно были знакомы и наконец совпали в одном «да». В воздухе, будто из бесцветного стекла, выточился кристалл – тонкая линза с золотой нитью внутри. Я почувствовал, как от неё идёт мягкое тепло, не обжигающее, а выравнивающее. Барьер рядом с Настей сам собой стал плотнее по краю, как стекло, прошедшее шлифовку: грань чистая, чёткая, в неё не протиснуться.

– Дай, – попросил Кир тихо. Он протянул руку – не за кристаллом, за воздухом возле него. Пальцы перестали дрожать. Огонь в его крови перестал «цвести» болью; я видел это по глазам – бешеная искра уступила место ясному теплу.

Ольга опустилась на ступень пьедестала, дышала через сжатые зубы, но лицо у неё было светлее. Она позволила себе роскошь: коротко закрыла глаза, и улыбка резанула губы, едва заметная, как блик на стали.

Я стоял и слушал в себе пустоту – ту самую, что приходит после ключевых боёв. Только теперь она не требовала платы. Основной удар приняла сфера, и отдала его туда, куда надо – в Настю. Я это почувствовал – как щелчок по пальцу, когда струна берёт верную ноту.

Настя посмотрела на меня. Не снизу вверх, не боком, не через ресницы. Прямо. Впервые.

– Спасибо, что довёл, – сказала она просто. Голос не дрожал. И после крошечной паузы: – Я смогу. С этим – смогу.

Она держала линзу легко, как держат чашку тёплого чая после мороза. И свет вокруг нас стал ровнее, будто кто-то в этой библиотеке наконец настроил всю ламповую проводку: ни мерцания, ни провалов. Я шагнул в сторону, проверил периметр – то, что минуту назад было «мёртвыми тень-лужами», исчезало, не оставляя даже инея. Полки снова становились просто полками.

Я поднял два зеркальных листа, что успели сползти к краю, сунул за плечевой ремень – пригодятся. Кир сжал и разжал пальцы – дрожь ещё была, но «каналы» не горел. Хороший знак: обошлось без критических повреждений.

– Тебе идёт, – бросила Ольга Насте, кивком указывая на кристалл. В её голосе не было ни иронии, ни привычной колкости, только признание. – Береги руки. Он, похоже, любит тянуть тепло.

– Будем греть, – отозвался Кир, попытался улыбнуться и всё же улыбнулся нормально, почти по-старому. – Я посижу в роли печки. Хоть раз – по назначению.

Мы позволили себе ровно три вдоха тишины. Я прислушался к залу – перезвон успокаивался, свет утихал до лампового, ровного. И как только показалось, что всё улеглось, где-то высоко, в сводах, простонало дерево. Не жалоба – напоминание. Лабиринт услышал. Сделал пометку. Перевернул страницу.

– Встаём, – сказал я тихо. – Не задерживаемся.

Настя спрятала кристалл у ворота, так, чтобы касался кожи. Свет крошечным отблеском прошёл по её ключице и погас – остался только лёгкий, тёплый шлейф, едва заметный глазу, зато чувствительный кожей. Я отметил: барьеры теперь ложатся у неё ровно, без тех мельтешащих сполохов, которые выдавали напряжение и «дороговизну». Значит, платим меньше. Значит, живём дольше.

Мы двинулись к выходу между стеллажами – там, где тьма ещё минуту назад жила собственной жизнью, сейчас был просто полумрак и запах старой бумаги. На торцах полок тлели странные выжженные метки – теперь в их линиях не было ледяной смазанности, они стали яснее, будто кто-то протёр стекло. Я не понимал языка, зато понимал смысл: «Принято».

На пороге оглянулся. Сфера уже не парила – её место заняла пустота, но пустота с остаточной теплотой, как тёплый круг на столе после снятой чашки. Я кивнул – не залу, не камням, не воздуху. Себе, им, этой дороге.

– Пошли, – повторил я.

И библиотека, только что гудевшая светом, стала снова просто залом с полками. Но внутри – у нас – горела маленькая, аккуратная лампа, которую можно унести с собой.

Свет в библиотечном зале угасал постепенно. Золотая линза у груди Насти больше не сияла ярко – лишь мягко тлела, превращая окружающее пространство в тусклый, ламповый сумрак. Металлические «колокольчики», ещё недавно трезвонившие от каждого движения теней, умолкли, и тишина вернулась. Но это была не мирная тишина – скорей пауза в дыхании чего-то большего. Лабиринт словно набирал силу.

Стеллажи вокруг не обрывались резко – они плавно расступались, открывая пролёт. Казалось, будто из стены вырвали целый кусок мира, оставив зияющий разлом. Мы вышли на выступ-балкон, и сразу изменилось всё. Под ногами – камень, сухой, шероховатый, будто натёртый песком. У края – невысокий борт, всего по щиколотку, а дальше – провал.

Я сделал шаг ближе, заглянул вниз – и дыхание перехватило. Там не было пустоты. Пропасть кипела, как перевёрнутое небо в грозу: клубы чёрного тумана, в которых шевелились огромные тени; короткие вспышки молний вырывали из хаоса фрагменты – то лестницу, обрывающуюся в никуда, то арку, словно обгоревшую и оплавленную, то силуэт чего-то колоссального, слишком медленно поворачивающего голову. Звуки тоже были чужими: треск, будто лопаются балки; звон металла; вой ветра, переходящий в шёпот.

Впереди тянулся мост. Узкий, будто ребро, из тёмного камня. Две ступни в ширину, местами с низкими бортиками, а дальше, ближе к середине, и те исчезали. Поверхность была разная: гладкая, почти стеклянная, с длинными прожилками, и шероховатая, зернистая. На гладких участках угадывались тонкие линии, будто от старых ударов когтей или клинков.

– Чёрт… – выдохнул Кир, и рюкзак качнулся за его спиной. Он сделал шаг, обожжённая рука дрогнула, и он едва не потерял равновесие.

Ольга среагировала мгновенно: металл вытек из её ладони в тонкий трос, на конце появился карабин. Она вбила крепление прямо в плиту площадки, проверила натяжение и протянула нам страховку. Без слов. Мы пристегнулись автоматически, каждый к своей петле.

Настя, прижимая к груди концентратор, выпустила ровное сияние. Оно не было ярким, но хватало, чтобы различать камень под ногами и полоску моста впереди. Свет будто держал нас собранными. Но стоило ему заскользить вниз, в пропасть, как тени внизу начинали шевелиться быстрее, поднимали головы.

Я подошёл к самому началу моста, наклонился и провёл пальцами по камню. Гладко, холодно. Носком проверил упор – держит, но скользит. Придётся идти носок к носку, не торопясь, смотреть только на свои ботинки и на плечо впереди. Ни вниз, ни вбок.

Первым шагнул я. Карабин звякнул, цепь натянулась, мост дрогнул под ногой. Ольга пошла следом, потом Настя, замыкал Кир. Ветер бил рывками, словно кто-то дул из глубины кузнечными мехами. Он не просто трепал одежду – толкал плечо, рвал равновесие.

На двадцатом шаге мост «вдохнул». Под подошвами поверхность едва заметно прогнулась, будто глубоко под камнем прошёл волной тихий толчок. Я застыл, чувствуя, как карабин звенит о трос.

Мы переглянулись. У Насти дрогнули губы, Ольга сузила глаза, Кир прикусил язык. Все поняли: мост живой. Он реагирует на нас.

Я сделал ещё один шаг вперёд, и холод снизу поднялся по ногам, словно кто-то приложил ледяные ладони к щиколоткам. В пропасти вспыхнула новая молния – и всё вокруг дёрнулось. Казалось, лабиринт сам затаил дыхание, ожидая, кто из нас оступится первым.

Глава 9

Свет у Насти на груди стал ещё тише – ровная, ламповая полоска, которой хватало только на то, чтобы видеть собственные ботинки и край камня. Всё остальное жило в полутьме: мост – как тёмное лезвие, пропасть – как кипящее чёрное море. Я ступил. Камень принял вес, под тонкой кожей подошвы отозвался ледяной ломотой. Второй шаг. Третий. Карабин позвякивал у бедра и одновременно успокаивал и бесил: если сорвусь, он успеет дернуть меня вверх – но сколько раз меня ударит о кромку, прежде чем мы остановимся?

– Держись ближе, – сказал я через плечо, и услышал, как Ольга, шагая след-в-след, едва заметно фыркнула: «Куда уж ближе». За ней, мягко переставляя ноги, шла Настя; Кир замыкал цепочку, и по редким цоканьям я понимал – он цепляет трос карабином, проверяя, что тот живой, не замёрз, и с хрустом сломается от первого рывка.

Ветер бил ступенями. Первая ступень – лёгкая, как выдох; вторая – толкала в грудь; третья – пыталась сорвать нас с места и бросить вниз. Я поймал ритм и шёл на «пустых» промежутках, но не по счёту – по телу. Когда воздух отступал, мы делали два коротких шага; когда налетал – прижимались к узкому борту моста голенями, переносили центр тяжести вперёд и стояли. Это был не марш – это было терпение, размазанное на миллионы микродвижений, в которых вся команда становилась одной звериной лапой, цепляющейся за камень.

Где-то под нами лопнул воздух – тонко, как натянутая струна. Из пропасти выстрелила молния. На миг всё, что кипело внизу, вспухло белыми прожилками: рухнувшая арка, обгоревшая балка, пустые рамы окон в никуда, тень, похожая на косную птицу с расправленными крыльями. Она была слишком большая, чтобы принадлежать чему-то живому. Но в этом месте понятия «слишком» не существовало.

– Казалось бы, после «Роя» мост – праздник, – пробурчал Кир. Голос у него дрожал не от страха – от того самого холода, который поднимался из глубины и въедался в кости. – Ага. Праздник желудка лабиринта.

– Помолчи, – попросила Настя тихо. Её голос звучал не слабо – сосредоточенно. Свет у неё на груди, казалось, реагировал на ветер и порой срывался на ребро, как солнечный зайчик по столу.

Мы миновали первую трещину – едва заметный шов поперёк моста, тонкую, как нитка, белёсую линию. Я отметился внутренне: назад, вероятно, будет сложнее – трещины любят отдавать прохожему накопленное. Впереди бортики исчезали совсем. Мост превращался в настоящую кромку ножа. Сбоку больше не было ни малейшего утешения в виде каменной «щеки», о которую можно упереться голенью. Только лента, ведущая сквозь голодную чёрную пасть.

Я перестал смотреть вперёд. Вообще. Только вниз, на ботинки, на три пустых сантиметра камня впереди, на манящий, почти прозрачный отблеск Настиного света. Уши сами выставили фильтры: перестали слышать далёкие удары, перестали слышать треск. Остался только ветер и наши шаги – сухое «чук-чук» по камню. Запястья ныли от напряжения, плечи горели – обожжённая плоть под ремнями меча отзывалась острой, злой болью. Хороший знак. Боль – значит, я здесь.

Мы продвинулись метров на тридцать, когда мост «вздохнул» снова. На этот раз не вниз, а сбоку, с лёгким скручиванием, будто где-то очень далеко его повели за край огромной, невидимой ладонью. Бедро само нашло центр тяжести, мои ребра встретили новый порыв ветра, и мы выстояли.

– По очереди, стараемся не падать, – сказал я. Ольга хмыкнула, но я чувствовал, как она напряглась: тяжёлые сапоги, которым нужны опоры, – не лучшая обувь для такой тропы. – Кир, если качнёт – не выпускай магию, сейчас – это пустая трата энергии.

– Понял, – выдохнул он коротко.

Я сделал ещё пять шагов. И… услышал. Не ветер. Голос. Мой мозг сперва отнёс его на счёт эха, но слова были слишком чёткими, и я знал эту интонацию так же, как знаю запах дома после дождя.

– Кирилл, – сказала мама. Спокойно, тепло, как будто зовёт меня ужинать из двора, где я слишком заигрался. – Сыночек. Не ходи туда. Там нет ничего. Поверни назад.

У меня сжались ладони, кожа на пальцах побелела. Я сделал ещё один шаг – носок к носку – и не повернул головы. Воздух пахнул мокрой шерстью варежек и супом из детства. Глупо. Чужой, дощент чужой запах тут, на краю пропасти. Я ничего не сказал. Молчание – единственная защита, когда у тебя изнутри учатся звучать знакомые голоса.

– Кирилл, – повторил тот же голос, ближе. Я видел – не глазами, а внутренним ухом – профиль, который не спутаешь: мягкая складка у губ, тёмные волосы, собранные в пучок, россыпь бесхитростных морщин у глаз. – Ты же обещал. Не уходи.

– Оля? – тихо позвала Настя.

– Тс-с, – отозвался Кир. Он тоже слышал. Или своё.

Я сделал ещё один шаг. И теперь услышал то, чего боялся больше всяких мостов: голос, который по-прежнему мог разрезать мне грудь одним словом.

– Вернись домой, – сказал отец Ольги. Холодно, без эмоций. – Ты не Хованская, раз уж щит твой не может сдержать удары слабых тварей. Стань кем-нибудь, кто не позорит род. Вернись – подпишем бумаги.

Ольга будто бы и не вздрогнула, но я почувствовал, как в руку, сжавшую мой ремень, ударила нервная дрожь. Шаг – ещё шаг. Голос её отца прошёл через нас, как ледяной столб: не касаясь, сжигая.

– Это не он, – сказал я. – Это всё проделки лабиринта.

– А если я хочу, чтобы это был он? – спросила она негромко. Без истерики. Просто поранилась о память. – Чтобы всё оказалось так просто, как подпись на бумаге.

– Тогда подожди, пока дойдём, – сказал я. – И подпишешь, если останемся живы.

Ветер ударил справа. Настя пошатнулась и на мгновение прижалась к моей спине. Её свет подрагивал, как огонь свечи в сквозняке. Я слышал, как Кир сзади выругался шёпотом – на себя, на мост, на этот чёртов воздух. Он всё ещё шёл, но тяжёлая, тянущая боль от ожога рвалась в голос.

Пропасть снизу зашипела. Я не придумал этому звуку другого слова. Она зашипела, как масляная сковорода, на которую вылили воду. Из белого тумана поднялось нечто: колонна тени, в которой бледно поблёскивали крошечные, будто стеклянные глаза. Она протянулась к мосту, остановилась в двух метрах от нас, и в дрожащей её поверхности, как в тёмном зеркале, мелькнули лица. Сначала чужие. Потом знакомые. Кирины – с устремленным в бесконечность взглядом. Настины – слезящиеся, упрямые. Ольгины – острые, с дыханием, которое по-настоящему, впервые, сорвалось с ритма. Я увидел своё. И мне стало нехорошо.

– Не смотри, – сказал я. – Это не зеркало. Это хищник. Он копирует, чтобы приблизиться, чтобы запутать.

Я протянул руку, без огня, просто ладонью, и коснулся воздуха между нами и тенью – так же, как раньше я давил стеной воздуха. На этот раз ничего не вышло. Там не было плоскости, которую можно «уплотнить». Только липкая пустота. Ловушка, в которую легко попасть. Рефлекс не сработал – и слава богам. Иначе я бы сам упёрся в ничего и потерял равновесие.

Мы прошли. Шаг. Ещё один. Тень скользнула вдоль моста, как змея – вдоль сапога, и исчезла вниз. Когти по стеклу. По камню – тонкий звук, который сводит зубы. Я поймал себя на том, что смеюсь. Тихо, беззвучно, в груди. Лабиринт решил вытащить на поверхность всё, чего я боюсь. Старый приём. Опасный. Эффективный.

– Кирилл, – сказала мама. На этот раз рядом. Слева. – Ну пожалуйста.

– Прости, – сказал я не ей. И шагнул.

Где-то за спиной глухо коротко чертыхнулся Кир – задержался на полступни, карабин натянулся и вернул его в линию. Ольга стиснула зубы так, что я это услышал. Настя дышала неглубоко, чуть слышно, словно боялась стронуть воздух.

Впереди мост слегка изогнулся влево. Перил не было. Бортика тоже. Только тонкая линия камня и ветер. Я почувствовал, как мышцы в ступнях превращаются в стальные канаты. Вспомнил, как мы бежали от «Роя», когда стены стремились нас прижать, и понял: сейчас проще. Там время толкало нас в спину; здесь время вязло, как мёд. Здесь можно успевать выжить, несмотря на страх.

Левее из тьмы на миг высветилась молния – длинная, как струна. Свет ударил по глазам, и я увидел… не пропасть. Двор. Скамейку под липой. Конверт в руке, жёлтый, плотный, хрустящий. И на конверте – печать с гербом императорской канцелярии. Я видел себя – там, где меня никогда не было. Видел, как я открываю письмо и читаю: «Дорогой Кирилл…» Я видел, как разворачивается жизнь, в которой мне не нужно сражаться за каждый метр с тенями. Жизнь, где мосты – каменные, широкие, с перилами.

– Хитро, – сказал я вслух. – Но не сегодня.

Эта жизнь, как и тень, съехала вниз, назад, в котёл пропасти. На её место встала другая картинка. Более честная и более ядовитая. Я – с дубиной огра в руках, ещё в первом зале. Кровь на лице, на пальцах. И выражение. То самое, из-за которого Настя потом боялась смотреть мне в глаза. И голос – не мамин, не отцовский. Мой. «Тебе нравится», – сказал он. И это было похоже на правду. А правду труднее отгонять.

– Нравится, – сказал я себе. – Когда мы остаёмся живы. Всё остальное отложим.

Слева шорох – Ольга сбилась на полшага. Я застыл, позволяя ей выровняться. Она смотрела вперёд, как в прицел, и казалась собранней, чем я видел её за последние часы. Однако голос в пропасти, подражающий её отцу, нашёл способ ударить точно.

– Смотри на меня, – сказал я ей мягче, чем хотел. – На спину. Не туда.

– Вижу, – отрезала она. И добавила еле слышно: – Не дай мне упасть.

– Не дам, – сказал я.

Мост стал шире – или мне так показалось. Три ладони вместо двух. Ветер сменил тон, перебрался с резкого на низкий. Из глубины донёсся стон – не человеческий и не звериный, просто звук камня, который работает. Пропасть, казалось, устала нас пугать. Или готовила что-то ещё.

Мы добрались до середины пролёта. Я остановился. Ветер стих. Внизу воцарилась торжественная, неправильная тишина, как перед тем, как оркестр возьмёт первую ноту. Свет у Насти дрогнул – и погас на долю мгновения. За эту долю мгновения я понял, что будет дальше.

Край моста передо мной стал стеклянным – не на вид, на ощущение. Под подошвой исчезла зернистость, ступня поехала, и только сухожилия в щиколотке удержали меня от того, чтобы разложиться на камне как кукла. В ту же секунду слева, в пустоте, зажглась гирлянда огоньков – как будто кто-то зажёг свечи внизу и поднял их к нам. И эти огоньки начали складываться в контуры лиц.

Чужие. Мои. Наши.

Женщина, которой я помогал выносить детей из пылающего дома за год до Академии. Она улыбалась мне виновато, так, как улыбаются живые, у которых кончились слова. Парень, который остался у Московского разлома, из-за меня и моего света. Учитель из Подмосковья, который погиб так быстро, что у меня не было шанса даже рассердиться – только вернуться и закрыть ему глаза. Мама. Папа. И я – опять – с дубиной, и опять – с кровью, и теперь на лице у меня – улыбка. Не хищная. Просто… уставшая.

– Назад, – сказал кто-то внутри нас. Это не был голос лабиринта. Это был наш собственный шёпот. – Дальше нельзя.

Я сглотнул. Стало сухо, хотя воздух был мокрым. Мост дышал едва заметно, как если бы только что что-то тяжёлое прошагало по нему до нас – и остановилось.

– Идём, – сказал я. – Не оглядываясь.

Шаг. Шаг. Шаг.

Слева и справа тени тянулись к нам, но не касались. Они показывали. Они предлагали: смотри, вспоминай, выбирай. Они знали, что мы истощены, что энергетические структуры опустошены. Они знали, куда нажимать. И поэтому я перестал делать самое основное – перестал отвечать. Я позволил им говорить. Пусть гул прокатывается внутри, пусть показывает кино. Пока ноги помнят, что такое вперёд, мир имеет право на свои беседы.