Текст книги ""Фантастика 2026-151". Компиялция. Книги 1-32 (СИ)"

Автор книги: Мамлеева Наталья

Ольга выдохнула зло, коротко, но уверенно. Настя прижала к груди кристалл, и свет у неё стал ровнее, как будто сам концентратор понял: сейчас от его спокойствия зависит, останемся ли мы людьми. Кир сзади перестал шутить и стал тише тени. Дыхание едва слышно, шаги – бесшумны. Я почувствовал, как в мою левую кисть вцепилась его правая – не хватка, а касание, на миг, как у ребёнка: «я здесь». Я тоже здесь.

Ветер снова набежал и прижался к нам лицом. Он пах озоном и железом, как перед дождём на вокзале. Он пытался укусить. Мы подставили ему плечи и пошли дальше.

Мост начал приподниматься, почти незаметно. Поднявшись на полшага, он стал шире – ещё ладонь. На ощупь – надёжнее. Я не поверил. Лабиринт был щедр только для того, чтобы отобрать с процентами. Но мы приняли этот подарок, потому что психология походов проста: на каменном ребре упрямство ценится выше подозрительности.

Внизу вспыхнула ещё одна молния. На миг мы все стали чёрными силуэтами на фоне белого рассвета. На миг весь мир стёрся до линий: мост – линия, мы – линии, тени – пятна. И мне стало смешно ещё раз. Кто-то действительно решает судьбу, рисуя по чёрному стеклу мелом, а потом смахивает ладонью. Мы просто должны успеть пройти до того, как пальцы коснутся доски.

– Кирилл, – снова сказала мама. И это был уже не лабиринт. Это были просто нервы, перемешанные с воздухом и голодом. Я кивнул ей – не в пропасть, в себя, – и сделал ещё шаг.

Краем глаза я заметил, как у Ольги дрогнула голень – судорога. Я остановился. Она выругалась сквозь зубы, не громко, и перехватила трос карабина другой рукой.

– Сколько ещё? – спросила она, не называя меня по имени.

– Полста шагов, – сказал я. Я не считал. Я знал. Так бывает: тело само рисует карту.

– Тогда расскажи что-нибудь смешное, – сказала Ольга.

– Встретимся на другой стороне, – сказал я. – И я попробую.

Она усмехнулась, очень коротко, и мы двинулись дальше.

Свет у Насти чуть поднялся, высветив полоску моста шире. Кир поджал локоть с ожогом к корпусу – так меньше выворачивало плечо при качке. Я поправил ремень меча. Камень под ногами был теперь шершавее, как будто мы вышли из стеклянной зоны в песчаную. А потом – внезапно – оказался мокрым. Не мокрым от дождя – от конденсата. Сырость выступила, как пот на коже.

– Осторожно, – сказал я. – Переход.

Мы перестроили шаг: короче, ниже, ближе к камню. Прикосновение подошвы к мосту стало почти лаской – аккуратным, бережным движением, как если бы мы не шли, а гладили поверхность. Внизу из-за пара поднялась ещё одна тень. Она была выше остальных и толще, как дым от мокрых веток. Внутри неё, в центре, было светлее, чем вокруг, и там, в этом «окне», я снова увидел своё лицо. И понял, что улыбаюсь не уставшей улыбкой. Я улыбался, как человек, который дошёл до половины и не собирается умирать на середине.

– Дальше, – сказал я себе. – Дальше, блин.

Мост наконец пошёл на спад. Полоса камня расширилась ещё на ладонь, бортик вернулся – сначала на мгновение, небольшим выступом, потом – уверенно, по щиколотку. Ветер ослаб. Уши снова начали слышать что-то помимо собственного сердца. Внизу звуки отступили. Пропасть устала. Или просто отвернулась.

Мы вышли из тягучего места, как выходят из воды. С последним шагом на сушу я почувствовал, как отцепляются от ног тяжелые водоросли – липкие, вонючие сомнения, которые цеплялись за нас всю дорогу. Я ступил на площадку с той стороны – такую же, как и с этой: шершавый камень, низкий борт, сквозняк. И только тогда понял, что ладони у меня в крови: ногти врезались в кожу так сильно, что оставили полукруги.

– Я больше никогда не буду смеяться над узкими тропами в сказках, – сказал Кир, отпуская карабин. Голос у него дрожал, но глаза были живые – с огнём, который он не пытался пока зажечь вовне. – Там хоть финал известен заранее.

Ольга присела на корточки и упёрлась лбом в колени. Не от слабости – чтобы снять спазм ногах. Настя стояла, прижав кристалл к груди обеими ладонями, и свет её впервые за долгое время не дрожал – ровный, тёплый, человеческий.

Я обернулся. Мост позади выглядел так, будто его никогда не было: тонкая, едва заметная линия, которую глаза тут же забывают. Внизу всё ещё что-то шевелилось, но мы уже не были частью этого шевеления. Мы были по эту сторону. Пока.

Я вдохнул. Воздух пах камнем и железом. Пах победой – крошечной, никому не нужной, кроме нас четверых. Пах тем, что можно назвать надеждой, если не придираться к словам.

– Идём, – сказал я. – Пока место помнит, что мы живые.

Глава 10

Свет у Насти мягко качнулся и показал впереди новую арку. За ней начинался коридор – обычный, каменный, предсказуемый. Лабиринт не уходит – он ждёт. Но этот раз – за нами. Мы перешли через то, чего «быть не должно», и остались собой. Значит, есть шанс и на то, чего, по идее, быть не может: на выход. В следующий зал. На ещё один вдох, который уже не забирают у тебя силой.

Мы двинулись туда, где камень снова становился просто камнем. И только когда тени из пропасти растворились окончательно, я позволил себе оглянуться ещё раз. Там, у моста, всё ещё стояли мои голоса. Они смотрели вслед. Они не звали больше.

Мы нашли нишу не сразу. Лабиринт долго тянул нас по ребрам камня, по гулким перемычкам, где каждый шаг отзывался внутри грудной клетки металлическим эхом. И вдруг – карман в стене: сухой, ровный, с низким арочным сводом и единственным узким входом. Как будто кто-то, устав бродить по этим кишкам, однажды выдолбил себе убежище и так и не вернулся.

– Подходит, – сказал я, и голос прозвучал тише, чем хотелось.

Ольга молча вышла вперед. Металл едва слышно струился между ее пальцами, будто под кожей у нее жили тонкие ручьи ртути. Она укрепила край арки простыми, надёжными стяжками, чтобы проём не осыпался нам на головы, и провела по порогу низкий бортик – не от врага, а от пыли и воды; элементарная дисциплина выживания. Кир опустился у входа, прислонился спиной к стене и впервые за все время позволил себе закрыть глаза. Настя, прижимая к груди свою новенькую, тёплую линзу, замерла посреди ниши, словно решая, куда поставить эту тихую лампу, чтобы свет доставал до каждого.

– Сюда, – кивнул я. – Чуть выше.

Она подняла ладонь. Сфера послушно всплыла и застыла под самым сводом, как литая, отбрасывая мягкий, золотистый овал на камни. Свет разошёлся по нише ровно, не резал, не слепил, и одновременно – вычистил тьму. Не в фигуральном смысле; буквально. На входе тень уплотнилась, как дым, а потом рассыпалась на мелкую пыль и растаяла, словно стыдясь собственной неуместности. Я почувствовал, как кожа на плечах перестала стягиваться от холода, как мышцы потихоньку перестают считывать вокруг угрозы. Даже воздух стал другим – теплее, суше; в нём появился аромат чего-то нормального, почти домашнего: горячего железа и старой бумаги. Библиотека осталась позади, но след её света шёл с нами.

– Нравится, – тихо сказала Настя, будто извиняясь. – Он… как будто гладит.

– Пусть гладит, – буркнул Кир и, не открывая глаз, ухмыльнулся. – Лишь бы спать не мешал.

Я сел рядом с ним и только тут понял, насколько сильно гудит тело; дрожь шла из самых костей, как от долгой зимней дороги. Рана под пластиной снова дала о себе знать – не резью, а тупым, тяжёлым пульсом. Я разрезал бинт, проверил шов: ничего страшного, больше шума, чем крови. Накинул свежую повязку, подтянул ремни. Работа руками лечит лучше слов.

Ольга пока не садилась. Она проверила стяжки, приложила ухо к камню – так, как делает опытный охотник, – и лишь после этого позволила себе осесть, вытянув больную ногу. На лице у нее ни морщины, ни жалобы, только прикушенная губа. И взгляд, который стал иначе смотреть на свет: не как на угрозу, и не как на чудо, а как на инструмент.

– Держится, – сказала она просто. – Если что – затяну до утра.

– До утра?.. – Кир открыл один глаз. – Лабиринт вообще знает, что это такое?

Мы достали воду. Нехолодную, тёплую от чужих рук, но она показалась лучшим напитком на свете. Пайки, наконец, стали едой, а не наказанием: сухие ломти хлеба, трескучее вяленое мясо, щепоть засахаренного корня – сладость распалась на языке и пошла в кровь, согревая от внутри. В тишине слышно было, как кто-то из нас жует, и этот звук показался почти неприличным, слишком мирным для этого места.

Снаружи, за световым кругом, темнота стояла стеной. Но она не лезла. Я видел, как она пульсирует на краю – кадровая тень, лениво сминаемая Настиной линзой. Это успокаивало сильнее любых слов. Впервые за все эти часы я позволил себе подумать не о следующем шаге, а ни о чём. Просто смотреть, как свет ложится на ладонь, и слушать, как рядом дышат те, за кого отвечаешь.

– Кирилл, – подал голос Кир. – Скажи честно. С этим, – он кивнул на свой мешок, где глубоко, под тряпьём, тихо жил наш первый трофей, – я теперь стану настоящим магом?

– Станешь, обязательно станешь, – сказал я. – Главное контролируй свою силу, чтобы не перегореть.

– В этом лабиринте сгореть не сложно – подала голос Ольга.

– А говорили, что здесь лишь лёгкая прогулка – Кир усмехнулся. – Ладно. Учту.

– А у меня, – тихо вмешалась Настя, – барьеры… стали ровнее. Не дрожат по краям. И… мир как будто светлее стал. Не ярче – яснее.

Она говорила и удивлялась собственным словам, будто прислушивалась к себе впервые. В её голосе было новое напряжение – не страх и не усталость; ответственность. Та, что приходит с инструментом, который тебе доверили, и который теперь нельзя уронить.

– Это хорошо, – сказал я. – А сейчас лучше поспать, кто знает когда ещё выпадет такая возможность.

Мы ещё немного посидели. Кир рассказывал, как одгажды едва не спалил дом старосты, а ведь он просто хотел подсушить травы. Ольга говорила, что когда она поступит в Академию, нужно выставить счёт за потраченные в лабиринте нервы. Мы ещё с пол часа шутили, рассказывали истории, разряжая обстановку. Настя хихикала тихо и искренне, как ребёнок, которого внезапно перестал мучить кашель.

Шутки были не из тех, что записывают в цитатники, но они вернули нам то, чего не хватало сильнее огня и щитов: возможность рядом с друг другом быть людьми, а не болтами в механизме выживания.

– Всё спать, – сказал я ребятам – По очереди. Дежурим по часу.

– Я не усну, – буркнул Кир, ложась уже на спину и за минуту превращаясь в аккуратную неподвижную тень.

Ольга легла ближе к входу, опершись лопатками о стену – так, чтобы в любой момент подняться, не разматываясь. Настя устроилась почти под самой лампой и, прежде чем закрыть глаза, коснулась ладонью кристалла – как много веков назад кто-то прикасался к иконе, не умея молиться, но очень желая быть услышанным.

Я остался первым в дозоре. Не от героизма – от привычки к ответственности. Сидел у входа, опираясь спиной о камень, и следил, как темнота дышит у порога. Стражи «библиотеки» сюда не тянулись; тени каталога, похоже, боялись даже отголоска света. Где-то в глубине лабиринта прошёл низкий, едва различимый гул – то ли камень садился, то ли очередной механизм встаёт на боевой ход. Но это было далеко, как гроза за городом, когда ты уже дома и знаешь, что крыша держит.

Минут через сорок глаза начали слипаться. Я по привычке встряхнул себя, провёл пальцами по шву на плече – боль вернула ясность. Но вместе с ней пришло и другое: чувство, что сейчас, прямо сейчас мне можно положить голову на камень и провалиться, потому что свет держит. Свет и эти трое. Фраза сложилась сама собой, простая и спокойная: «Они рядом. Они живы. Значит, можно». Я подождал, пока Настино дыхание станет глубоким и ровным, и сдал пост Ольге – она уже проснулась сама.

Своя очередь сна оказалась, как вода в пустыне. Ни ловцов, ни хохота тягучей тьмы, ни чужих голосов. Только провал – чистый и беззвучный. А когда я открыл глаза, ламповый круг по-прежнему держал границу, а мир за ним не приблизился, не распух, не обнажил зубы. Мы действительно отдохнули.

Просыпались по одному, медленно, без рывков. Кир первым делом проверил руку – волдырь побледнел, кожа тянула, но уже не пульсировала болью. Ольга выпрямилась, в её движениях снова появилась та самая прямая линия, которая отличает потомственных аристократов. Настя, умывшись несколькими глотками воды, посмотрела на нас по очереди – и впервые не отвела взгляд от моего.

– Спасибо, – сказала она без театра. – Без тебя мы бы не выжили.

– Ещё не всё окончено, – ответил я. – Возможно дальше будет хуже.

– Знаю, – кивнула она. – Но теперь я не бесполезна.

В этих словах что-то внутри встало на место. Не у неё – у меня. Я привык считать всех по шкале ответственности: кто прикроет, кто стерпит, кто сойдёт с дистанции, если его вовремя не остановить. Теперь эта шкала сбилась. Появилась новая величина – доверие. Оно не делало нас бессмертными, но выравнивал шансы, давало надежду.

Мы ели, смеялись, собирались. Ольга сняла временные стяжки, оставив только одну – на удачу, как ленточку, что завязывают на ветке перед дорогой. Кир завернул свой кристалл в свежую тряпицу и убрал глубже, как будто прятал не камень, а сердце. Настя подержала свой на раскрытой ладони и аккуратно вернула под свод – пусть ещё пять минут поработает лампой, вытравит последние тени.

Пять минут превратились в семь – и я позволил. Иногда лидерство – это уметь нарушить собственный график, если людям нужно ещё два глотка тепла.

Потом я встал, собрал взглядом вход, стену, лица – всё как есть – и коротко сказал:

– Пора.

Свет послушно спустился с арки и, как послушный зверёк, вернулся Насте в ладонь. Граница ниши сжалась, темнота снова сделалась плотной, но уже не пугающей. Мы вышли по одному, проверяя друг друга плечом. Ламповый круг поехал вместе с нами, и я поймал себя на мысли, что впервые за этот день и это испытание мне не хочется оглядываться.

В коридоре пахло не страхом. Пахло дорогой. Мы шли легко – не потому, что сил прибавилось, а потому, что исчезло лишнее: фоновый ужас, липкая усталость, упрямое чувство, будто мы – просто корм для чего-то огромного. Нет. Мы были людьми, которые прошли половину пути, и способы дойти до финиша.

– И, – сказал Кир доверительным шёпотом, – если дальше будет зал с кристаллом котлет, я первый.

– С концентратором котлет, – поправила Ольга, не оглядываясь.

– Вот, – кивнул он. – С кон-кот-ратором.

Настя фыркнула. Смех снял последнее напряжение. И мы пошли дальше – во имя очень простых вещей: поспать ещё раз вот так же, под своим светом; вывести раны из красного в розовое; сделать ещё один шаг, который сам по себе будет победой.

Лабиринт прислушивался. Я это знал. Ему не обязательно рычать и давить. Он может улыбаться и молчать. Но пока ламповый круг двигался вместе с нами, я чувствовал то, чего мне отчаянно не хватало все эти часы: мир по краям моего зрения был ровным. Значит, мы всё сделали правильно. На один день – точно.

Коридор тянулся бесконечно, и сначала всё было как обычно: серый камень, ровный шаг, тяжёлое дыхание за спиной. Но постепенно стены начали меняться. Каменная шероховатость сглаживалась, появлялся странный блеск, будто кто-то вылил в трещины ртуть. Искры пробегали вверх по стенам, исчезали под потолком, оставляя послевкусие на коже, как от статического разряда.

Запах тоже сменился: сперва казалось, что это обычная влага, потом проявилась кислинка железа, терпкая, почти кровавая. Я провёл пальцами по стене – подушечки обожгло холодом, будто тронул замёрзший металл.

– Чувствуете? – пробормотал Кир, морщась. – Словно воздух сам гремит.

И вправду, гул стоял негромкий, но ощутимый: не звук, а вибрация в груди, в зубах, в костях. Коридор оборвался так резко, что мы едва не врезались друг в друга.

Перед нами раскинулся новый зал.

Он был огромным, и потолка не видно – там, в дымке, жили свои огни. Стены не были цельными: сплошная сеть из металлических жил, переплетённых, как корни. По ним пробегали искры, то вспыхивая целыми каскадами, то едва заметно дрожа. Местами жилы были красноватыми, словно в них текла кровь раскалённого железа.

Пол под ногами напоминал плиту наковальни: гладкий, с тёмными пятнами, как от ударов молота. Каждый наш шаг отзывался эхом, но эхо было не пустым, а звонким, будто в огромной кузне кто-то бил по железу.

В центре зала возвышался пьедестал. На нём – кристалл, не похожий ни на один из прежних. Не прозрачный, как у Насти, не светящийся, как у Киря. Он переливался оттенками металла: серый, серебристый, стальной, иногда на гранях мелькали тусклые золотистые всполохи. Казалось, что это кусок живого металла, который вот-вот начнёт течь и менять форму.

Мы остановились у входа. Никто не говорил вслух, но всем было ясно – этот зал предназначен для Ольги. Металл здесь был повсюду, дышал, жил и, кажется, ждал её прикосновения.

– Красивая ловушка, – пробормотала она, сжимая пальцы в кулак.

– Слишком красивая, – согласился я и сделал шаг вперёд.

Как только мы подошли ближе к пьедесталу, стены ожили.

Жилы зазвенели, как натянутые струны. Из них начали отделяться фигуры. Сначала казалось, что это просто отростки металла сползают вниз, но они складывались в очертания – длинные руки, ноги, изогнутые позвоночники. В несколько мгновений перед нами стояли стражи.

Они не были массивными, как каменные големы в зале огня. Эти выглядели гибкими, из полос и шарниров, будто их собрал безумный кузнец из обломков оружия и доспехов. Головы без лиц, грудь – полая, сквозь которую пробегали разряды. Каждый их шаг сопровождался звоном, словно кто-то бил по мечу.

Первый двинулся вперёд, и остальные повторили его движение, смыкаясь полукругом. Их движения были резкими, но точными, ни одного лишнего звука. Я успел заметить: каждый раз, когда они делали шаг, искры по стенам отзывались, будто зал был с ними связан.

Я сжал рукоять клинка. В груди неприятно заныло – было очевидно, что это испытание. Но испытание не моё.

Ольга шагнула вперёд. Она провела рукой по воздуху, и я почувствовал, как металл в стенах дрогнул, словно отозвался на её жест. В её взгляде не было сомнения, только напряжение.

– Пора, – сказала она, и голос её прозвучал так, будто здесь всегда был её цех, её мастерская, а стражи – всего лишь проба материала.

Первый удар раздался внезапно. Один из стражей сорвался с места с такой скоростью, что я едва успел выставить клинок. Сталь встретилась с чем-то гораздо более тяжёлым: звон, будто в грудь ударил гигантский колокол, прокатился по залу. У меня онемели пальцы, запястье вздрогнуло, в ушах зазвенело.

В тот же миг Настя подняла щит. Полупрозрачная сфера вспыхнула, и сразу же в неё врезались двое других. Не было ни треска, ни вспышки, только гулкий раскат, словно удар молота по пустой бочке. Щит дрогнул, Настю качнуло назад, она заскрипела зубами, удерживая защиту.

– Держись, – коротко бросил я и перехватил клинок.

Но стражи двигались слишком быстро. Каменные громилы в зале огня казались неповоротливыми детьми рядом с этими. Здесь всё было иначе: каждый их шаг был точен, каждый замах – выверен. Металл отзывался на металл.

И тогда Ольга вышла вперёд.

Она раскинула руки, и стены словно ожили. Металлические жилы затрепетали, вытягиваясь навстречу. Из них потянулись узкие шипы, ленты, целые пластины. Они соскальзывали на пол, подчиняясь её движению. Ольга стиснула зубы, и шипы метнулись в грудь ближайшего стража. Удар был точным, но тот не рухнул – лишь отшатнулся, скрежеща суставами.

– Они часть этого места, – выдохнула она. – Но и это место моё.

Стражи не остановились. Один метнулся вбок, обогнул нас и рванулся к Насте. Я поднырнул под его руку, вскинул клинок и провёл по суставу. На миг по лезвию пробежал голубой свет, и страж вздрогнул, замедлился. Свет бил по их координации, ломал точность движений.

– Слева! – крикнул Кир.

Он выдохнул струю пламени, но пламя лишь окрасило стража в красный, не оставив ожогов. Зато раскалённый металл зазвенел, как хрупкое стекло. Ольга подхватила момент: вытянула из стены толстую пластину и обрушила её сверху, как пресс. Металл встретился с металлом, и страж сплющился, захрипел, искры рассыпались во все стороны.

Зал отозвался эхом, будто признал её удар.

– Ещё! – крикнул я.

Мы работали в унисон. Я отвлекал ударами клинка, в который вкладывал короткие вспышки света, сбивая им ритм. Кир выжигал слабые места, раскаляя их суставы, чтобы металл становился хрупким. Настя ставила шторы-барьеры, когда кто-то из стражей прорывался к нам слишком быстро. Но главное делала Ольга.

Она больше не сражалась как боец. Она командовала залом. Жилы послушно тянулись к её ладоням, складывались в решётки, в сети, в копья. Она замыкала врагов в клетки, сшивала их суставы, разрывала их на части, словно они были игрушками.