Текст книги ""Фантастика 2026-151". Компиялция. Книги 1-32 (СИ)"

Автор книги: Мамлеева Наталья

Глава 11

Один из стражей взвился над нами, изогнувшись, и рухнул сверху. Я успел прикрыться, но удар грозил проломить защиту. Ольга резко развела руки – и потолочные жилы сорвались вниз, обернувшись шипами. Страж пронзило насквозь, он ещё дёрнулся, но замер, развалившись на куски.

Она стояла, тяжело дыша, но глаза её горели. В этот момент я понял: металл принял её.

Стражи, что остались, начали отступать, но не из страха – скорее, из инстинкта, как воины, признающие превосходство. Мы окружили последнего вместе: я отвёл его клинок вспышкой света, Кир прожёг сустав, Настя толкнула барьером, а Ольга сомкнула вокруг него кольцо из металла, и он рассыпался, словно никогда не был цельным.

В зале повисла тишина. Только дыхание, только гул крови в висках.

Ольга шагнула к пьедесталу. Кристалл переливался сталью, но стоило её пальцам коснуться его поверхности, он мягко дрогнул. Гул ушёл. Искры в стенах погасли. Казалось, весь зал склонил голову.

Ольга держала кристалл обеими руками, и в этот момент я понял: он был для неё. Металл тянулся к металлу. В её глазах мелькнула тень улыбки – редкой, настоящей.

– Моё, – тихо сказала она.

Мы уходили из зала металла под глухой, утихающий стук – словно огромный молот делал последние, ленивые взмахи где-то в глубине. Искры в стенах тухли одна за другой, свод выцветал, становясь обычным камнем, и шаг за шагом нас выпускало в коридор – узкий сначала, потом шире, как горло, которое неохотно пропускает ком. Дышать стало легче: ни роя, ни теней, ни каменных палачей, только усталость, навалившаяся всем телом, будто я только сейчас разрешил себе почувствовать её.

Концентраторы дрожали тихо, почти беззвучно. У Кира – редкий, неровный пульс, как у перегретого сердца; у Ольги – тонкая стальная вибрация, в пальцах у неё металл теперь лежал, как живая зверушка: не кусаясь, но распрямляя усики. А свет Насти стал не просто ламповым – он ровнял воздух, сглаживал острые углы тьмы, и впервые за долгие часы мне показалось, что коридор смотрит на нас не как хищник, а как пустой дом: холодно, но без намерения.

Поворот – ещё один, и камень перед нами расступился, как занавес. Мы вышли в зал без украшений – голые стены, гладкий пол, никакой резьбы, ни одного намёка на игру. В центре – пустота, а дальше, напротив, две арки, одинаковые по высоте и ширине, будто их вырезали одной линейкой. Левая светилась изнутри мягким, дневным светом. Правая – была просто дырой в темноту: узкий, зубчатый тоннель, откуда тянуло влажным холодком и чем-то не особо приятным – землёй, пеплом, старой, пережжённой травой.

Мы подошли ближе, и мир слева ожил.

Площадь Академии. Настоящая, живая, с изжёванной плиткой и вечной толпой. Студенты копошатся, смеются, спорят. На ступенях – комиссия, строгие мантии, знакомые лица, чьи голоса пробивали сопровождали нас на всём пути к первому экзамену. Я почти слышал их – как отдалённую музыку. По площади кто-то тянул тележку, колёса постукивали. Женщина в киоске поправляла связки трав – запах распространялся и тут, в каменном мешке. На миг заложило уши от накатившего воспоминания: шум города, хриплый смех Кира над дешёвой выпечкой, железный скрип турникетов. Невыносимо нормально.

– Домой, – выдохнул Кир. Голос сорвался на смешок, усталый и счастливый.

Настя вцепилась в свой кристалл, прижала к груди. Глаза блестели.

– Мы сделали это… правда сделали…

Ольга не улыбнулась, но я видел, как опали плечи, как она впервые за день позволила себе чуть расслабить спину. Взгляд всё равно резал пространство – привычка, – но в нём исчезла та ледяная настороженность, с которой она входила в любой зал.

Я ничего не сказал. Просто стоял между арками, глядя в обе – и не видел выхода.

Левая арка была слишком правильной. Слишком своевременной. Лабиринт бил нас лбом о камень, загонял в углы, ломал пальцы – и вдруг открывает дверь на площадь с лавками и смешными объявлениями на доске? Поди ж ты. Слишком сладко пахнут травы.

Правую арку не хотелось рассматривать. Тоннель был узок, как щель в зубах. Камень внутри мокрел, блестел. Там не было даже той честной пустоты коридоров – наоборот, темнота выглядела плотной, как мех, и если в неё шагнуть, она, казалось, лизнёт тебя, примеряясь к вкусу.

– Пойдём? – Кир уже делал шаг к свету. – Конец же. Комиссия видит концентраторы – нас на руках вынесут. Ну? Мы же… – Он повернулся ко мне, и слова застряли. – Чего ты такой? Как перед похоронами.

– Потому что я ещё не прошёл испытание, – ответил я. Сухо. – Постой.

Он остановился. Посмотрел на меня зло.

– Опять? Да хватит тебя. Хоть раз поверь, что всё закончилось. Дальше только смерть! Вот он – выход!

– Закончилось? – Я качнул головой на правый тоннель. – С чего бы.

Ольга долго молчала. Потом спросила так ровно, что холодок пробежал по спине:

– Ты хочешь чтобы мы продолжили рисковать?

– Я хочу сказать, что испытание не закончилось. Лабиринт даёт нам выбор, но только мы решаем – куда пойти.

Кир сплюнул на камень.

– Ты хочешь сказать, что это – не выход?

– Я хочу сказать, что выход – не мой. – И сам удивился собственным словам. Горько звучит. Но в горле стало легче: сказал вслух – перестал врать себе. – Настоящее испытание, для меня, ещё впереди.

– Да что ты вообще знаешь о «настоящем»? – сорвался Кир. – Ты вечно лезешь туда, откуда не возвращаются! Однажды и ты не вернёшься...

– Возможно, – сказал я. – Но если мы все полезем – то и рискнём всем.

– Значит, так, – Ольга перевела взгляд с меня на портал, потом – на тьму. – По логике, портал может быть и правдой. Их лица «там» слишком убедительны. Мы, скорее всего, действительно сдали. Нас ждут. Но тоннель… – Она прищурилась. – Тоннель не для нас. Для тебя, Кирилл.

Настя дернула головой.

– Что? Нет! – Она шагнула ко мне, почти прижимаясь, как ребёнок к старшему брату, которого собираются отправить в чужой город. – Ты не имеешь права. Мы… мы дошли вместе. Ты же сказал – вместе.

– Я сказал – дойдём. Мы дошли, – ответил я. И почувствовал, как где-то за грудиной что-то проваливается, как ступенька в темноту. – А дальше – другое. Дальше моё испытание, личное.

Кир ухмыльнулся криво, нервно.

– Ага. Дальше – твоя личная война? Как всегда. То ты рвёшь жилы, спасая всех, то сражаешься с ловцом в одиночку. Ты думаешь, мы не понимаем? Думаешь, не видим, как ты сам себя сжигаешь? – Он шагнул ко мне вплотную. – Я не дам тебе уйти одному.

– А я и не спрашиваю разрешения, – сказал я. И встал так, чтобы наши лбы почти соприкоснулись. – Потому что если я не уйду один – вы все умрёте. Я это чувствую. У лабиринта есть план на каждого, Кир. На меня – свой. И он не про площадь академии, по крайней мере не сейчас.

– Доводы, – снова сказала Ольга, но уже мягче. Она знала ответ – просто требовала, чтобы я сам его произнёс.

– Представим, что это чистый выход, – кивнул я на свет. – Вы выходите. Комиссия аплодирует, вручают грамоты и прочую дрянь. Первая волна восторгов проходит. Потом начнут задавать вопросы – где я. И тем не менее других претендентов пустят в лабиринт – Я показал на правую арку. – Там, внизу, есть узел. Я его чувствую. И если я его не развяжу – следующая группа… не важно чья, в следующий раз, – не выйдут. Это не только про нас. Это про всех, кто сюда полезет после. Лабиринт изменил правила, и я хочу попытаться вернуть всё на место. Иначе это станет местом смерти, а не экзаменом в будущее.

Ольга закрыла глаза на секунду. Открыв – кивнула. В этом кивке было всё: согласие, злость, бессилие, уважение и какое-то простое человеческое «будь осторожен, дурак».

– Я не пойду, – выдохнул Кир. – Ты не заставишь.

– Не надо. – Я взял его за плечи. – Мне не нужны твои геройства. Тебе – жить. Учиться гасить огонь, а не подпитывать его моей смертью. Ты понимаешь?

Он сглотнул. Глаза блестели, но не от слабости. От ярости, которую он держал на поводке.

– Ненавижу тебя, – сказал он тихо. – За то, что всегда прав.

– Привыкай, – попытался я улыбнуться. Вышло плохо.

Настя стояла совсем близко, маленькая, упрямая.

– Ты вернёшься? – спросила она. Без истерик, ровно, как будто заранее дала себе слово не плакать.

– Если смогу, – честно ответил я.

– Тогда… – Она вытянула руку, положила мою ладонь на свой кристалл. Тёплый, живой свет прошёл по пальцам. – Возьми кусочек. На удачу. – Она улыбнулась – крошечной, почти детской улыбкой, и от этого стало больнее, чем от любой раны. – И не спорь. Он всё равно будет тебя держать, даже если ты упрёшься.

Я моргнул, отгоняя внезапную влагу в глазах.

– Спасибо, Настя.

Ольга шагнула последней. В её руке было что-то блестящее – тонкая пластина, отполированная до зеркала.

– Возьми. Создашь себе металлическое зеркало, чтобы твоё отражение разогнало одиночество – Она попыталась пошутить, не вышло. – И ещё. – На миг её пальцы сжали мои. – Если там будет выбор – выбирай жить. Не геройствовать. Я… – Она хрипло усмехнулась. – Я не скажу это дважды.

– Принято, – сказал я. И впервые за всё время почувствовал, как грудь сжимает не страх, а что-то человеческое, тёплое. Семя, из которого растут «свои».

– Пошли уже, – не выдержал Кир. – Он не передумает, я знаю этого упертого идиота. – Он резко развернулся к порталу, будто боялся, что ноги сами повернут в темноту.

Они шли один за другим. Свет съедал их фигуры, как вода. Настя оглянулась прямо перед тем, как исчезнуть, и её «я смогу» прозвучало так твёрдо, что я поймал себя на мысли: всё не зря. Ольга не оглянулась – просто подняла руку, коротко, по-военному. Кир задержался на полшага. Мне показалось, он шепнул что-то вроде «живи», но, может, мне показалось. Портал закрылся, как дверь, – беззвучно, ровным вдохом.

Зал опустел. Я остался между арками, в самом центре тишины, которая давила сильнее любого гула. Даже собственное дыхание казалось чужим. В голове пусто. Ни отчётов, ни планов, ни красивых слов. Только очень ясное знание: теперь – мой ход.

Я подошёл к правой арке. Тоннель встретил сыростью, как рот зверя, который давно никого не ел. Камень был влажный, живой. В моей руке пульсировали два осколка концентраторов и я чувствовал, что их сила резонирует с моей.

– Ну что, – сказал я лабиринту. – Посмотрим, где у тебя настоящая дверь.

И сделал шаг.

Тоннель тянулся, как чужая мысль: без запаха, без звука, без перспективы. Я шёл, считал собственные шаги, чтобы не потеряться в вязкой тишине, и каждый шаг казался проколом в плотной ткани темноты. Камень под ногами был сухим и тёплым, будто долго лежал под солнцем, которого здесь не было и быть не могло.

На сотом – или тысячном – шаге воздух дрогнул. Не ветер, не сквозняк; скорее, невидимый занавес, который кто-то отдёрнул прямо перед лицом. Тьма порвалась по шву, и я вышел – не в пещеру, не в зал, а в… место, про которое в учебниках пишут «естественная декорация невозможного».

Салун.

Тёплый янтарный свет керосиновых ламп, стекло в латунных оправах, массивная стойка с рядами бутылок, где отражения плывут, как золотые рыбки. Пианино в углу стучит мягко, без спешки; слева – покерный стол, на зелёном сукне – карты, фишки, пепел. Запах табака и жареного мяса накрывает, как одеяло, и на секунду я почти забываю, чем пахнет настоящий лабиринт: мокрым камнем, гарью, кровью.

Мне хватает двух вдохов, чтобы понять: всё это – не настоящее. Не «иллюзия» в том смысле, к которому мы привыкли, – скорее, слой. Обёртка, натянутая на чью-то волю. Люди за столиками двигаются слишком гладко, улыбки у них приклеены в нужных местах, смех звенит, как посуда – и точно так же ломается, если прислушаться. Пианист жмёт на клавиши, а звук уходит куда-то в вату, теряет края.

И только один не похож на декорацию.

Он сидит за покерным столом, лицом ко мне. Тёмная шляпа с узкими полями, жилет, чёрный как свежесбитая чешуя, белая рубашка без единой складки. Пальцы длинные, сухие, на костяшках – тонкие светлые рубцы, не от ножа – от верёвки. Он переворачивает карту – так лениво, как будто у него на это вечность. И поднимает взгляд.

Взгляд – живой. Слишком живой для декорации.

– Абсолют, значит, – произносит он без вопроса, как констатацию. Голос негромкий, в нём нет ни вызова, ни снисхождения. – Присаживайся. Сыграем?

Слово «абсолют» режет слух. Универсал – да. Пробуждённый – как угодно. Но это – новое имя давит на ту же рану. Я не показываю, как оно легло. Инстинкт просит держать руку ближе к клинку; другой голос – более трезвый – шепчет: «Клинок тут смешон».

Я делаю шаг к столу. Слышно, как под каблуком хрустит песчинка – слишком громко в этой мягкой, лакированной звуковой коробке. Фантомы вокруг как будто на секунду замирают, прицениваются ко мне, а потом снова оживают. Пианино выдыхает последнюю ноту и замолкает. Бармен ставит на стойку какой-то янтарный напиток, и стекло звенит – настоящее, звонкое. Ненастоящих деталей в настоящих звуках больше, чем я хотел бы.

– Игра? – уточняю, подходя ближе.

– Игра, – легко кивает он. – Ровная, как дорога в июле. Без шулерства. Без обязательств. Пока.

Последнее слово он бросает, как крошку голубям. Я сажусь. Стул – крепкий, дерево пахнет смолой и пылью. Кожа на спинке чуть потрескалась; если провести пальцем, останется белёсый след. Декорация с претензией на правду.

– Кто ты? – спрашиваю прямо, потому что круги вежливости – роскошь, и я сегодня не богат.

– Хозяин дома, – отвечает он просто. – Хранитель, если нравится звучание. Я присматриваю за местами, где слишком много ровных дорог, но слишком мало верных. Удобнее, когда у каждого места есть тот, кто отвечает за воду, свет и… порядок.

Он улыбается уголком рта, и улыбка выходит тёплой – но глаза остаются холодными, как река в марте.

Кормчий в чужом море. Хранитель лабиринта.

– И почему «абсолют»? – не удерживаюсь. – Новая мода на ярлыки?

– Ярлыки – это для продающей витрины, – лениво отмахивается он. – Я называю вещи так, как они работают. Ты – тот, кто может проводить через себя всё, не ломаясь сразу. Это редкость, но не уникальность. И не комплимент. Хочешь – считай, что так легче разговаривать.

Он не уточняет «первый за много лет», не рассказывает сказок про древние пророчества. Говорит, как будто обсуждает погоду. И от этого спокойствия хочется встать – и уйти назад в темноту. Там, по крайней мере, правила были понятнее.

Бармен, не глядя, ставит передо мной стакан. Я нечаянно вдыхаю. Пахнет персиком и дымом. На самом деле – ничем. Салун наполняет легкие запахами, но не до головокружения. Как же я устал.

– Условия? – спрашиваю. – Если играть – то на что?

– На ходу, – хранитель мягко перетасовывает колоду так, будто колода живёт у него в пальцах. – Ты задашь два вопроса, я – два. За каждый честный ответ – карта на стол. Если в конце у тебя комбинация сильнее – ты получишь паузу. Пауза – это комнаты, где тебя не тронут твои собственные тени. Если у меня – я задам третий вопрос. И ты ответишь.

– Без ментальной магии? Без ловушек в формулировках? – уточняю, не понимая, почему до сих пор жив.

– Без. Я люблю ясные правила, – он опускает колоду, подталкивает мне. – Режь.

Я беру, режу. Карты шершавые, приятно цепляют подушечки пальцев. На рубашке – ровный, уводящий в глаз геометрический узор. Если слишком долго смотреть, кажется, что он дышит.

– Твой вопрос, Абсолют, – хранитель кладёт первую карту перед собой, не открывая.

– Почему именно сейчас? Почему салун? – поднимаю голову. – Ты мог встретить меня в любом виде.

– Потому что ты на грани срыва, – просто говорит он. – Бар – это место, где люди делают вид, что им легче. И пытаются отдохнуть. А ещё – здесь удобно разговаривать. Столы, карты, понятные правила. Не в лесу же нам беседовать.

Глава 12

Он кивает на мою руку, которая всё ещё тянется к эфесу, и я, почти неохотно, отнимаю ладонь от рукояти.

– Теперь мой, – он слегка откидывается на спинку стула. – Зачем ты продолжаешь идти один?

Ответ готов за меня давно, но я проглатываю привычные слова – «потому что так надо», «потому что я могу» – и выбираю единственный честный.

– Я не привык сдаваться. Цена поражения слишком велика. Уж лучше рискнуть жизнью.

– Принято, – кивает хранитель, и на стол ложится первая карта лицом вверх. Пиковая десятка. – Ход твой.

– Ты можешь закрыть на меня глаза? – спрашиваю. – Отвести от меня тени, что хотят отомстить?

– Могу, – признаёт он. – Но не хочу. Я не люблю решать за других. Даже за те места, что вы называете «живыми». Подсказать – да. Решать за тебя проблемы – нет. Да и не нужно это абсолютам. Вы либо погибаете сразу, либо идёте до конца, своим путём.

Он открывает себе бубнового валета. Чуть повёл бровью: значит, игра честная. Карта – не притянута.

– Мой, – он смотрит внимательно, как хирург на рентген-снимок. – Чего ты боишься больше: сорваться – или застыть от сомнений?

Я улыбаюсь. Скверный вопрос. Сложный.

– Второго, – говорю. – Ярость я уже видел. Сомнения – тише. Они поглощают медленнее, но глубже.

Хранитель как будто доволен. Кладёт на стол червового короля. У меня – тройка треф, семёрка бубен. Ничего. Игра – про процесс, не про исход.

– Последний твой, – напоминает он.

– Почему «Абсолют»? – не отстаю. – Мы оба знаем, что это слово многим не придётся по вкусу. Это попытка ослепить меня тщеславием? Или предупреждение?

– Ни то, ни другое, – он перехватывает колоду, постукивает ею о стол. – Это язык места. Тебе дали имя роли, не судьбу. С ролью легче спорить. С судьбой – бессмысленно. Выбирай, что удобнее.

Он открывает последнюю свою – ещё одного валета, теперь треф. У меня – дама пик. В сумме – у него лучше. Парень-хранитель забирает взятку.

– Третий вопрос, – говорит мягко. – Не про силу. Не про друзей. Про тебя. Чего ты на самом деле хочешь получить в конце пути? Не то, что «правильно» говорить. То, что жжёт.

Слова подступают из глубины, как горькая вода.

– Тишину, – произношу. – Не снаружи. Внутри. Чтобы не жужжало. Чтобы нельзя было задеть всё вокруг одним шагом. Чтобы можно было жить – не взвешивая каждое дыхание.

– Честно, – кивает он. – И поэтому у тебя есть шанс.

Карты остаются на столе. Пианино вдруг вспоминает, что оно – пианино, и иллюзия пробегает пальцами по клавишам. Бармен ловко протирает стакан, воздух звенит на грани слышимости – как перед грозой.

– Пауза тебе положена, – говорит хранитель. – Не из-за карт. Из-за ответа. Ты, как ни странно, умеешь говорить «не могу», когда не можешь. Это редкая способность, в столь молодом возрасте.

Он ставит локти на стол, переплетает пальцы.

– Дальше тебя ждёт дорога, в которой тебе будут продавать сильные причины вернуться. Некоторые ты узнаешь по голосам. Некоторые – по запаху. Они мягче, чем огры, и глубже, чем тени. Я не буду мешать. Но могу подсказать одно.

Он наклоняется, и на секунду кажется, что лампы гаснут – или просто свет стекает с потолка, как мёд с ложки.

– Когда услышишь крик издалека, не беги. Сначала оглянись. Этот дом любит тех, кто сначала смотрит под ноги, а потом – в горизонт. И ещё… – он щёлкает пальцами. Со стойки срывается цветная вспышка – и садится мне на плечо.

Попугай. Настоящий. Или настолько убедительный, что спорить глупо. Лоснящееся оперение – изумруд, синий, золотой, клюв блестит, глаза наглые и круглые. Он наклоняет голову набок, цокает, дёргает меня за прядь.

– Ну и морда, – авторитетно констатирует птица. – Хватит на двоих.

– Это – навигатор, – буднично поясняет хранитель. – Он не станет вмешиваться в испытания. Зато ворчит, когда ты идёшь не туда. Иногда – случайно – заводит в тупик. Чисто из любви к искусству. Ты всё равно будешь винить меня, поэтому сразу – пожалуйста.

– Случайно, – попугай обиженно распушается. – Я всегда… ну, почти всегда… веду к светлой стороне. Просто двуногие не умеют летать, только ползать. Это мешает. Юродивые. Что с них взять?

– Если переживёт до конца, сварю из него суп, – бурчу я машинально.

– Вот! – торжествует птица. – Это правильный старт отношений. Я – помогаю, ты – угрожаешь. Сплочённость группы – высший балл! Никакой благодарности!

Я поднимаюсь. Стул тихо скрипит, как будто вздыхает. Хранитель остаётся сидеть, ладонь его легко лежит на краю стола. В его позе – ни вызова, ни участия. Он просто есть. И мне – почему-то – от этого спокойнее.

– Ещё вопрос, – говорю, задерживаясь на шаг. – Если я приду не к тому, к чему «должен»?

– Тогда это будет твой выход, – отвечает он без пафоса. – Не тот, который задуман, – тот, который ты выберешь сам. Я не архитектор твоей дороги, Абсолют. Я всего лишь следящий за освещением.

Он слегка поднимает два пальца – как жест «в добрый путь». Лампы на миг вспыхивают ярче, и салун – раз – смещается в сторону. Как декорация, которую увозят с площадки. Ветер возвращается. Запах табака растворяется, остаётся каменная пыль и дальний рокот.

Я стою на пороге – там, где барные доски без шва становятся влажным камнем. Попугай впивается когтями в плечо, пробует клювом ремень рюкзака, комментирует:

– Слева скучно, справа страшно, прямо – красиво и смертельно. Как по мне – направо. Там хотя бы будет весело.

– И ловушки, – напоминаю.

– В ловушки попадают те, кто не слушает мудрых проводников. – невозмутимо отвечает он.

Я усмехаюсь, поправляю ремни, проверяю рукоять клинка. Мир снова тяжелеет, но уже не давит. Лёгкая, нелепая птица на плече – как крошечный противовес. Тишина перестаёт быть пустотой, становится пространством перед шагом.

Я делаю этот шаг. Камень тихо звенит, где-то в глубине. И новая темнота принимает меня – не с ненавистью. Скорее, с вниманием. Как игрока, который ждёт следующую карту.

Пустой коридор тянулся, как кишка каменного зверя – прямой, без поворотов, с редкими шрамами трещин по стенам. Воздух здесь был сухой, будто его давно прогнали сквозь решето. Каждый мой шаг отдавался глухо, а эхо возвращалось ленивое, словно и оно устало.

– Слишком медлительный, – в третий раз за минуту сообщил попугай, сидящий у меня на плече. Он клюнул в воздух, будто ловя невидимую мушку. – Двуногие всегда медлительные. Если бы у тебя были крылья, мы бы уже давно пролетели три таких тоннеля.

– А если бы у тебя был язык поменьше, я бы хоть раз за пять минут услышал тишину, – буркнул я, смахивая каплю пота со лба.

Птица возмущённо зашуршала крыльями, распушилась так, что едва не соскользнула мне на руку.

– Болтлив? Это я-то болтлив? – пафосно вытянул шею попугай. – Это называется мудрое сопровождение! Великий проводник обязан говорить, а жалкий двуногий обязан слушать. Особенно если двуногий добровольно засунул свою голову в кузнечный горн.

– В какой ещё горн? – хмыкнул я, боковым зрением отмечая новую трещину в стене, тянущуюся вверх, будто кто-то вонзил сюда коготь.

– В этот, – клювом птица ткнула в темноту впереди. – Лабиринт же. Разве это не горн? Смотришь вокруг – искры, молот, удары судьбы. А ты, двуногий, сам сюда влез и теперь удивляешься, что жарко.

– Отличная философия, – сказал я сухо. – Только проводники обычно показывают дорогу, а не читают лекции.

– Я показываю, – возмутился попугай, хлопнув крыльями. – Вон, прямо иди. Всё просто. Не сворачивай. И думай, как не сгореть.

– С тобой точно не соскучишься, – вздохнул я и поправил ремни рюкзака.

Эхо моего голоса разошлось по тоннелю и заглохло. В груди сидело странное чувство: этот путь мог тянуться часами или оборваться в любую секунду, открыв новую ловушку. А на плече, вместо молчаливого бремени, болтался пёстрый комок сарказма и самомнения, уверенный, что он – важнее всего на свете.

И всё же с ним шаги были не такими тяжёлыми. Даже если я половину времени представлял, как жарю его на вертеле.

Холодный камень под ногами дрожал, будто сам тоннель ждал исхода. Из тени выступала фигура, сначала бесформенная, вязкая, а потом черты обострились, как будто кто-то вытянул их из сырой глины. Пасть, усеянная клыками, распахнулась первой. Следом – вытянутый череп, налитые жёлтым глаза с тонкими, как щели, зрачками. Тело собиралось кусками: широкие плечи, обтянутые толстой, чешуйчатой кожей, руки с когтями вместо пальцев, мощный хвост, царапающий камень. Передо мной стоял крокодил, но не зверь с болот, а человекоподобный кошмар, прямая, гибкая туша, созданная чтобы давить и разрывать.

– О-о-о! – попугай радостно взвизгнул и взмыл под потолок, хлопая крыльями. – Вот это подарок! Сейчас моего двуногого сожрут, и я свободен! Полечу по своим делам, а его косточки пусть здесь греют камни!

Я перехватил меч, прижимая локоть к корпусу. Крокодил шагнул вперёд. Двигался он медленно, но в каждом шаге было столько уверенной тяжести, что камень под ногами откликался глухим басом. Он был хищником, который знает: добыча не уйдёт.

И правда – первый бросок оказался невообразимо быстрым. Он будто сжал всё тело в пружину, а потом выстрелил, пасть щёлкнула в сантиметре от моей головы. Я едва успел уйти в сторону, воздух засвистел у виска, а за спиной раздался треск: камень, куда ударили челюсти, осыпался крошкой.

– Ха-ха! Видел? Чуть башку не откусил! – попугай метался над головой, перекрикивая гул боя. – Двуногий, не тормози, а то я не успею крылья сложить!

Я сделал выпад, нацелившись под руку твари. Лезвие скользнуло по серой коже, оставив лишь светлую полосу. Ни крови, ни ранения. Чешуя оказалась слишком крепка. Крокодил даже не замедлился. Его хвост полоснул сбоку, с силой, будто железная балка врезалась в грудь. Меня отбросило к стене. Камень ударил в спину, дыхание сбилось, плечо загудело, будто туда вбили раскалённый кол.

Я выругался сквозь зубы и заставил себя подняться. Боль можно отодвинуть, время ещё есть. Главное – сосредоточиться. Слабые места есть у всех. Колени, плечи, швы в броне – туда и нужно бить.

Крокодил снова рванул вперёд. На этот раз – вбок, пытаясь обрушить на меня массу тела. Я скользнул под его рукой, лезвием провёл по внутренней стороне локтя. Там чешуя была тоньше, и меч заскрежетал о плоть. Тварь рявкнула так, что стены задрожали.

– О-о, задел! – попугай, вместо поддержки, завизжал с восторгом. – Наконец-то укусил крокодила за локоть! Ну давай, двуногий, сделай ему ещё больнее, я уже ставки начал принимать!

Я не отвечал. Его крики били по ушам, отвлекали, сбивали дыхание. Каждый мой шаг звучал в голове вместе с визгом этого пернатого паразита. Я врезался в бой, заставляя себя не слушать ничего, кроме дыхания и скрежета когтей по камню.

Крокодил в третий раз бросился, теперь уже хвостом и челюстями вместе. Я ушёл вниз, ударил вверх – и лезвие вошло в мягкое место под передней лапой. Чешуя треснула. Тварь взревела, дёрнулась, сбрасывая меня. Я повис на рукояти, ощущая, как металл вибрирует от её движений, и выдернул клинок, пока не поздно.

Хвост хлестнул рядом, воздух взорвался ударом. Пыль сыпалась сверху, камень под ногами дрожал.

– Двуногий! – попугай орал, перекатываясь в воздухе, – ты хотя бы сделай вид, что драться умеешь! А то мне скучно, я хочу зрелища! Пусть один кусочек тебя отгрызёт, для начала!

Я стиснул зубы и сделал рывок. Пока он разворачивается – я ударил в район колена. Меч скользнул, но зацепил. Крокодил качнулся, тяжёлое тело на миг потеряло равновесие. Я ударил снова, не давая отдышаться. И ещё раз. Тварь споткнулась и едва не упала, скрипя когтями по камню.

В этот момент попугай закричал так, что я чуть не сорвался сам:

– Давай, двуногий, дави его! Я уже почти поверил, что ты выживешь! Хотя… нет, не верю!

Я собрал последние силы и ударил открытый участок шеи. Клинок вошёл неглубоко, но достаточно, чтобы сбить дыхание чудовищу. Оно отшатнулось, ревя, и ударилось спиной о стену тоннеля. Я отскочил, не теряя ни секунды, и встал в стойку.

Крокодил был ранен, но не повержен. Он хрипел, кровь тёмными каплями стекала между пластинами чешуи. Но глаза всё ещё горели, и хвост бил по камню, поднимая искры.

А попугай сверху счастливо подпрыгивал на месте:

– Вот это бой! Вот это я понимаю! Эй, двуногий, если тебя всё-таки сожрут, обещаю спеть на могиле! Хотя, вру. Петь я не умею.

Крокодил тяжело поднялся, опираясь на стены тоннеля. Его челюсти щёлкнули, будто каменные жернова, глаза налились мутным светом. Он уже не выглядел уверенным охотником – скорее раненым зверем, но именно такие бросаются в самую ярость.

Я поднял меч, дыхание рвалось из груди. Силы уходили, ноги дрожали, но внутри было что-то упрямое, готовое вцепиться зубами в жизнь, лишь бы не сдохнуть здесь.

– О-о-о! – завизжал сверху попугай. – Смотри, смотри, двуногий, он ещё стоит! Сейчас он тебя размотает, как слон муравья!

Я шагнул вперёд, стараясь не слушать этот бред. Если начать верить пернатой падали – проиграю. Крокодил ударил хвостом. Я успел подставить клинок, но сделал это зря. Отдача была настолько мощной, что пальцы едва удержали рукоять.

Тварь рванула вперёд, пасть раскрылась, тёмная слюна капала на камень. Я снова ударил в шею, но чешуя там оказалась толще. Клинок соскользнул. Когти полоснули по боку, воздух вышибло из лёгких, по ребрам прокатилась огненная боль.

Я отступил, упираясь спиной в стену.

– Всё, конец тебе! – радостно заорал попугай. – Не переживай, двуногий, я твоим костям найду уютный угол!

Я поднял меч снова. Глупая птица мешала, но именно её визг толкал меня не сдаться. Я упёрся ногами в камень и сделал рывок сам. Вместо защиты – атаковать, такие сражения в обороне не выигрывают. Если не сломаю его сейчас – не выживу.

Я врезался в чудовище, уходя от пасти, и всадил клинок в шов между пластинами на животе. Меч вошёл, как в вязкое тесто. Из пасти крокодила вырвался гул, что оглушил меня на мгновение. Тварь забилась, пытаясь избавиться от клинка, но я прижал рукоять плечом и толкнул сильнее.

В этот миг я увидел, как его глаза – налитые жёлтым – начинают тускнеть.

Хвост ударился о пол, подняв каменную крошку, когти скребли стены, но сила уходила. Я рванул меч в сторону, прорезая плоть, и тварь рухнула на колени, а потом обмякла, завалилась набок.

Я с трудом стоял, грудь ходила ходуном. Руки онемели. Камень под ногами был скользким от крови.

Сверху радостный визг:

– Э-ге-гей! Двуногий, ты смотри! Ты его завалил! Я уж думал, сожрут тебя с потрохами! Ну ладно, признаю – не такой ты уж бесполезный. Но всё равно медлительный!

Я опустил меч, тяжело сел на камень.

– Когда-нибудь я тебя поймаю, – сказал я сипло, глядя на попугая. – И сварю из тебя суп.

– Ха! – птица закружилась в воздухе. – Попробуй ещё поймай! Я – великий проводник, а не твой ужин!

Я закрыл глаза на миг, пытаясь отдышаться. Эта птица точно сведёт меня в гроб и спляшет на поминках.

Коридор становился уже, стены сжимали плечи, пол уходил вниз под странным углом, и шаги давались всё тяжелее. Я шёл за попугаем, который порхал чуть впереди и время от времени оборачивался – будто проверял, не отстал ли я.