Текст книги ""Фантастика 2026-151". Компиялция. Книги 1-32 (СИ)"

Автор книги: Мамлеева Наталья

Глава 23
Бенуа

В этот день у меня только одно развлечение еще случилось – пришел обещанный Леночкой порученец и забрал ее вещи. А индийскому Азиму я так и не дозвонился, одни длинные гудки только в трубке слышались. И Цуканов больше не беспокоил. И Андрюша Миронов тоже, хотя я, если честно, рассчитывал, что он наберет меня после встречи у Джуны.

Вы спросите – как тебе живется теперь, Петя, после оглашения смертного-то приговора? Пусть и с отсроченным приведением в исполнение. Как-как… сами окажетесь в такой ситуации, тогда и узнаете.

А ранним утречком (я выглянул на улицу – ночью снежок выпал и похолодало весьма конкретно) позвонил Цуканов и сказал своим монотонным голосом:

– Значит так, Петр ээээ Петрович, я сегодня, как и было сказано, занят до самой ночи, так что разговор наш переносится на завтра, это раз.

– Аааа, – начал я, но он не дал мне договорить.

– Не перебивай, пожалуйста, – попросил он ледяным тоном, – я сам знаю, что тебя интересует. Ни в какой санаторий ты тоже не едешь, все оговорено, это два.

– А как же приказание Юрия Владимировича? – все же прорвался я сквозь его словесную блокаду.

– Никак, – отрезал он, – у Юрия Владимировича срочные дела, поэтому он тоже отложил свою поездку. И третье – на свой футбол можешь сходить, билеты, две штуки на всякий случай тебе выписали, лежат у дежурного по подъезду на первом этаже.

– А если Миронов или Ширвиндт позвонит – что тогда? – справился я.

– Пусть репетируют, – подумав, ответил Цуканов, – все материалы у них есть, с помещением вопросы давно решены, афиши печатаются. Твое присутствие там совершенно не обязательно. И да, – вспомнил он что-то забытое, – в двенадцать примерно к тебе один человек зайдет, посмотри, что там у него со здоровьем.

– Что за человек-то? – тут же решил уточнить я.

– Илья Сергеевич его зовут, – удовлетворил мое любопытство он, – фамилия Глазунов.

И на этом он повесил трубку, а я погрузился в тяжелые раздумья… если мне не изменяет память, то Илья этот Сергеич не кто иной, как известный художник. Работающий не совсем в официально одобренной манере и альтернативной творческой нише… Мистерия 20 века, Куликово поле, Вечная Россия и тому подобное, все это никак не вписывалось в социалистический реализм. Диссидент от изобразительного искусства, короче говоря, но, как утверждали злые языки, его, тем не менее, поддерживали многие влиятельные люди во власти. Тот же Суслов, например… или Сергей Владимирович Михалков. Ну ладно, тем интереснее будет взглянуть на маститого художника в приватной беседе.

Глазунов пришел почти точно в полдень, причем не один, а с женщиной.

– Нина Александровна, – представил он ее, – моя супруга – можно, она поприсутствует?

– Конечно, – согласился я, мысленно добавив – не выгонять же ее, раз пришла. – Проходите и будьте, как дома.

Они расположились за кухонным столом, на который я предварительно выставил чайник, чашки и вазочку с конфетками, и мы начали светскую беседу.

– Знаешь, кто я? – быстро перешел на ты Глазунов.

– Слышал, – ответил я, разлив чай в чашки, – известный художник, работающий немного в нетрадиционной манере. В этом мы с вами, кстати, похожи – я тоже в нетрадиционной области медицины действую.

– А Нина Александровна, – продолжил Глазунов, – правнучка известного архитектора Николая Бенуа. Который работал в самом, что ни на есть, традиционном направлении.

– Да-да, – отозвался я, отхлебнув чай из чашки, – из школьного учебника помню такого – в Петергофе работал, кажется. Однако ж, вы сюда пришли, наверно, не за тем, чтобы обсуждать направления в изобразительном искусстве…

– Это верно, – Глазунов отставил чашку в сторону и продолжил, – мои проблемы лежат несколько в другой плоскости.

И тут я уже без лишних разговоров завел его в спальню и проделал то, что уже не раз исполнял…

– Вот здесь болит? – притронулся я к правой стороны шеи.

– Да, – отозвался он, – по утрам особенно сильно. И еще правый бок.

– Справа у вас аппендикс слегка увеличен – пока особых оснований для операции нет, но в принципе можно бы и задуматься… если сильно заболит и температура подскочит до 39, то сразу вызывайте скорую. А с шеей сейчас решим вопрос.

И я сосредоточился на этой области… через пять минут закончил и спросил:

– Полегчало?

– Да, – он с удивлением покрутил головой в разные стороны и добавил, – вообще как рукой сняло. А что там было?

– Защемление нерва, – пожал плечами я, – обычное дело.

Мы вышли обратно на кухню, где Глазунов сразу доложил результаты супруге:

– Знаешь, Ниночка, а у меня все взяло и прошло – Петя… то есть Петр Петрович большой мастер своего дела.

– Отлично, – спокойно ответила жена, – я не сомневалась в способностях Петра Петровича. Сколько мы вам должны?

– Нисколько,– буркнул я, – у меня хватает и других источников заработка.

– Напрасно отказываешься, Петя, – укорил меня Глазунов, – каждый труд должен быть оплачен.

– Тогда считайте, что должны мне одну услугу, – ответил я, – и будем в расчете.

Из глубин моей долговременной памяти еще всплыл такой факт – через 3 или 4 года эта самая внучка Бенуа выбросится из окна своей квартиры. Подумал, а не ввернуть ли в разговор это дело, но в итоге плюнул, далеко еще до этого события. Да и потом, как я объясню свое предсказание, я же не Ванга в конце концов – так что лучше промолчим.

Они быстро собрались и ушли, а я начал размышлять, кого позвать на футбол – билета-то мне два выписали. Пока неожиданно не зазвонил городской телефон.

– Привет, – сказала мне трубка удивительно знакомым голосом.

– Аскольд, ты что ли? – спросил я, узнавая институтского коллегу Букреева… того самого, с которым мы пасли коров, а потом спасались от местного домового. – Ты же в Германии должен быть.

– В командировку приехал, – отрапортовал он, – а твой телефон мне Наумыч дал. Давай встретимся.

– Давай, – ответил я, размышляя по ходу, как он нашел Наумыча и зачем тот ему мой телефон давал, – я на футбол сегодня иду, Спартак играет в еврокубке.

– Так вместе пойдем, – логично предположил он. – Я в Москве еще на пару дней зависну.

– Договорились, – ответил я, – в шесть вечера в метро Спортивная, в центре зала. У меня в руках будет журнальчик Огонек.

– А у меня автомат Калашникова, – ответно пошутил он и дал отбой.

До вечера у меня случились еще напряженные переговоры с Мироновым – он все же вспомнил про меня после вчерашней неожиданной встречи. Миронов хотел меня увидеть на репетиции, но я отговорился кучей дел… про прямой запрет участвовать в этом мероприятии упоминать не стал. А вот про Наумыча все же задал вопросик:

– Фамилия Гинденбург, Семен Наумыч, тебе ничего не говорит?

– Ну как же – это давний друг нашей семьи, мать с отцом с ним давно контактируют.

– А кроме контактов с твоей семьей он больше ничем не отметился?

– Насколько я знаю, у него в друзьях половина артистической Москвы, – ответил Андрей.

Ну и хорошо, подумал я, прекратив разговор, вот пусть к этой половине Москвы и идет со своими претензиями, а с меня хватит.

Вышел я из дома на Кутузовском уже после пяти вечера – да, снегу основательно добавилось со вчерашнего дня. И морозец небольшой имеет место, все, короче говоря, в соответствии с тем, как и было написано в милицейских сводках по итогам инцидента в Лужниках. Думай теперь, голова, что ты сможешь сделать, думай…

В голову ничего не лезло, поэтому я отложил раздумья до встречи с коллегой Букреевым. Он, против моих ожиданий, оказался совсем даже не в военной форме, а в джинсовом костюме.

– Как служба-то идет? – спросил я, пропуская группу спартаковских болельщиков (они скандировали, надрываясь «Только так атакует наш Спартак»).

– Солдат спит, служба идет, – отговорился он, – лучше расскажи, что у тебя нового.

– Да вот, опять мир спасать приходится, – ответно отговорился я, но он потребовал пояснений, а я подумал и решил ему все выложить.

– Понимаешь, Аскольд, в чем дело… одновременно с тем даром по лечению людей я получил еще одну полезную опцию…

– Какую? – переспросил он самым серьезным тоном.

– Могу предсказывать будущее с более-менее высокой вероятностью.

– И что ты там в будущем разглядел, например, сегодня?

– Ну слушай, – и я рассказал в деталях все, что будет происходить в Лужниках в конце матча с Хаарлемом.

– Мда, – озадачился он, когда мы подошли уже к постам проверки билетов, – сложный случай… у тебя же теперь куча знакомых во властной верхушке – что же им не сказал-то?

– Там все сложно, – поморщился я, – думал про этот вариант, но в итоге отмел, как неподходящий… упрятали бы в психушку типа нашей, на Луначарского которая.

– А что, нормальное заведение, – мигом развеселился он, – и главврач там душевный такой, как уж его…

– Горлумд его зовут, почти как героя романа Толкиена, – ответил я, – кстати-кстати, он же просил составить ему протекцию в местную клинику, а я и забыл про это.

– Составь, – посоветовал мне Сергей, – он человек серьезный, пригодится в дальнейшем. Но давай к нашим баранам вернемся…

– Давай, – согласился я, – к баранам. Что посоветуешь делать?

– Тебе больше всех надо что ли? – тут же вылетело из него, – сиди и смотри футбол… как он, кстати, закончится – этого в твоих предсказаниях нет?

– 2:0, наши выиграют, – угрюмо ответил я, – а сидеть и смотреть, как народ давиться будет, мне совесть не позволит.

– Вон чего, – присвистнул он, – причина уважительная… на какую трибуну у нас билеты-то?

Я глянул на сизые прямоугольники – там значилось «Трибуна С, ряд 25, места 18–19».

– Трибуна С, – сказал я ему, – восточная, значит, ближайшая к метро – она всегда заполняется в первую очередь.

Мы уже прошли через подтрибунные помещения и поднимались к своему ряду.

– С нее два выхода наружу, – начал я рассказывать диспозицию Букрееву, – та, что слева от нас, ближе к метро – через нее все и стараются войти и выйти. На лестнице этого выходя все и произойдет через (я посмотрел на часы) через два часа примерно.

– Так, – Аскольд, кажется, проникся важностью момента и шутить перестал, – давай осмотрим театр, так сказать, будущих военных действий более подробно.

И мы вместо того, чтобы идти на свои места, притормозили около упомянутой мной лестницы.

Глава 24
Спартак-2

Спартак против Лужников

Верхняя часть лестницы находилась под открытым небом, поэтому понятно, что снег туда беспрепятственно нападал. Плюс переход через ноль градусов как минимум один был, а то и два – так что часть снега превратилась в лед. Его, конечно, убрали стадионные рабочие, но без огонька… посередине лед скололи, да и то не полностью, а края шириной в метр-полтора были нетронутыми ни лопатами, ни ломиками.

– Раздолбайство сплошное, – высказал Аскольд общую для нас мысль, – деньги получают, а работать не хотят.

– Тут еще один выход есть, – ответил я, – с дальней стороны от метро – пошли посмотрим.

И мы поднялись чуть выше – на верхних рядах болельщиков почти не значилось, проход ко второй лестнице поэтому был свободным.

– Ну вот второй выход, – озадаченно сказал Аскольд, – тут почищено даже получше, чем в первом, но он же куда как дальше от Спортивной – кто сюда пойдет в здравом уме и трезвой памяти? Кстати насчет трезвости, я с собой фляжку коньяку взял – будешь?

– Да подожди ты с коньяком, – поморщился я, – план действий составим, тогда уж и отметим

Мы сели на сиденья рядом с лестницей и начали размышлять… то есть размышлял в основном я, а Сергей только поправлял меня и делал полезные замечания.

– Смотри, как будут события происходить, если мы не вмешаемся, – я взял в руки веточку, неизвестно как оказавшуюся здесь, и начал рисовать на заснеженном полу, – вот трибуна С, вот два выхода из нее по бокам, назовем их основным и запасным. Примерно в двадцать часов сорок пять минут, когда матч к концу подойдет, зрители потянутся к основному выходу.

– А почему раньше времени потянутся? – уточнил Аскольд.

– Так игра тягомотная будет, первый гол спартаковцы забьют в самом начале, потом перекатывание мяча начнется. Да и холодно же, вот они и потекут на выход, считая, что ничего больше не случится. И в этот самый момент, за минуту что ли до конца матча, Швецов… да, вроде он… положит еще один мяч. Трибуны позади уходящих болельщиков заревут от восторга, поэтому народ резко развернется обратно – тут-то и возникнет давка… как на этих… на похоронах Сталина примерно.

– Или на Ходынском поле, – проявил знание истории Аскольд, – там больше народу задавили, тысячи полторы что ли, против 300 на сталинских похоронах.

– Хм… – я чуть не подавился от начитанности друга, – но об этом мы потом порассуждаем, а сейчас надо по этому конкретному случаю план действий составить. Какие-то предложения у тебя есть?

– Как-то повлиять на гол Швецова… я правильно запомнил? (я кивнул)… мы явно не сможем. Значит, первопричину давки не устраним, это точно…

– Что замолчал-то? – подстегнул его я, – давай дальше.

А тем временем команды уже вышли на поле, сопровождаемые ревом трибун, и судья подбросил монетку, определяя кому в каких воротах играть.

– Можно тупо позвонить из автомата, куда следует, и сообщить про бомбу, – предложил выход Аскольд.

– Опасно, – поежился я, – если вычислят, то поймать могут – потом мало не покажется. Да и матч прерывать из-за этого, наверно, не станут, а просто втихаря проверят подтрибунные помещения и дело с концом.

– Тогда такой вариант, – Аскольд все же не выдержал и приложился к фляжке, протянул мне, но я отказался, – перекрыть каким-то хитрым образом этот гребаный выход… чтоб народ через другой пошел.

– Каким именно образом? – спросил я, и в этот момент Спартак забил первый гол, – о, это то, что я и говорил.

– Мяч в команде Спартак забил Эдгар Гесс, номер 10, – сообщил стадионный диктор под одобрительный рев трибун.

– Что за Гесс такой? – спросил Аскольд, слабо знакомый с футбольной статистикой, – я знаю только Гесса, который у Гитлера чем-то заведовал.

– Это другой Гесс, – ответил я, – поволжский немец, Бесков его где-то в Таджикистане нашел. Так мы отклонились от темы – как можно перекрыть этот выход?

– Там двери есть внизу, – угрюмо ответил Аскольд, – можно их закрыть или подпереть чем-то с той стороны.

– Тоже не выход, – вторично поморщился я, – во-первых, сверху не очень будет понятно, что нижние двери закрыты, и народ все равно ломанется туда. А во-вторых как мы их закроем? Лично я не очень представляю этот момент…

– Тогда сам что-нибудь предложи, – сказал Аскольд, вторично приложившись к фляжке, – а то я утомился уже.

– Можно тупо подойти к администрации стадиона и обратить внимание на хреново почищенные лестницы…

– И что это даст?

– Ну, может уборщиков пошлют устранить недочеты…

– Это, знаешь, вряд ли, – усмехнулся он, – нас они пошлют – и не недочеты устранять, а просто далеко и надолго.

– Тогда такой вариант – находим форму уборщиков, лом и лопату и сами чистим лестницу… до конца матча еще полтора часа, успеем.

– Это ближе к реальности, – согласился Аскольд, – только не факт, что мы найдем эти лопаты, а если и найдем, то у тех же ментов могут возникнуть к нам вопросы… а если и не возникнут, то не факт, что мы что-то успеем почистить. И совсем не факт, что они там не попадают даже на почищенной лестнице. Да и неохота мне ломом махать, мы не на плацу перед приездом генерала.

– Это верно, – нехотя согласился я, – не на плацу мы сейчас… а насчет генерала мысль интересная…

– Говори, – Аскольд уже третий раз основательно отпил из своей фляжки и уставился на меня в ожидании продолжения, – раз уж начал.

– Да есть у меня один знакомый генерал, футбольный болельщик, кстати… боюсь только, что он не за Спартак, а за Динамо переживает.

– Кто такой?

– Чурбанов. Юрий Михайлович, – ответил я.

– Иди ты, – восхитился Аскольд, – главный мент что ли?

– Второй по главности, – поправил его я, – после Щелокова. И по совместительству муж брежневской дочери.

– И у тебя такие близкие отношения с ним, что можешь звонить в любое время?

– В любое это вряд ли, но в рабочие часы вполне… только что ему сказать, не придумал еще…

– Скажи прямо все – про лестницу и про давку.

– Не пойдет… а хотя ладно – уговорил. В перерыве позвоню из автомата.

Матч тем временем плавно перешел в откровенную тягомотину – очень похоже было, что и наших, и голландцев такой результат устраивает, и они начали просто тянуть время, перекатывая мячик в середине поля. Незадолго до перерыва я выбрался в подтрибунное помещение и набрал номер Чурбанова…

– Ничего не вышло, – хмуро сказал я Аскольду, когда вернулся наверх, – уехал он куда-то, как секретарь сказал.

– Значит, надо придумать еще что-нибудь, – задумчиво ответил Аскольд, протягивая мне фляжку, а я не стал на это раз отказываться, выцедив добрую треть одним махом.

– Значит, надо, – эхом повторил его мысль я, – но ничего больше не придумывается.

– А у твоего дара этого… предсказательного, – продолжил он, – до сих пор сбоев не было? Может и не случится ничего сегодня, а мы тут голову ломаем, как предотвратить то, чего не будет?

– Может быть, – нехотя согласился я, – и не будет. Но мой внутренний голос подсказывает, что все-таки будет, причем в полном объеме. Первый-то гол он правильно угадал, да?

Я отобрал фляжку у Аскольда, поболтал (там где-то с треть содержимого еще оставалось), основательно приложился и выдал еще одну версию:

– А может, пожар устроить? Где-то по соседству с этим выходом – его и закроют с концами.

– Поймают ведь, – с сожалением покачал головой Аскольд, – это реальная уголовка будет, лет до пяти.

– Жалко… – ответил я, – ну тогда я уже совсем не знаю, что делать.

– Есть еще такой выход, – Аскольд прикончил остатки коньяка во фляжке, оглянулся по сторонам и начал шептать мне на ухо.

– Задумка любопытная, – оценил я его мысль, – думаешь, выгорит что-нибудь?

– У нас народ азартный, – ответил он, – только менты могут вмешаться, тогда не выгорит.

– У выходов, что основного, что запасного, их вроде бы не видно, – ответил я, – они вдоль кромки поля в основном сидят и немного в проходах. Так что можно попробовать… тем более, что ничего другого в голову не лезет.

– Заодно и бабла поднимем, – добавил Аскольд, – если твои предсказания сбудутся. У тебя сколько денег-то есть?

Я проверил карманы, всего набралось пятнадцать рублей с копейками.

– А у тебя сколько?

У него оказался червонец рублями и почему-то бумажка в двадцать немецких марок с портретом Гете на лицевой стороне.

– Это сколько же в рублях будет? – задумался я.

– Где-то 7–8 рублей… только использовать-то эту бумажку все равно не получится. Ладно, четвертак в твердой валюте у нас имеется, хватит на первое время. Когда начнем?

Я посмотрел на часы – они показывали восемь-двадцать пять вечера.

– Можно прямо сейчас, народ побежит на выход уже через несколько минут.

И мы не сговариваясь встали и прошли верхним пустым рядом прямиком к выходу, обозначенному нами как основному. Милиции и верно, видно тут не было, поэтому я начал операцию.

– Мужики, – сказал я болельщикам, сидевшим прямо рядом с выходом, – спорим, что наши еще один гол забьют.

Мужики переглянулись, а ответил один, самый бойкий, видимо.

– Ну давай – сколько поставишь?

– Три рубля против твоего одного…

– То есть, если не забьют, ты мне три рубля отдашь? – уточнил он.

– Точно, а если забьют – ты мне один.

– А чего, можно, – ухмыльнулся этот болельщик, – рупь у меня в кармане есть.

И он вытащил маленькую желтую бумажку и покрутил ей в воздухе. Я в ответ вытащил зеленую трешницу и тоже помахал ей из стороны в сторону.

– По правилам надо эти деньги передать кому-то третьему, – сказал этот мужик, – который потом распорядится кассой… как на ипподроме.

– Да вот хотя бы ему, – я повернулся и ткнул пальцем в Аскольду, – он лицо незаинтересованное.

– Я тоже поучаствую, – вскинулся товарищ с другой стороны ряда, – и тоже за то, что не забьют.

– Годится, – я вытащил из кармана пиджака ручку и блокнотик и передал это добро Аскольду со словами «зафиксируй ставки».

В следующие десять минут на безголевое окончание поставили еще шестеро – в итоге чего наши с Аскольдом финансовые возможности подошли к концу, я и объявил, что ставки сделаны, ставок больше нет, ждем финального свистка.

Народ уже потянулся к выходу, но начал задерживаться возле нас с Сергеем, видя какую-то непонятную активность. Мы охотно просвещали болельщиков, что здесь происходит, поэтому на выход прошел совсем небольшой ручеек, кое-кто тоже захотел поставить деньги на счет, но я им отказывал, мол, финансы на нуле. Но тут нашей активностью, наконец, заинтересовалась доблестная московская милиция.