Текст книги ""Фантастика 2026-151". Компиялция. Книги 1-32 (СИ)"

Автор книги: Мамлеева Наталья

Соавторы: Евгений Аверьянов,Сергей Тамбовский
сообщить о нарушении

Текущая страница: 78 (всего у книги 347 страниц)

– А почему?

– Сложный эксперимент намечался, у них там, по всей вероятности, принято так было. Итак, Акимов… 33 года, из Новосибирска. Окончил МЭИ, с 79 года в Чернобыле. Умер от лучевой болезни через две недели после аварии. Топтунов, оператор реактора, 26 лет, родом с Украины, закончил МИФИ. Пережил Акимова на три дня. Трегуб юридически ни за что уже не отвечал, помогал чисто по-человечески, так что его, наверно, тоже можно рассматривать как фигуранта в самую последнюю очередь.

– Так что же там, в конце-то концов произошло, в эту ночь с 25 на 26 апреля?

– Об это много копий сломано, но общепринятая версия в 21 веке звучала так – при подъёме мощности реактора (ну после того, как она провалилась, причём по вине Топтунова, скорее всего) персонал смены перестарался и вывел из активной зоны реактора слишком много защитных стержней. По правилам их там должно было оставаться не менее 15 штук, а по факту было то ли 6, то ли 8.

– И дальше что?

– Дальше началась неконтролируемая цепная реакция на мгновенных нейтронах, за доли секунды разгон произошёл, так что персонал просто не успел ничего предпринять. Сначала был первый взрыв перегретого пара в одной локальной части реактора, но его хватило, чтобы приподнять верхнюю крышку, она подпрыгнула и упала боком, разорвав уже целую кучу технологических каналов, топливных сборок и тому подобного. И тут произошло выделение водорода при так называемой «паро-циркониевой реакции», а уж он сдетонировал не по-детски, взрыв был как от вакуумной бомбы. Это и разрушило окончательно сам реактор и всё вокруг, включая здание 4 блока. А кнопку АЗ-5 уже бесполезно было нажимать, на тот момент не осталось целыми ни стержней, ни каналов, куда их надо бы было вводить.

– Что-то я утомился от этих подробностей, – сказал я, тупо глядя на пустынную Школьную улицу, – давай перекур сделаем до утра.

И второе моё я с лёгкостью согласилось с этим предложением. А утром я вместо того, чтоб продолжить изыскания по аварийной ситуации, вдруг достал из кармана мобилу и набрал номер Владимира Семёновича Высоцкого, забитый в мою записную книжку бог весть с каких ещё времён. Ответил женский голос.

– Доброе утро, – сказал я в трубку, – я наверно ошибся – мне бы Семёныча надо…

– А кто говорит? – поинтересовались у меня.

– Серёжа Сорокалет такой, Володя должен меня помнить.

– Привет, Серёжа, – ответили мне, – да и я тоже тебя помню, я Оля Остроумова.

– Привет, Оля, – поздоровался я, – рад тебя слышать. Так что там с Семёнычем-то?

– Он занят, работает над новой песней, закрыл дверь и никого не пустит, пока не закончит. Но я передам ему твою просьбу. Что-то срочное?

– Не так, чтобы сверхсрочное, но сегодня бы этот вопрос хотел бы решить… спасибо, Оля. Надеюсь встретимся скоро, – ответил я и нажал отбой.

А ведь лишних шесть лет уже Высоцкий прожил, и не в последнюю очередь из-за моих стараний, послал я мысленное сообщение второму я. Но то, как мне кажется, решило уйти в глухую несознанку – не мычало и не телилось. Да и хрен бы с тобой, сам разберусь, махнул рукой я и снова открыл ту самую тетрадь…

И начал рисовать длинную и ветвистую диаграмму событий Чернобыльской аварии. По центру поместил квадратик с надписью «Решение о проведении эксперимента с выбегом», сверху от него ещё два, первый «Лица, принимавшие решение», второй «Необходимость эксперимента». А снизу присобачил такие кружочки – «Участники эксперимента», «Сопутствующие детали» и «Ответственные за безопасность проекта». Немного подумал и забабахал сбоку ещё один ромбик, «Мировой и отечественный опыт».

Ну а теперь чего, теперь надо попасть на место события и желательно побыстрее, а там уже действовать по обстоятельствам, которые могут сильно отличаться и от того, что было нарисовано в отчётах различных комиссий, и от действительно произошедшего. Реальность-то у нас ведь альтернативная, Сергуня, ты тут много покуролесил, так что всё могло измениться, причем возможно, что и в лучшую сторону. Но мы будем исходить из худшего, из того, что авария таки произойдёт, вызвав неисчислимые бедствия и страдания.

А тут и мобильник тихо тренькнул на подоконнике фразой «это настоящий кот говорящий», я на него поставил мелодию «В гостях у сказки».

– Алло, – сказал я в трубку, – вас слушают.

– Ну здравствуй, Серёжа, – сказала трубка хорошо узнаваемым хрипловатым голосом. – Зачем я тебе понадобился?

В деревню, к тётке, в глушь, в Чернобыль

Я договорился встретиться с Семёнычем сегодня вечером, по телефону всё же такие дела лучше не обсуждать. Он меня пригласил к себе на Большую Грузинскую, в уже знакомую мне квартиру на пятом этаже. Доехать до Москвы я решил на своей верной копейке, дневных же поездов сейчас нет, а ночной Нижегородец меня только завтра утром привезёт на Курский вокзал. Поэтому сразу же после разговора я отправился искать мастера на все руки Палыча, чтобы он проверил состояние машины и поправил там чего-нибудь, если оно понадобится.

Палыч обнаружился в своём гараже-боксе, выходящем на Комсомольскую улицу, вполне даже трезвый и рассудительный. Он сходу запросил четвертак и, получив согласие, быстро приступил к работе, а я вернулся к дому и зашёл в клуб, увидев открытую дверь. Там сидели рядком всё тот же Вовчик и всё та же Марина, сестра Валерыча. А из новых участников посиделок имел место Андрюха – он ещё больше вырос, под два метра почти, и ещё набрал мышечную массу. Здоровяк такой, почти как Большой Бонни из американской тюрьмы, подумал я. Оказалось, что подумал я вслух, так что следующие четверть часа мне пришлось рассказывать о Большом Бонни и о Сан-Квентине в мелких подробностях.

– А по сравнению с нашей кичей оно как там? – задал наконец интересный для всех вопрос Вовчик.

– Почище, покультурнее, работать не заставляют, прогулки каждый день, спортом можно заниматься, психологи и святые отцы регулярно заходят… но если бы я мог выбирать, то остановился бы на отечественных кичах, – так закончил я свой обзор.

– Это почему же? – спросил Андрей.

– Тут всё родное и знакомое. И нет этих крокодильих улыбочек по любому поводу – лыбиться-то они хорошо умеют, но нож при этом в кармане у каждого имеется.

– Какой нож? – не понял Андрюха, – там разве ножи разрешены?

– Условный нож, – отвечал я, – это метафора такая…

По Андрюхе было видно, что слово «метафора» ему не очень знакомо, но уточнять он ничего не стал, а вместо этого спросил:

– А сейчас-то ты чем заниматься намерен?

– Не решил ещё, – честно признался я, – либо в администрацию пойду, либо в политех, а может, опять киношными делами займусь. Как фишка ляжет. Через часик вот в Москву отбываю, на своей машине. Надо утрясти кое-что кое с кем.

– Серёжа, а возьми меня с собой, – выдала молчавшая до сей поры Марина, – может я тебе чем-нибудь пригожусь.

– А на учёбу тебе разве не надо ходить? – спросил я у неё, – семестр же вроде как идёт.

– Так у нас же пятый курс, идёт преддипломная практика, раз в неделю ездим на кафедру для галочки. Так что никакой учёбы у меня считай, что и нет.

Вовчик лихо подмигнул мне из-за маринкиной спины, а я покрутил мозгами и решил, что хер с ним, вдвоём веселее будет.

– Договорились, – просто сказал я, – будь через час на этом самом месте с вещами. Много можешь не брать, едем на пару дней. Может на три, если в два не уложимся.

– Ну тогда я побежала собираться, – объявила Маринка с радостной улыбкой и выпорхнула в дверь клуба.

– Ну ты орёл, Сергуня, – объявил мне Вовчик, – почти, как я был пять лет назад.

Глава 8

– У тебя и научился, – весело ответил ему я. – Ну ладно, мне ещё с машиной надо вопросы утрясти, – и я сделал движение к двери.

– Ты бы хоть рассказал, что за дела у тебя там в Москве образовались, – попросил Вовчик. – Или это секрет?

– Секрет конечно, – любезно отвечал я, – но тебе, как бывшему члену клуба мушкетёров, скажу – у меня там переговоры с Высоцким.

– Иди ты! – восхищённо сказал Андрюха. – А о чём переговариваться будешь?

– А вот это уже идёт под грифом «совсекретно», так что извини, но не скажу, – и я вышел из клуба.

Палыч тем временем уже заканчивал техобслуживание моей жёлтенькой копейки.

– Ну чо, всё путём? – спросил я у него.

– Путём, путём, – подтвердил он, вытирая руки ветошью, – только вылезла ещё одна проблемка, так что с тебя ещё чирик сверху.

– А что за проблемка? – спросил я, отслюнявив Палычу оранжевую купюру с Ильичём.

– Тормозные колодки справа стесались почти в ноль, так что пришлось заменить.

– Прокачал тормоза-то? – справился я на всякий случай, – а то знаешь, как бывает…

– Ты меня за лоха-то не держи, – ответил Палыч, – ясное дело, что прокачал.

На этом мы с ним и расстались, а я закрыл свой гараж, перегнал машину во двор нашего дома и поднялся в свою хату собирать вещи. Но ничего сделать не успел, потому что опять затренькала трубка.

– Да, – сказал я, не ожидая ничего хорошего.

– Привет, – сказала трубка инкиным голосом. – Как дела, чем занимаешься?

– Привет, – ответил я, – дела по-разному, сейчас вот уезжаю в Москву на переговоры. Дня на два, на три. А у тебя как?

– Так себе, – ответила она, – хотела извиниться перед тобой. Была неправа.

По голосу было понятно, что извинение это далось ей очень непросто.

– Окей, я тебя понял, но сейчас извини, но мне надо выезжать. Давай через три дня поговорим и всё обсудим.

Тут, понятное дело, из глубин подсознания вылезло моё второе я (вот когда надо, его не дождёшься, а тут пожалуйте-распишитесь) и начало кривляться.

– Ну чо, Сергуня, – сказало оно, – как оно тебе, развлекаться на стороне, когда у тебя жена с малолетней дочкой в соседнем подъезде сидят?

– Хорошего в этом мало, согласен, – буркнул я, – но и Инна пусть посидит и помучается еще пару дней, а там видно будет.

– Я бы на твоём месте всё же не тащил Маринку с собой.

– Вот когда будешь на моём месте, тогда и делай, как считаешь нужным, а Маринке я уже прилюдно пообещал, так что отказываться теперь совсем уже западлом будет по всем понятиям.

– Ну тогда хотя бы не трогай ты её во время поездки – девчонка неплохая, чего ей жизнь ломать?

– Я подумаю, – ответил я второму я, – а сейчас иди-ка ты в свою конуру и не отсвечивай, без тебя тошно.

Выехали мы, короче говоря, точно в оговоренные сроки, в половине двенадцатого. Поскольку у нас на 86 год Южного обхода города даже и в помине не было, пришлось для того, чтобы попасть на Московское шоссе (переходящее в трассу М7), вернуться на Пролетарку и далее налево на Новикова-Прибоя. Вспоминается, что у нас в классе был такой парнишка по фамилии Новиков, так его регулярно доставали вопросом «Новиков, ты почему без Прибоя?», имея ввиду папиросы «Прибой». А Новиков этот никогда не курил и у него не то, что Прибоя, а даже и Беломора-то никогда в карманах не водилось.

Маринка сидела на соседнем сиденье и сияла, как луна в полнолуние.

– Ты чего такая радостная? – не выдержал я, задав этот вопрос, когда мы выехали на пределы города.

– А что, нельзя? – ответила она мне вопросом на вопрос.

– Не, можно конечно, только у нашего народа есть такая поговорка «Смех без причины признак дурачины».

– Можешь считать меня дурой, мне не привыкать, – вздохнула Маринка, – но радоваться я всё равно не перестану.

– Хорошо, – согласился я, – продолжай радоваться, так даже веселее ехать. Рассказала бы что ли, как там у тебя семья, как учёба, с Валеркой там чего? Не женился?

– Валерка жив-здоров, не женился пока, хотя две попытки у него были, обе неудачные. Водит тепловозы на Дальний Восток и назад. В семье так же примерно, как и в коммуналке на Кирова, насмотрелся наверно, когда рядом жил. Учёба заканчивается, скоро диплом и распределение.

– И куда же распределяться думаешь?

– По факультетскому графику – в НИИИС, но что-то не лежит у меня душа к этой конторе.

– Я слышал, там квартиры молодым специалистам сразу дают.

– Ну сразу – не сразу, а через три года, если испытательный срок удачно пройдёт. И не всем, а только семейным. Только уж больно там режим суровый, как в тюряге.

– А к чему у тебя душа лежит, если не секрет? – чисто из вежливости поинтересовался я.

– К чему-нибудь творческому… и чтоб цепные церберы за спиной не стояли.

– Во как… – озадачился я, – это сложновато будет.

– Да, а ты бы рассказал, зачем мы в столицу-то едем? – спросила вдруг она, мы в этот момент проезжали Смолинские лагеря по правую руку.

– Встреча с Высоцким у меня там сегодня вечером, – буркнул я, за этим и едем.

– Да ты чо! – округлила она глаза, – прямо с самим Высоцким?

– Ну не через посредников конечно, прямо с ним.

– И ты меня с собой возьмёшь? – спросила она умоляющим тоном.

– Посмотрим на твоё поведение, – поддел её я и, видя растерянную физиономию, тут же добавил, – возьму конечно, куда ж я денусь.

Трудно было представить более сияющее выражение лица, чем было у Марины до этого, но походу её это удалось – теперь это была уже не луна в полнолуние, а солнце в зените.

– А где он живёт? – спросила она, справившись с собой.

– Малая Грузинская, 28. Это центр Москвы, от Белорусской десять минут пешком, от Баррикадной ещё меньше. Но мы туда, конечно, прямо на машине зарулим.

– И что там за дом?

– Девятиэтажка из красного кирпича, – пожал плечами я, – какая разница?

– Большая разница, – быстро ответила она и тут же продолжила, – а что у тебя за дела с Высоцким?

– Язык за зубами умеешь держать?

– Если что, я могила, – быстро ответила Маринка.

– Надо договориться насчёт гастролей.

– А ты-то тут каким боком к его гастролям? – задала резонный вопрос она.

– А вот этого я тебе, извини, не скажу, закрытая информация.

Маринка слегка надулась, но быстро оттаяла и начала пытать меня подробностями американского житья-бытья, а мы тем временем уже въехали во Владимирскую область (ну и дорожки у них тут, прости господи).

– Значит, говоришь – там все в своих домах живут?

– Не все, конечно, но больше половины точно. Квартира в многоэтажном доме там не котируется совсем. Непрестижно это. Но собственные дома, если честно, там из говна и веток, грубо говоря, слеплены. Зимой-то там тепло, минус бывает раза два-три за сезон, так что никакого отопления там нет. И стены картонные, рукой насквозь пробиваются, если поставить себе такую цель.

– А у тебя тоже такой дом был?

– Первый, который на Лос-Роблес, тот да, примерно такой. А потом же мы на Беверли-Хиллз перебрались, там всё кондово было, из кирпичей.

– А что это за Беверли-Хиллз?

– Престижный райончик Лос-Анжелеса, там живут одни богачи и голливудские звёзды.

Далее последовал резонный вопрос про этих звёзд, и далее я битых полчаса описывал свое окружение и как я с ним общался, так что мы успели проехать и Гороховец, и Вязники.

– Мне бы в туалет надо, – смущённо призналась Маринка, когда мы пересекли окружную вязниковскую дорогу.

– Какие проблемы, – ответил я, притормозив на обочине, – цивильных туалетов у нас пока не понаставили, как в Америке, так что только в кусты. Я подожду.

Управилась она со своими делами довольно быстро, а я достал из багажника канистру с водой, сам не знаю, зачем я её туда положил, полил ей на руки и мы рванули дальше.

– А вот правду про этого Сталлоне говорят, что он в порнофильмах снимался?

– Правду, – отвечал я, – только не в фильмах, а в фильме, одно такое попадалово в его карьере было, молодой и дурной был, согласился сдуру. Теперь жалеет страшно, но сделанного не вернуть.

– Я все фильмы с ним смотрела, – задумчиво сказала Маринка.

– Это какие же, например? – решил уточнить я.

– Все Рокки и Рембо, раз, – начала загибать она пальцы, – потом Райскую аллею, Ночных ястребов и Горный хрусталь. А вот-вот только новый боевик с ним вышел, Кобра называется, но он до нас ещё не дошёл.

– Да ты натуральный фанат Сильвестра, – заявил ей я, – плакаты с ним в твоей комнате не висят случайно?

– Висят, – со смущённой улыбкой согласилась она, – целых две штуки, больше не достала.

– Я бы с ним с удовольствием пообщалась, – добавила она, глядя в окно на проносящиеся мимо Большие Омутищи.

– А на каком, интересно, языке ты с ним общаться собралась? Он ведь только на английском говорит. Ну и еще немного на итальянском.

– На английском и пообщалась бы, – обиженно отвечала Марина. – Учительница в школе ещё говорила, что у меня большие способности к языкам.

– Ну-ка давай проверим, – ответил я и перешел на язык Шекспира.

К моему большому удивлению, она вполне сносно понимала английскую речь и могла сформулировать ответ. Со сленгом, правда, проблемы имелись – чересчур правильным и литературным её язык был, что я и сообщил ей тут же. Она посидела немного, надувшись, а потом поняла, что похвалы в моём отзыве пожалуй, что и перевешивали критику.

– Научишь меня этому сленгу, Серёжа?

– Какие вопросы, научу, конечно. Однако ж мы почти приехали.

За окном в это время мелькнуло название «Лакинск».

– Эх, хорошо, когда пробок-то нет. В Америке совсем не так.

– А как в Америке?

– Там пяти и шестирядные хайвеи наглухо стоят в часы пик, не чета нашей скромной М7. В крупных городах, конечно, и рядом с ними. А если подальше отъедешь, там сплошная пустыня…

– С верблюдами? – уточнила она.

– Я это в переносном смысле сказал про пустыню, но на юге у них бывает и натуральная, с верблюдами, перекати-поле и койотами.

– Интересно, – задумалась она. – Я в пустыне ни разу не бывала.

– Не жалей, ничего там хорошего нет. Особенно, если в песчаную бурю угодишь, это ваще пипец.

А мы тем временем миновали Балашиху и МКАД, точнее то, что в те былинные времена так называлось, и катили уже по шоссе Энтузиастов.

– Эх, как навигатора-то не хватает, – заметил я.

– Какого навигатора?

– Хреновина такая электронная, сама подсказывает, где и куда свернуть, чтоб доехать до цели кратчайшим путём.

– Давай я буду твоим навигатором, – взяла она в руки карту Москвы, – нам вот сюда вот? В это место с красным кружком?

– Точно. Раз вызвалась, то давай уже подсказывай вместо электроники.

– Через центр поедем или по Садовому? – деловито спросила она через десяток секунд.

– Через центр это уж слишком экстремально… хотя давай попробуем, – согласился я.

– Тогда едешь по Энтузиастов, пока она не закончится, это еще километров пять.

– А потом?

– А потом на Николоямскую и когда упрёшься в речку, сворачиваешь налево на набережную И вдоль Кремля до Боровицких ворот.

– Ну ты прям настоящий штурман, – восхитился я, – прирождённый, можно сказать.

Так за разговорами мы незаметно и до Баррикадной добрались, а оттуда до Малой Грузинской рукой подать, только миновать два пруда, Большой и Малый Пресненские.

– Вон его дом, – ткнул я пальцем в краснокирпичную 14-этажку, выгнутую очень хитрым зигзагом. – Сейчас бы найти, куда машину приткнуть.

Но опасения мои оказались напрасными, места для парковки вокруг и около было сколько душе угодно. И запрещающей разметки не нарисовали, не придумали её, наверно, пока. И паркоматов ни одного не видно было. Так что загнал я свою копейку в укромный уголок напротив входа в подъезд.

– Надо бы звякнуть сначала, – сказал я, доставая из кармана мобилу, – а то может неудобно получиться.

Трубку опять взяла Ольга, которая сразу же и сказала, чтоб заходил.

– Я не один, со знакомой одной, – ответил я.

– Ну значит вместе и заходите. Номер квартиры-то помнишь?

Я помнил. Домофона здесь не было (хотя в стране они потихоньку начали появляться), дежурного тоже никакого не оказалось, так что мы сразу поднялись на лифте на искомый этаж, а по дороге я давал последние наставления Марине.

– Ничему не удивляйся, там самые неожиданные люди могут оказаться, это раз. И ещё я что-то хотел сказать… да, не лезь к Володе с автографами, он их никому не даёт… ну пять лет назад не давал, но будем считать, что его привычки не изменились. И много алкоголя не пей, я не знаю, как он на тебя действует, возись потом с тобой…

Дверь открыла всё та же Остроумова, я вручил ей заготовленные ещё в Горьком цветочки (ничего особенного, но букетик аккуратный), представил Марину, и Ольга провела нас через тёмную почему-то прихожую в гостиную, где, как вы наверно уже и сами догадались, стоял стол с закусками и бутылками и стулья с сидящими на них гостями. Шесть штук их было, гостей, пятеро вполне ожидаемых (Сева Абдулов, администратор Янклович, золотодобытчик Туманов, Кохановский и Говорухин), а вот шестым был Андрюша Миронов, тот самый Геша Козодоев, да. Какой-то он невесёлый был, Миронов, сидел с потерянным видом, я сразу вспомнил, что через год с небольшим он умереть должен, прямо на сцене.

– Привет всей честной компании, – сказал я с порога, – очень рад всех вас видеть. А это Марина, друг… точнее подруга детства, – представил я её.

Высоцкий встал со своего места, обошёл стол справа, поздоровался со мной, потом с Мариной, задержав на ней взгляд чуть дольше, чем на мне (ну надо ж, сказал он вполголоса, и здесь Марина), и пригласил за стол. Места нашлись в дальнем конце, между ним и Мироновым.

– Ну давай, рассказывай, – сказал он мне, когда разлили спиртное, Оле и Марине вино какое-то красное, остальным Столичную, – а то мы одними слухами о тебе питаемся.

– Да что там рассказывать-то, Семёныч, – отозвался я, выпив одним махом стопарик, – безвинно пострадал я от рук кровавой американской ФБР. Примерно как в твоей песне про правду и ложь, как уж там… «кстати навесили правде чужие дела».

– А может с более ранних времён начнёшь? – вступил вдруг в диалог Говорухин, – ты же сначала в нашей тюряге парился, как ты в Америку-то из неё попал? Про это тоже мало кто знает.

– Значит про то, за что меня на отечественную кичу определили, рассказывать не надо?

– Ну это более-менее всем понятно, за пароход «Александр Суворов», так что этот пункт можешь пропустить.

– Окей, – почему-то развеселился я, – начну, значит, прямо с Унжлага. Сейчас только по второй выпьем, и всё выложу, как на духу.

Выпил и выложил – не всё, как там на самом деле было, но близко к истине.

– А что, это и вправду снежный человек тебе там встретился возле могильника этого? – спросил Высоцкий.

– Я думаю, что нет, скорее это раскольник-старовер какой-нибудь был, одичавший в своём скиту. Нет никаких снежных человеков, сказки это сплошные.

– Ну а к американцам-то ты как в конце концов попал?

– Контакты же у меня были, с кучей народу общался, вот и позвонил одному человечку, а тот помог.

– Странная история, – задумался Говорухин. – То есть ты сбежал из СССР на запад, а как же так получается, что тебя назад вывезли и не посадили досиживать срок?

– Нашёл убедительные доводы, Станислав Сергеич, – сказал я, глядя честными-пречестными глазами, – вот советское руководство и пошло мне навстречу…

– Всё равно не верится… ну ладно, расскажи теперь про американскую тюрьму, про то, как ты туда попал и каким образом сбежал, тут самые фантастические сплетни ходят.

Я вздохнул и начал колоться – начал с Лас-Вегаса и игрового комплекса Луксор. Продолжил описанием ранчо Чака и как мы смотались на Большой Каньон. И закончил описанием нашего идиотского похищения и арестом.

– Получается, что и вправду не при делах, – задумчиво сказал Высоцкий, – и ещё про побег давай.

– А вот тут, к сожалению, я многого не скажу, потому что подписку дал, сами понимаете где. На улетел я оттуда на ракетном ранце, это открытая информация.

– Что за ранец такой?

– Открытие Олимпийских игр в Лос-Анджелесе видели? Там человек десять в таких ранцах приземлились на стадионе. А ещё был фильм про Джеймса Бонда… как его… Шаровая молния кажется, там Коннери тоже на нём летал.

– Ну ты герой, – заметил Говорухин, закуривая свою трубку, – вот про что кино бы снять.

– Может и снимем со временем, – ответил я.

– И про кино ещё расскажи, – попросил Высоцкий, – как оно там в Америке устроено-то. Лучше тебя у нас в стране, наверно, об этом никто не знает.

Я подумал немного и ответил так:

– Понимаешь, Семёныч, эта тема такая необъятная, что я могу час без передыху про неё соловьём разливаться. Так что задавайте уж лучше конкретные вопросы, на них можно покороче отвечать.

А я тем временем краем глаза заметил, что Марина уже беседует с Андрюшей Мироновым, причём довольно живо.

– Окей, как говорят у вас там в Америке, – криво усмехнулся Высоцкий, – задаю конкретный вопрос – сколько там платят артистам? И режиссёрам?

Ну кто бы сомневался, подумал я, шкурный вопрос он такой, ближе всего к шкуре.

– Зависит от раскрученности и кредитной истории артиста. И режиссёра, – уклончиво начал я, – если ты из подворотни, грубо говоря, только что вылез, то и десять баксов в день отличной суммой считается.

– А если не из подворотни?

– Хорошо, возьмём раскрученные фигуры – назови кого-нибудь, кого знаешь? – попросил я Высоцкого, остальные гости в это время молчали и очень внимательно слушали (исключая Марину с Андреем, у них там, похоже, своя компания образовалась).

– Сталлоне и Гибсон, – сходу предложил Семёныч, а Говорухин добавил Спилберга и Вайнону Райдер.

– Окей, как говорят в моей Америке, – поддел я Высоцкого, – начнём со Сталлоне, он у меня в соседях жил в последнее время. За второго Рембо и четвёртого Рокки он получил где-то в районе ляма баксов. За каждого. Минус налоги, конечно.

– Это сколько ж на наши деньги-то? – подал голос молчавший до этого Абдулов.

– Официальный курс у нас 70 копеек, но все же понимают, что это фикция, у менял он где-то 3–4 рубля, будем считать среднее. Итого 3,5 ляма в рублях. 20 Волг купить можно. Гибсон поменьше получает, но несильно.

– А Спиберг? – спросил Семёныч.

– Ну там вообще космос, это ж самый продаваемый режиссёр в Америке сейчас. Точно не скажу, но на глазок гонорары его приближаются к десяти миллионам за каждый фильм.

– А ты сколько получал? – прозвучал резонный вопрос от Янкловича.

– Я что, я малоизвестен был, – скромно ответил я, – официальная зарплата на Уорнер Бразерс у меня была две тыщи в месяц, а за фильмы… если полтинник выходил, это хорошо.

Народ тут же пересчитал мои доходы по курсу и впечатлился.

– А как вы там развлекались в свободное время? – решил сменить тему золотопромышленник Туманов.

– По выходным обычно или пати какое было (видя, что это слово непонятно, перевёл – ну вечеринка значит) с виски и трёпом на самые разные темы, или ездили куда-нибудь на природу, там у них и горы рядом, и пустыни, и океан под боком. Хотел вот яхту прикупить, но так и не собрался.

И тут я, видя, что болтовня про Америку может и никогда не закончиться, попросил у Высоцкого аудиенцию, ну помнишь, о чём я тебя просил с утра? Он помнил, поэтому просто встал и вывел меня в соседнюю комнату, это был его кабинет, как я понял, старинное кресло, книжные полки, две гитары на стенке, рисунок непонятно кого.

– Давай вываливай, Серёжа, что там у тебя накопилось, – с этими словами он посадил меня на диван и взял в руки одну из гитар.

– Начинаю, Володя, – отозвался я и начал, – ты на гастроли-то по-прежнему ездишь?

– Конечно, два-три раза в месяц, а что?

– А ты не мог бы скорректировать свой график ради меня? Надо, чтобы ты в ближайшие 2 недели дал концерт… или несколько концертов в городе Припяти Киевской области Украинской ССР.

– Наверно можно, это надо с Янкловичем согласовать. А зачем тебе это?

– Понимаешь в чём дело… – задумчиво ответил я глядя в окно на развалины церкви, – мне очень нужно быть там в этой Припяти, причём на доказательных основаниях, а не просто так, поэтому я попрошу тебя взять меня в сопровождающие лица.

– А что хоть за город-то такой, эта Припять.

– Там живут работники Чернобыльской АЭС, так что сплошные атомщики там. Ну и обслуживающий персонал с охраной.

– Был я в таких городах, городках, если точнее – в Сосновом Бору, где Ленинградская АЭС, и ещё в одном, не помню названия. Народ там правильный живёт, ничего не скажешь. А зачем тебе туда вдруг понадобилось, в эту Припять?

Я пощелкал мозговыми клетками и решил вывалить всё, как есть, Семёныч мужик тёртый, его разными легендами не проймёшь.

– Понимаешь, в чём дело… там на этой Чернобыльской станции в конце апреля должна случиться страшная авария… самая большая в истории человечества, если всё пойдёт так, как задумано…

– Должна случиться? – наморщил он лоб, – ах да, я вспомнил про твой дар видеть будущее… кстати насчёт моей смерти дар этот поднаврал.

– Ну так мы же меры приняли, вот история и поменялась немного. Вот и тут надо что-то сделать, чтобы потом не было мучительно больно.

– А что же ты с этим в КГБ не пошёл, у тебя же вроде тесные контакты с ними были?

– Были да сплыли, – скромно ответил я, – к тому же я ходил в КГБ, как же, там посмеялись и сказали, чтоб я больше никому не говорил про это. Во избежание.

– А про что про это-то? – уточнил Высоцкий.

– Да взорвётся нахер вся эта станция… точнее её четвёртый блок, в атмосферу при этом попадёт дикое количество радиации.

– Ядерный взрыв будет?

– Нет, тепловой, но от этого никому легче не станет.

– Время? – спросил он.

– 26 апреля, час двадцать три ночи.

– Причина взрыва?

– Нарушение регламента работ, вытащат почти все замедляющие стержни неазирая на строгий запрет в инструкциях, вот и начнётся там неконтролируемая реакция.

– И что ты сможешь сделать с этим?

– Я два дня над этим думал, в результате родил план… даже два плана, с буковками А и Б. Если интересно, могу озвучить.

– Интересно конечно, озвучивай, – согласился Семёныч, тогда я вытащил из кармана давешнюю тетрадочку и начал свой рассказ.

Уложился в десять мину, во время которых Высоцкий наигрывал что-то на своей гитаре, глядя в окно.

– Теперь понятно, для чего тебе понадобился я.

– Тебя задействуем только в крайнем случае, – скромно ответил я, – если всё остальное не поможет.

– Хорошо, – наконец-то объявил он приговор всему моему замыслу, – я вписываюсь. Сейчас надо утрясти вопрос с Янкловичем. Когда, говоришь, лучше всего туда подъехать?

– Наверно 24–25 апреля будет самое оно. Успеем осмотреться.

– А теперь пошли к гостям, они поди заскучали уже.

Вернулись к столу, а там по всем признакам никто и не думал скучать – Маринка выдвинулась в центр внимания, и народ пытал её, по-видимому, на мой счёт. При появлении нас расспросы сами собой прекратились.

– Валера, – сказал Высоцкий Янкловичу, – можно тебя на пару минут?

И они опять вышли, а гости уже конкретно насели на меня. Интересовало их буквально всё об Америке и об американских артистах. Пришлось отдуваться. Но эти двое довольно быстро вернулись, и Высоцкий обратился прямо ко мне.

– Вопрос улажен, – сказал он мне и тут же перешёл на другую тему, – ты вроде бы раньше песни хорошие писал? Ничего нового у тебя не появилось?

– Ну ты же сам знаешь, какой у меня голос, – отвечал я, – так что спеть я, увы, не смогу. Наиграть разве что. Лучше на баяне, но можно и на рояле.