Текст книги ""Фантастика 2026-133". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Helena Reuelly

Вельница осталась Микке от отца-кровельщика и в общем-то была неплохо залатана по сравнению с домами по соседству, но тогда она мне казалась жутким свинарником. Убогая складская комната на первом этаже, там же – очаг с водяным подтоком, спуск в подвальный лéдник, построенный сразу на четыре дома, и амбарный сундук, поставленный через тонкую перегородку от отхожей щели. На второй этаж вела крутая лестница с протертыми лесенками. Она выводила в крохотный коридор, откуда можно было попасть в две комнатушки, одну из которых Микка сдавала приезжим рабочим.

После кочевой жизни вельница показалась мне пыточным глотом. В первое время я терпел все неудобства, потому что любил Микку и надеялся на скорые перемены. Не могу сказать, что потом я утратил надежду, нет. Но понял, что все затянется на годы. Говорил Микке, что готов терпеть, подбадривал ее, хотя она в этом в общем-то не нуждалась. И все бы ничего, но дальше все изменилось – исподволь, незаметно для меня самого.

Шутливых укоров становилось больше. Я чаще напоминал Микке, что она старше меня, что ее сын – неродок, что сейчас я мог бы уже прославиться и выступать на лучших аренах Западных Земель. Микка не была похожа на мою мать, не захотела выслушивать упреки. Шутки стали приводить к ссорам, а меня это только распаляло.

Я кричал, обещал бросить их, намекал, что в Дортлинде меня ждет другая семья, хотя это было неправдой. И чем громче были наши ссоры, тем упорнее я работал, чтобы во всем обеспечивать жену. Обещал устроить сына в лучшее училище Матриандира. И с каждой новой заработанной монетой упреков от меня становилось больше. Я говорил о странствиях по другим Землям, которыми пожертвовал, а теперь вот даже не знаю, хотел ли я действительно путешествовать или только убедил себя в этом.

Затем я заставил Микку уйти из торговой лавки. Заявил, что она должна уделять все время дому: убирать, стирать, следить за воспитанием сына. Я каждый день слово в слово повторял свои упреки. И что бы Микка ни говорила в ответ, всегда находил какую-то уловку, какой-то новый аргумент, доказывая Микке ее ничтожность. Если ссора заканчивалась слезами, я чувствовал необъяснимое удовлетворение, неожиданно успокаивался и принимался утешать жену. Ненавидел себя за это, но говорил себе, что для Микки это – малая жертва за нашу любовь в сравнении с жертвами, на которые пошел я.

В конце концов Микка поддалась моим уговорам – ушла из лавки. С того дня я почувствовал полную власть. По любому поводу напоминал ей, что она всем обязана мне. И только мне. Я обеспечил им уютную жизнь. Я пожертвовал своей молодостью ради их благополучия. Я работал без сна, чтобы порадовать Микку и ее непутевого сына. И чем усерднее я работал, чем больше унижался за крошечные надбавки и поощрения, тем громче кричал на жену – чувствовал, что заслужил это право.

«Понимаю, почему он тебя бросил. Обрюхатил по самое горло и выбросил на улицу».

«Давай, давай! Ну, что еще скажешь? С таким поганым ртом любого мужика отпугнешь».

«Хватит ныть! Хватит, я сказал! Слушай, твой зауголыш начинает раздражать. Что ты вообще с ним возишься? Отдай в ремесленный приют, может, там ему голову подправят».

Бесконечная утомительная череда скандалов. Микка не выдерживала. Чаще плакала. Я бросался ее утешать, умолял простить меня. И в какой-то момент понял, что превращаюсь в Илиуса. Такая мысль приходила и раньше, но я всякий раз напоминал себе, что ни разу не вернулся домой хмельным и ни разу не поднял руку на жену, а мысль ударить сына даже после того, как он в слезах убегал из дома, меня искренне ужасала. «Нет, я другой. Я действительно жертвую. Я действительно забочусь».

Потом к нам переехал Миккин дядя. Сорт. Беженец из Авендилла. Да, он бежал отсюда в тот самый день, двенадцать лет назад… Хороший человек. Прежде Сорт работал каменщиком в одной из мастерских Матриандира. Осенью подрабатывал охотой в лесах у Бальских сопок. И там угодил в эорлитский муравейник. Выжил, но вернулся весь больной. Лишился одной ноги по колено и обеих кистей. С тех пор работал чистильщиком обуви на Желтой улице. Микка старалась помогать дяде. Узнав об этом, я заявил, что Сорт должен переехать к нам. В конце концов мне надоело соседство заезжих рабочих, которым Микка сдавала комнату на втором этаже. К тому же я искренне считал, что глупо держать единственного родственника своей жены на подачках Желтой улицы.

Теперь-то я знаю, что сделал это лишь для того, чтобы получить право еще чаще попрекать жену, наслаждаться ее унижением. Во мне говорил Илиус…

Не знаю, как бы все сложилось дальше. Думаю, я бы окончательно стал своим отцом, хоть и отрицал бы это. Но однажды сын Микки… наш сын сбежал. И не вернулся. Это случилось после особенно громкой и продолжительной ссоры – тогда Микка заявила, что хочет вернуться в торговую лавку. Я кричал, что это неуважение ко мне, что так она пытается доказать мое неумение содержать семью в достатке. Я тогда произнес много обидных слов…

Мальчику всего-то было девять лет. У него не было шансов… Нанятый следопыт сказал, что наш сын ушел на Ларкейскую трясину. Там бы и взрослому человеку пришлось туго, а тут… Следы терялись у полосы Сальтных топей.

Ссоры и скандалы закончились. Микка не вышла в торговую лавку. Замкнулась. Не упрекала меня, ни в чем не обвиняла. Просто сидела на кровати. Обнимала подушку сыну. Покачивалась. Тихо плакала. И это было хуже всего. Крики, ненависть, обвинения могли приглушить мою боль, но это…

Так продолжалось две недели. А я… я впервые пришел в дом хмельным. Не знал, что делать. Сам тоже плакал. И проклинал своего отца. Ругал себя за то, что не сбежал из семьи раньше, что не убил Илиуса еще до рождения сестры.

Тогда-то Сорт и рассказал мне об Авендилле – о комнате, в которой мы сейчас находимся. Сорт верил, что я хороший человек. По-своему винил самого себя в том, что случилось. Ведь я говорил ему, что раньше мы с Миккой почти не ругались. Да-да… я и его начал попрекать… Сорт не знал, как отблагодарить меня за приют и хороший стол, как искупить вину перед нашей семьей. Поэтому рассказал. Надеялся, что комната поможет.

Из слов Сорта, из того, что мне удалось выяснить впоследствии, я постепенно сложил историю комнаты и всех бед Авендилла…

Я продолжал слушать Теора, а сам настороженно смотрел, как силуэты в серой пустоте вокруг окрепли. Теперь не было сомнений: это двери. Десятки перемежавшихся дверей.

Колени окончательно затекли, но я почему-то не разрешал себе встать. Слушал Теора и только чувствовал, как после сна остывает браслет. В нем по-прежнему чувствовалась легкая пульсация.

Порой я боялся шевелиться – думал, что могу одним движением вернуть холодную тьму. Пропадет Теор, двери и этот серый свет. И тогда я усомнюсь в трезвости собственного ума, подумаю, что все услышанное и увиденное было наваждением.

Теор не обращал на меня внимания. Даже не смотрел мне в глаза. Принялся пересказывать историю книжника Нитоса, изучавшего вырождение Лаэрнора: то, как он построил комнату, как заложил в нее странный лигур – тяжеленную стальную сферу, обмотанную влажными тряпками, как начал вносить в нее вещи, вывезенные из Лаэрнора, и как это привело к гибели всего города. Теор бы удивился, узнав, что я могу дополнить его рассказ. Многих деталей, упомянутых Гийюдом, он не знал. Впрочем, главное ему было известно – в день исхода Нитос привел в город лаэрнорского черноита.

Я не перебивал Теора. Не показывал ему, что уже слышал историю книжника. При этом даже не пытался изобразить удивление – решил, что такое актерство здесь ни к чему.

Теор продолжал говорить, и вскоре я понял, что ему в действительности известно куда больше, чем мне, ведь Сорт, дядя Микки, был одним из трех каменщиков, которым наместник Авендилла позволил зайти в комнату Нитоса – Сорт шел вторым и вынес чашу из карнальского камня.

Гийюд обманул Горсинга. Каменщики не впали в беспамятство и смогли рассказать все, что увидели в комнате.

– Лигур Нитоса не просто открывает тайный проход, нет, – объяснял мне Теор. – И конечно, он здесь не держал своих богатств. Наместник ошибся. Тут нечто другое. Гораздо более сложное. Этот лигур… он запускает вас в ваше сознание.

– Что?

– Да. Может, это не совсем так и сам Нитос сумел бы как-то лучше определить, что именно здесь происходит, но мне кажется… Поймите, как только в закрытой комнате гаснет свет, вы оказывается внутри себя. В своем сознании, в своей памяти… не знаю, как сказать точнее. – Теор в отчаянии махнул рукой. – Судя по всему, Нитос неплохо ориентировался здесь. Быть может, у него был какой-то второй лигур, позволявший сосредоточиться и… делать задуманное. Возможно, книжник поэтому и приносил сюда все эти вещи из Лаэрнора – переместив их в свое сознание, хотел разобраться в их природе, понять причину, по которой выродилась Пластина молодости. Не знаю… И да, здесь он мог прятать что угодно. Лучшее хранилище. Спрятать в собственной памяти. Как такое найти кому-то другому?

Я не до конца понимаю, как устроена комната, но сейчас важно лишь то, что человек, заглянув в нее, оказавшись в себе, неизменно выносит наружу самое ценное – то, что искренне любит. Какой-то предмет, который, может, ему никогда не принадлежал, но однажды запал в память, а теперь, сотканный из воспоминаний, оживает. Это происходит само собой. Ты не заходишь сюда и не требуешь чего-то определенного. Комната лучше тебя знает о твоих вожделениях…

Думаю, так бывает с теми, кто зашел сюда без второго лигура, если он вообще существовал. Возможно, Нитоса охраняли кумаранские свитки – давали ему возможность не подчиняться комнате и самому определять, что именно он здесь сделает, что в ней оставит, а что вынесет, не знаю… Поймите! – Теор неожиданно повысил голос. – Это все уже не важно. Уверен, с тех пор комната изменилась. Вырождение затронуло Авендилл. Нитос перенес его из Лаэрнора. Хотел спасти один город, а погубил и второй…

Быть может, он заразил свой лигур, испортил… как-то повлиял на него тем, что приносил столько всего из Лаэрнора. По сути, он сблизил здоровый лигур и выродившийся. Не думаю, что это такая уж хорошая идея. Но повторю, для нас с вами важно только то, какой эта комната стала сейчас.

– А сейчас она позволяет вынести из себя то, что ты ценишь больше всего? – с сомнением повторил я.

– Именно.

– Но… какой в этом смысл? Не понимаю…

– Очень просто. Разве вы не понимаете?

– Зайти сюда и вынести ожерелье из камней горнейского опала? Вынести карнальскую чашу с тончайшей резьбой? «Сотканный из воспоминаний, оживает»? Ты где-то увидел эти драгоценности и, сам того не понимая, долгие годы вожделел однажды ими завладеть? Так? Они стали твоей скрытой мечтой. И тут ты получаешь возможность вырвать из себя эту мечту – буквально дать ей твердую плоть. А потом… продать?

Кажется, я начал понимать, о чем говорит Теор. И все, что я слышал о комнате Нитоса раньше, вполне подтверждало такое объяснение, каким бы безумным оно ни показалось мне поначалу.

– Да, все верно. – Теор впервые за долгое время посмотрел мне в глаза. – Но…

– Что?

– Я не говорил вам об ожерелье из камней горнейского опала… Я и сам уже забыл, что именно вынес первый каменщик. Как вы…

Теор выглядел напуганным. Прошептал что-то неразборчивое. А я вынужден был в отчаянии прикрыть глаза. Моя болтливость становилась невыносимой. В какой уже раз я сказал больше, чем хотел?

– Как вы узнали про ожерелье? – тихо спросил Теор.

– До меня доходили слухи, – ответил я уклончиво.

– Хорошо… – Не думаю, что Теор мне поверил.

– Но почему тогда каменщик вынес младенца? – Я постарался сменить тему.

– Младенца? Ах да, девочка… Поначалу это всех развеселило. Жалкий неудачник. Вместо сокровищ вынес ребенка. А потом другие каменщики вспомнили, что он за год до этого потерял дочь – трехмесячная малютка не пережила клещевую желтянку. Да… Он любил погибшую дочь. Помнил ее запах, голос, внешность – все детали. И вынес именно ее. Потому что ценил выше золотых монет. Вот только… опустившись с ней на колени, так и не вспомнил, кто она такая.

– Что?

– Так было со всеми, кто заходил в комнату. Они хорошо помнили блуждания внутри, страхи и отчаянные поиски выхода… Открыв дверь, выносили что-то, но потом не могли понять, откуда это взялось. Первый каменщик впервые видел ожерелье. Сорт впервые видел чашу. А третий каменщик впервые видел девочку, в которой потом все признали его дочь.

– В этом есть логика.

– Да. Когда Сорт пытался продать чашу, его задержали. Нужно было идти на Тихий рынок, а он отнес ее в наместную мастерскую – думал, там заинтересуются такой поделкой. Чашей в самом деле заинтересовались. Точно такая принадлежала одной родовитой семье. Когда выяснилось, что та чаша стоит на месте, что Сит принес ее полную копию, его отпустили. Правда, чашу все равно забрали. А Сит знал эту семью. Был среди каменщиков, нанятых для какой-то перестройки в доме.

– И там, в доме, увидел чашу. И она ему запомнилась.

– Так и есть. – Теор кивнул. – Затем Сит, зайдя в комнату Нитоса, вынес ее из сознания. Кусок живой памяти, вырванный из его ума.

– И поэтому никто из каменщиков не мог вспомнить, откуда взялись ожерелье, чаша, девочка…

– Да. Вынес из себя и забыл все, что тебя с этим связывало. В комнату можно заходить во второй раз. И в третий. И всегда будешь выносить что-то новое.

– Пока не лишишь себя всего.

– Не знаю. Может быть…

– Подожди. – Я мотнул головой. – Ты говорил, что в последний раз Нитос запустил в комнату черноита. А потом зашел следом. Тогда получается, что…

– Он вошел в ее сознание.

– Но это безумие!

– Думаю, он решил рискнуть – открыл сознание вырожденного человека и зашел в него.

– И после этого случился исход?

– Я до последнего мгновения не был уверен, что это вообще возможно. Сомневался. Не слышал, чтобы кто-то, кроме Нитоса, проделывал нечто подобное.

– Постой! Так это значит, что я сейчас…

– Да.

– Но… зачем?!

– Позже, чуть позже. Я все объясню. Но вы правы: заходить в сознание черноита было безумием. Не знаю, что именно тогда произошло, но, когда дверь распахнулась, из комнаты вышел тот, кого теперь называют Пожирателем. Зордалин. Звероподобное существо. Самый опасный и самый мерзкий из всех лигуритов. Сотканное из черной слизи порождение, выжигающее все, к чему прикоснется. Комок мрака.

– Как… – Я пытался перебить Теора, но он продолжал говорить:

– Пожиратель клубился, выворачивался, протягивал по сторонам горелые конечности. Не двигался, а перекатывался, будто гонимый ветром сжиженный дым.

– Сжиженный дым… – невольно повторил я.

– Первый зордалин не задержался в Авендилле. Вырвавшись из ратуши, устремился в лес и проложил ровную стрелу до Лаэрнора, отмечая свою поступь выгоревшими деревьями. Его что-то тянуло туда, к Гусиному озеру, ко всем этим личинам с их Хозяйкой.

– И Лаэрнор закрылся.

– Не сразу. Прошло какое-то время. Но да, Лаэрнор после этого закрылся. Что там происходило дальше, вы уже знаете. Ну, по меньшей мере представляете. Когда зордалин выскочил из ратуши, в Авендилле подумали, что их город тоже выродился. Наместник и его сыновья первые подняли тревогу. Никто не хотел стать черноитом – все слишком хорошо знали историю Лаэрнора и Вепрогона. Началась паника.

– И случился исход.

– Да. Все было именно так. Авендилл затих. Зордалин ушел, жители ушли. Город опустел. И только комната Нитоса зудела на его теле, как первый волдырь слизи при соляной оспе. Так прошло несколько лет. Затем сюда наведались первые рыскари. Возможно, кто-то из каменщиков проговорился, возможно, сам наместник или его сыновья кому-то продали сведения о том, что устроил книжник. Рыскари вскрыли комнату Нитоса и довольно быстро разобрались, как с ней обращаться.

– Ценнейшая находка, – вздохнул я с пониманием. – Отправляйся в богатейший из домов, только взгляни на какой-нибудь кусок золота или нефрита, а затем беги сюда – вынимай готовенькое из головы.

– Не все так просто, – напомнил Теор. – У вашего описания есть важный изъян. Комнате не приказывают. Это не трактир, где вы можете заказать бараний бок с шишками эльны. Тут все сложнее. Когда вы покинете комнату, на ваших руках останется воплощение самых глубоких, самых потаенных желаний – быть может, такие, в истинность которых вы не признаетесь сами себе.

– Так бывает?

– О, гораздо чаще, чем может показаться на первый взгляд, поверьте. Мечтая о богатстве, вынести умершую дочь – такой подвох вам готовит собственное сознание.

– Ну хорошо. – Я пожал плечами. – Что было дальше?

– Дальше сюда повалили рыскари и крысятники – те из них, у кого хватило духу приблизиться к Авендиллу. Кто-то выносил драгоценности, кто-то – дешевые безделицы из детских воспоминаний. Кому-то удавалось вытащить наружу старинный сундук с гербами давно разоренных родов. Кто-то выносил запахи.

– Запахи?

– Да. Своего рода перевертыши, если вы понимаете, о чем я.

– Понимаю.

– Ну вот. Сгусток пара. Все равно как… бараний жир или… – Теор терялся, пытаясь подобрать сравнение. – Скорее, ломоть дыма, запертый в мыльном пузыре, только стенки у него не такие гладкие, а скорее похожи на смятый лоскут одежды. Вот… И толку от этого сгустка нет никакого, кроме одного – он пахнет. Этот запах не передается, не иссякает, он просто существует. Можно и годы спустя взять такой сгусток и полной грудью вдохнуть его аромат. Запах воспоминаний.

– Обидно отправиться за драгоценностями, а вынести такое.

– Наверное… Но я слышал и другие истории. Как рыскарь вывел из комнаты своего погибшего брата и тут же, испугавшись чужака, убил его. Не узнал. Не мог узнать, ведь очистил свой ум от всего, что их связывало, – только заметил незнакомого человека, а в таких местах от незнакомцев добра не ждут. Другой рыскарь умудрился вытащить из комнаты боевого мавгана. Прежде чем друзья пришли на помощь, мавган перегрыз горло своему старому хозяину. Вот так.

– А они… те, кто выходит из комнаты…

– Салауры. Порождения лигура. Как фаиты и кромники. Вы же не думали, что из комнаты выходят настоящие люди? Самые настоящие салауры. И что там у них творится в голове, я не знаю. Не слышал ни одной истории со счастливым концом. Всякий раз кого-то убивают. – Теор невесело усмехнулся.

– Что мешало рыскарям толпиться у комнаты и заходить туда вереницей – один за другим – до тех пор, пока не удастся вынести что-то толковое?

– Вот! Тут-то и начались проблемы. Все бы хорошо. В самом деле, заходи в комнату, как в лавку с горячей выпечкой. Нет. Те, кто заходил в комнату больше двух-трех раз, иногда выходили измененные. У них едва хватало сил, чтобы спуститься из ратуши. Не проходило и часа, как их тело покрывалось каменными корками.

– Ниады! – воскликнул я.

– Да. Те самые скульптуры, которые стоят на улицах Авендилла. Все они вышли из комнаты Нитоса. Еще одни из салауров – людей, целиком порожденных влиянием лигура. Пожалуй, самые безвредные. Если только лигуритов вообще можно назвать безвредными.

И чем больше людей приходило в комнату, тем становилось хуже. Может, она не была рассчитана на такой поток желающих. Ну, или постепенно менялась вместе с остальным городом. Так или иначе из нее все чаще выходили ниады – преображались даже те, кто пришел сюда впервые. И никто не мог понять, в чем именно причина. Наконец ратуша стала опасной сама по себе, да и Авендилл все больше напоминал выродившийся город.

Один из рыскарей сказал мне: «Думаю, с ниадами просто. Ты заходишь так глубоко в лабиринт своего сознания, что потом не можешь найти выход. Не можешь подняться на поверхность. И ты настоящий навсегда остаешься там, за дверью, где-то в потемках своего сознания, с этой минуты навсегда прикованного к лигуру Нитоса. И ты обречен блуждать там вечные годы. И умрешь не раньше, чем умрет сам лигур. А наружу выходит твоя тень. Не ты настоящий, а порождение лигура – ниада».

С тех пор сюда шли только самые отчаянные. Те, для кого риск погибнуть – и не риск вовсе, а надежда на окончательное утешение. Сорт, дядя Микки, подумал, что я оказался именно в таком положении. Сказал, что комната мне поможет. Сорт надеялся, что я вынесу из Авендилла приемного сына. Верну его домой, скажу жене, что сам нашел мальчика на Ларкейской трясине. «И покой вернется в вашу семью. Вы начнете все сначала. Без ссор, без обвинений».

Я ему поверил. Что мне оставалось делать? Микка замкнулась. Илиус, хоть и давно умер, сумел погубить уже вторую семью. Как никогда прежде, я чувствовал тяжесть его клейма. Отмеченный отцом и обреченный жить вместо него.

Однако я не торопился. Хотел все как следует разузнать о комнате Нитоса. Когда окончательно убедился в том, что Сорт сказал правду, отправился в Предместье. Это было около двух месяцев назад.

– Сорок восемь дней до того, как мы приехали в Предместье. – Я кивнул, вспомнив слова Птеарда на птичьем рынке.

Разрозненные фрагменты неожиданно притягивались друг к другу, соединялись в единую картину, которую я тщетно пытался представить с тех пор, как оказался в Целинделе.

– Да… У вас хорошая память. – Теор повернулся ко мне боком.

Я окончательно привык к окружавшему нас серому свету и только никак не мог свыкнуться с тем, что над головой нет ни потолка, ни облаков – только муть непроглядного тумана. И кругом, примерно в двадцати шагах, куда ни пойди, – сиротливые дверные створки. Ни стен, ни дверных косяков.

– Вайрик-птицелов. Сын Птеарда из рода Креолина… Я хорошо знал его. Раньше Вайрик приезжал в Матриандир – привозил на арену Цветочного купола голубокрылых мокротельников. Их использовали во время показательных боев. Красивые и очень злые птицы, нападающие на тех, кто движется. Вайрик… Я знал его ненависть к отцу. Знал, что он мечтает вырваться из Предместья. И я предложил ему вместе, в одной связке отправиться в Авендилл. Честно, ничего не утаивая, рассказал все, что знал. «Из комнаты выходят с самым желанным. Ты сейчас мечтаешь о свободе. Значит, вынесешь из сознания нечто такое, что позволит тебе эту свободу купить. Я уверен. Каждый получит то, о чем мечтал. А потом… когда я выйду с мальчиком на руках, ты мне расскажешь его историю, объяснишь, зачем я искал его в комнате Нитоса, ведь я, воплотив ребенка из своей памяти, все о нем забуду…»

Так мы и отправились в Авендилл. Добрались без тревог. В ратушу зашли в связке – спина к спине. Я еще не знал, в самом ли деле нужно так идти, но один из рыскарей сказал мне, что это единственный способ одолеть страх, и я не видел причин не доверять ему.

В комнату я зашел первый. Помню свои блуждания, помню сомнения и страхи. А потом… помню растерянный взгляд Вайрика. Он увидел, что в руках у меня не мальчик, а лишь золотые кубки. Скобленое золото, украшенное драгоценными вкраплениями… Золото вместо ребенка. Золото вместо счастья моей семьи. Даже не знаю, где я эти кубки увидел. В очередном особняке на очередных именинах богатого наследника… И это мимолетное чувство – зависти, алчности – оказалось сильнее всех чувств к Микке.

Я оказался мелким, ничтожным человеком. Таким же, как и мой отец. И даже хуже… Заходя в комнату, я твердил себе о сыне, в страшных муках погибшем на Ларкейской трясине, вспоминал слезы Микки, вспоминал свою мать, избитую сестренку, убитого отца. Настраивался. Готовился. Всем сердцем чувствовал, что хочу излечиться сам, вернуть семью, заставить Микку улыбнуться вновь. Увезти их подальше от прокля́того Матриандира. И жить. Просто жить. В счастье, в семейном уюте. Вновь и вновь повторял себе, что живой мальчик – единственная возможность вернуть утерянное. Мой сын. Наш сын. А вынес золотые кубки…

Когда в комнату зашел Вайрик, я обещал себе, что сделаю еще одну попытку. Потом еще одну. И еще. Буду ходить в комнату до тех пор, пока не вынесу сына. Или до тех пор, пока не превращусь в ниаду… Но затем случилось страшное.

Не знаю, кто виноват. Почему так вышло… Возможно, сказалось искаженное влияние лигура, возможно, дело в самом Вайрике. Он вышел из комнаты с обугленным тряпьем в руках. От него пахло палеными перьями или чем-то вроде этого. Вайрика трясло. Он весь взмок. Ему было так плохо, что о моем возвращении в комнату не могло быть речи. Мы вместе вышли из ратуши. Едва спустившись на улицу, Вайрик упал. Стал кричать от боли. Расчесывать кожу, рвать ее ногтями. Говорят, так было в годы Черного мора, когда Пластина Гунды убивала людей…

Потом… Я подумал, что Вайрик превращается в ниаду. Заблудился в собственном сознании. Но я ошибся.

Его боль росла. Он с остервенением терзал собственную плоть. Из ран текла не кровь, а чернота. Густая слизь. Испугавшись, я отбежал, а Вайрик… Он захлебывался слизью. Порвал себе горло – выдергивал куски плоти, будто весь был из глины. Стал оттягивать нижнюю челюсть. Надломил ее. Весь забился в страшных судорогах. А слизь только быстрее расходилась по сторонам, покрывала его тело. Вайрик… стал черным шевелящимся сгустком – тем, кого называют зордалином. Пожирателем. Зияющая пустота, порожденная лигуром.

Я сбежал. Вскочил на коня и не оглядываясь мчался до Ворта. История повторилась. Теперь у Авендилла был свой зордалин. Я испугался, что город, как и Лаэрнор за двенадцать лет до этого, закроется. Понял, что упустил свой шанс…

Не знаю, быть может, я бы тогда сдался. Просто приехал бы к Микке и попробовал бы вернуть ее к нормальной жизни. К тому же теперь у меня было золото. Но именно кубки не позволили мне этого сделать. Они жгли руки. Напоминали о том, кто я на самом деле: ничтожество, настоящий сын своего отца.

Вернувшись в Предместье, я уже точно знал, что попробую зайти в комнату Нитоса еще раз. Но понимал, что должен торопиться, пока Вайрик… то, что с ним стало, не разрастется. Ведь и первый зордалин не сразу закрыл Лаэрнор. Опять же, если верить тому, что я слышал от рыскарей.

На Тихом рынке продал кубки и, конечно, едва ли получил десятую часть их настоящей стоимости. Впрочем, этих монет было бы достаточно, чтобы прикупить себе тот самый домик за крепостной линией Матриандира, возле Тарстного пруда, о котором мы так мечтали с Миккой… Уверен, на моем месте многие бы отступились от задуманного, но я был неумолим. Должен был доказать себе, что лучше отца. Не хотел закончить, как он…

Не прошло и восьми дней, как я вновь оказался в Авендилле, на этот раз в сопровождении сразу десяти наемников. Люди Горсинга должны были защитить меня от зордалина и любой другой пакости, способной помешать мне добраться до комнаты Нитоса.

В ратуше мы потеряли трех человек. Горсинг не поверил моим предостережениям – отказался связывать своих наемников, сказал, что это глупые суеверия. А потом он увидел, как его люди, едва добравшись до парадной лестницы, набросились друг на друга. Страшная картина. Они выламывали друг другу пальцы, рвали волосы, выдавливали глаза. Впрочем, нам все это могло лишь показаться. Возможно, их смерть была не такой жестокой.

В любом случае я понял, что совершил ошибку, обратившись к Горсингу. Смерть трех наемников изменила его планы. Он наотрез отказался пускать кого бы то ни было в ратушу, хоть я и говорил, что идти спиной к спине не так опасно. Обещал ему дополнительную плату, умолял, но тщетно. Горсинг стал присматриваться к городу, о тайнах которого, конечно, был наслышан. Вскоре я понял, что мне нужно бежать. Шансов добраться до комнаты Нитоса не было. Да и некоторые из людей Горсинга хотели мне отомстить. А я не собирался вот так умирать, нет. Я не сдался.

– И отправился в Багульдин? – спросил я, с необъяснимым удовлетворением наблюдая за тем, как прорисовываются последние штрихи общей картины.

– Да. В третий раз я решил обойтись без наемников. Мне был нужен хороший следопыт. Можно было поехать к Меилтон или Нилм, в конце концов – в Гориндел. Но я боялся наткнуться на кого-нибудь из тех, кто хорошо знает Горсинга. Поэтому отправился в Багульдин. Знал, что по сезону на Айликменском плато будет предостаточно охотников, следопытов и всевозможных тропарей[68]68
  Трóпарь – человек, занимающийся межеванием земель, прокладыванием троп или разметкой земли под строительство новой дороги.


[Закрыть]. Как видите, с этим я не ошибся. К тому же я рассчитывал вернуться в Авендилл не раньше, чем через десять-пятнадцать дней. Понимал, что нужно торопиться из-за Пожирателя, но боялся застать на руинах отряд Горсинга.

– В итоге десять дней превратились в пятьдесят.

– Да. Туман уже тогда стоял плотный. Дорога пустовала – слишком много подвозов терялось в пути, но я не придал этому значения. Не думал, что все так затянется… Нанял Тенуина, Громбакха и сделал все, чтобы как можно быстрее спуститься в низину.

Но ожидание в Багульдине не прошло даром. Я придумал, как обхитрить комнату Нитоса. Догадывался, что скорее выйду ниадой, чем опустошу свое сознание от всех кубков, золотых и серебряных, – в достаточной мере, чтобы наконец вывести сына. Я уже не таился от себя. Признал собственную слабость.

А мой план был прост. Сделать то же, что однажды сделал Нитос. Только книжник вошел в чужое сознание, а я… я задумал ввести в свое сознание того, кто поможет мне найти сына.

– Но как?! – не выдержал я, окончательно осознав ужас своего положения.

– Я хотел привести сюда следопыта, надеясь, что он сориентируется в лабиринте моего ума. Отыщет мальчика.

– Но как можно найти что-то в чужом сознании?! Ты ведь сам сказал, что здесь находят только самое ценное, самое важное. А ведь мы сейчас в твоем сознании, и…

– Да! – Теор повернулся и опять посмотрел мне в глаза.

Улыбнулся, обнажив мелкие зубы. Взгляд и улыбка безумца.

– В этом и была уловка! – с торжеством произнес Теор. – Я решил, что для следопыта главным останется жизнь. Он будет желать одного – выбраться из комнаты. Я рассчитывал завести его внутрь, рассказать всю правду, а под конец заявить, что отпущу его только после того, как он найдет моего приемного сына. Понимаете?

– Нет.

– Ну как же?! Все просто. Следопыт стал бы желать того же, что и я. Мой сын оказался бы для него последней надеждой на спасение! А больше-то ему и желать в моем сознании нечего! Как вам такой ход? Тут не обманешься, не схватишь какую-нибудь безделушку, потому что она – моя, только я могу о ней мечтать.

– Безумие…

– Может быть, не спорю. В любом случае я нанял Громбакха – сопровождать меня к Авендиллу и Тенуина – сопровождать меня в комнате Нитоса.

Когда мы выбрались из Багульдина, все складывалось не так уж плохо. А потом мы застряли на Старой дороге. Я услышал историю Эрзы с ее сигвами на руке, с безумством Зельгарда. И в последние дни я только об этом и думал – о наших отцах. Илиус, Зельгард, Птеард… Они изуродовали нас и при этом проникли в нас так глубоко, что… Я ведь… Я понял, что если доберусь до комнаты Нитоса, то не буду в ней искать сына, нет…