Текст книги ""Фантастика 2026-133". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Helena Reuelly

Соавторы: Александра К.,Евгений Рудашевский,Натали Карамель
сообщить о нарушении

Текущая страница: 342 (всего у книги 353 страниц)

– Что?

– Вы упали с нижнего горизонта на землю. Какая это была линия?

– Не знаю… Что… Да откуда мне знать, какая там была линия?! Думаешь, я там таблички разглядывал? Меня…

– Хорошо.

– Что?!

– Я-то знаю, что это была восьмая линия. А вы не знаете. Значит, это действительно вы.

Я вздохнул. Понял, о чем думает Теор, видел недостатки в его логике, но решил не вдаваться в детали. Тут и без того все было запутано.

– Еще чуть-чуть, и я открою дверь, – продолжал Теор. – Встану в проем и тогда развяжу узлы. Пора разделиться.

– Ты уверен?

– Да. Я войду внутрь, а вы прижмитесь к стене. Не отходите от нее. Хорошо?

«Войду внутрь»… Я до последнего надеялся, что Теор ведет меня куда угодно, только не в комнату Нитоса. Давно понял, что иной цели у него не может быть, и все же цеплялся за какую-то призрачную, сотканную из тумана надежду.

Значит, комната уже рядом. И Теор больше не притворяется. Устал обманывать. Закончил игры. Тем лучше.

– А потом? – спросил я.

– Потом идите за мной.

Точно так же в комнату вошли Нитос и привезенный им черноит. Один за другим. Я судорожно пытался понять эту последовательность, увидеть хоть какую-то связь с тем, что мне сейчас предстояло. Тщетно.

– Так мы пришли куда нужно? – Я старался оттянуть последний шаг.

– Да.

– Ты уверен?

«Новый вдох и новый выдох. Дверь раскрыта, дышит. Из нее сочится гниль».

Теор свернул направо. Я увидел, что мы шли по просторному помещению. Должно быть, здесь наместник Авендилла принимал гостей. Высокий потолок и дальние углы были затянуты мраком. В центре – свал из стульев, лавок. Все укрыто паутиной. Хорошо, что нам не пришлось пробираться на ту сторону зала.

Скрипнули петли. Теор открыл дверь.

Веревка ослабла. Я почувствовал холод на пояснице.

Теор вошел, и я тут же прижался к стене.

Дверь закрылась.

Воздух стал тягучим, густым. Трудно дышать. Я старался не моргать, не поворачивать голову. Среди мрака и завалов видел возвышавшийся трон наместника. На нем – силуэт. Что-то навалено, кажется, тряпье. Чем больше всматривался в силуэт, тем более отчетливым он становился. Отвел взгляд. Запретил себе смотреть на трон.

Здесь двенадцать лет назад стояли каменщики, не верящие богатству, которое им довелось вынести из тайника. Здесь же стоял наместник с двумя сыновьями, уверенными, что им удалось обхитрить книжника. И здесь же проходил сам Нитос с вещами из Лаэрнора, а затем и с одним из его пленников.

Я неожиданно для самого себя улыбнулся. Теперь, когда было нечего терять, страх ослаб. Более того, я почувствовал удовлетворение. Догадывался, что мне с минуты на минуту предоставят возможность понять причину всего, что с нами творилось с того мгновения, как мы угодили на Старую дорогу. Все нити выродившегося Лаэрнора, его личин, Азгалики, зордалина, искаженного страхами Авендилла – все они вели сюда, в комнату.

Браслет нагрелся. Я уже не сомневался в этом. Однако никаких видимых изменений не произошло. Ни струн, ни серебристой сети. Только приятное тепло, расходившееся от запястья, опускавшееся к кончикам пальцев, поднимавшееся к плечу.

За дверью было тихо. Я не мог даже взглянуть на нее. Только ощупью понял, что она украшена резьбой. Какие-то символы. Или письмена. И острые кромки вывороченного замка – отверстие плотно заделано деревянной вставкой.

Рука утомилась держать светильник. Он дрожал. По стульям скользили тени. Большая люстра из четырех обручей. С нее лохмотьями свисала облепленная пылью паутина.

Рядом, на входе в зал, заскулил пес. Я не видел его. Боялся посмотреть. Запахло гарью. Тьма в зале сгустилась. Купол света от светильника стал ярче, но теснее.

Загнан в угол. Отсюда в одиночку не выбраться. Слишком далеко от парадных дверей, да и те заколочены… Я мог бы сорваться с места и побежать, но знал, что в следующее мгновение провалюсь в черную жижу забвения, утону в ней.

Покачивался, сжимал челюсти. И улыбался. Безумие…

Почувствовал, что карманы нательной рубахи утяжелились. Будто в них набросали землю. Не хотел их ощупывать. Пусть так. Очередное наваждение.

Леденило спину. Я не мог больше ждать.

Потянулся к ручке. Повернул, толкнул. Пес зарычал. Дверь отворилась внутрь. Я сдвинулся боком. Пошел спиной, глядя в зал. Пес зарычал еще громче. Не глядя зашел. Стал медленно затворять за собой дверь. Пес рявкнул. По полу лязгнули когти, и – я разом отступил, захлопнул дверь.

Все звуки стихли. Ни рычания, ни скрежета.

– Теор?..

Можно было ничего не говорить. Я и так видел, что здесь никого нет.

Обыкновенная комната. Небольшая, две на три сажени, и пустая. Стены покрыты крашенными в желтый цвет деревянными панелями. По ним шли тонкие линии едва заметного узора, отчасти напоминавшего узор на моем браслете, а точнее, как я догадался, узор на лигурах.

Черный, будто затертый сажей потолок, совсем низкий, я мог коснуться его, подняв руку. Каменный пол, сложенный из шлифованных базальтовых плит. Все плиты – разных размеров и форм. Они складывались в мозаику заостряющейся спирали. Больше ничего. Ни Теора, ни его свечи.

Тихо. Из-за двери – ни звука.

Я осматривался. Надавливал на панели в надежде найти рычаг, а с ним и тайный проход. Ощупывал мозаику под ногами. Осторожно трогал потолок – перчатка цаниобы сразу окрасилась в черное.

Бесполезно.

«Оказавшись в ней, свечу задув, в себе самом очнулся».

– Свечу задув… – прошептал я, вспомнив отрывок из книги, и неуверенно посмотрел на светильник.

«Ну уж нет…»

Поставил светильник на пол. Еще раз внимательно ощупал каждую пядь, не пропустил ни единой щели, ни единой линии узора. Потом стал давить на плиты, несколько раз ударил по ним подошвой. Наконец отказался от осторожности и так же старательно прощупал весь потолок. Окончательно перепачкал перчатки.

Руки затекли. Ни щелчка, ни поддавшегося участка.

Тишина. Только мое беспокойное дыхание.

Пробовал надавливать одновременно в двух местах.

Бесполезно. Пустая замкнутая комната.

Взмок. Устал. Душно. Дышать все сложнее.

Осталось последнее. Погасить светильник. Бессмысленная идея. «Нужно попробовать».

Подготовил серные полоски. Надеялся, что нескольких мгновений мрака хватит для того, чтобы открыть потайной вход. Испугался, подумав, что придется повторно надавливать на стены, искать рычаг, который поддастся только в темноте.

«Безумие…»

Комната сполна освещалась масляным огоньком. Здесь было спокойно. Пугала лишь дверь, на которой изнутри не нашлось ни защелки, ни крючка. Кажется, я готов был ждать тут до последней капли масла…

Открыл стеклянное окошко в стоявшем на полу светильнике. Руки дрожали. Дышал широко, всей грудью. Тяжелое, будто напитанное дымом сердце.

– Надо, – прошептал я и пальцами затушил фитиль.

Меня накрыл мрак. Густой, непроглядный. Глубокий, как последняя ночь мироздания. Последний вздох перед вечностью…

Прислушался. Никаких звуков. Ничего не изменилось.

Протянул руку к стене, чтобы вновь ощупью искать рычаг, но замер. Духота исчезла. Дышалось легко, без усилий. Воздух не стал свежим или ароматным, он… просто стал прозрачным, неощутимым.

Торопливо чиркнул серными пластинками. Ни одной вспышки. Даже запах не появился. «Неужели отсырели?!» Чиркал вновь и вновь, чувствуя, что пластинки начинают рваться. Отбросил их. Судорожно расстегнул верхнее крепление цаниобы, нашел во внутреннем кармане путевое огниво, также позаимствованное из снаряжения наемников. Начал спешно ударять кресалом о пиритницу. Вновь и вновь. Один удар за другим. Ничего. Ни одной искры. Только холостое скрежетание. «Как же так? Пиритница не может отсыреть… Что здесь происходит…»

Я не знал, что делать.

«Все дело в комнате. Ну конечно! Нужно выйти назад, в зал. И зажечь светильник там! Там все получится». Я чувствовал, что это решение – не самое логичное, но ухватился за него, запрещая себе сомневаться, вспоминать лечавку и пустующий трон.

Закрыл светильник, поднял его за латунный держатель. Шагнул к двери. Протянул руку. Еще несколько осторожных шагов – я боялся удариться. Двери по-прежнему не было.

Водил руками вокруг себя, ни на что не натыкался. Пустой мрак.

Еще два шага – вытягивая ногу, ощупывая пространство.

Ничего.

Еще три шага.

Пустота.

Я прошел столько, что должен был приблизиться к трону, но ни двери, ни стен не нашел…

В отчаянии зажмурился, будто так мог что-то изменить. Открыл глаза. Все тот же мрак.

– Теор? – на всякий случай прошептал я.

Ответа не было. Как не было и стены.

Решил подождать.

Стоял в растерянности несколько минут. Или дольше.

– Теор?! – позвал я громче.

Мой голос слишком легко уходил в темноту. «Значит, рядом нет препятствий. Но так не может быть».

Правая нога начала нервно выплясывать подо мной, и, словно смутившись своего беспокойства, я резко зашагал. Выхватил из ножен меч. Выставил острием вперед, ждал удара. Шел все быстрее. Почти бежал. Масло плескалось в погасшем светильнике. А потом остановился – понял, что, двигаясь в одном направлении, уже должен был оказаться за пределами ратуши, пройти ее насквозь…

– Эй? – бросил я в тишину.

Наклонился ощупать пол. Положил меч. Пальцы прикоснулись к земле – я почувствовал ее холод сквозь ткань перчатки. Взял щепотку. Сухая плотная почва. Ни камня, ни плит, ни штукатурной пыли. Сел на колени. Отставил светильник. Попробовал еще раз ударить кресалом по пиритнице. Вновь не дождался ни единой искры. Ни малейшего проблеска.

Глаза устали вглядываться в темноту. Постоянное напряжение.

– Теор… Эй! Кто-нибудь?

Я боялся кричать. Не знал, чье внимание привлеку. Понимал, что, услышав поблизости рычание или просто скрежет, захлебнусь страхом. И все же рискнул позвать громче:

– Теор!

Никого.

Я сам загнал себя в ловушку, из которой не было выхода. Как сбежать из темницы, у которой нет стен, нет решеток, из темницы, которую никто не охраняет?

Безвольно опустил руки. Что мне было делать? Как бороться с мраком?

Я лишь песчинка против бури, сметающей планеты…

Глава 6
Побег

Они веруют в зерно Акмеона, если Он являет им чудо – зримое и оценимое. Лишь вящие чудеса они называют истиной, способной наполнить их умы. Но знает Аиаватур: «Не слышит тот, кто говорит. Не видит тот, кто показывает». Они думают, что открывают сердца, а на деле только глубже закрываются в своем неведении.

Чудом они признаю́т искажение привычных связей. Нарушение причин и следствий называют божественным. И никто не спрашивает себя, зачем Ему искажать и нарушать то, что было Им сотворено. И никто не замечает, что истинное чудо, ярче прочих говорящее о благости Его зерна, провозглашает себя повсюду, на каждом шагу. То, что птицы летят, вода льется, солнце освещает, а руки мастера трудятся, и есть самое зримое и оценимое из всех чудес.

«Легенды и предания о жизни Акмеона, истории его земных воплощений». Пятое слово Цаара из Ханаита

В морозном воздухе появилось легкое облачко. Будто там, у парапета, кто-то дышал: вышел на балкон, чтобы потянуться – размять ноги и руки, а потом вернуться к себе, в уютную комнату. Обычное дело для городского утра, если не считать, что комната была словно вывернута наизнанку, балкон наполовину обрушен, а жившие в ней люди давно мертвы.

– Ты это видишь? – спросил Сит.

Он всегда задавал этот вопрос. Уже месяц сидел в Авендилле, а все никак не мог привыкнуть. На всякий случай уточнял, видит ли кто-то еще подмеченную им странность.

– Вижу, – кивнул Горсинг.

Мороз становился крепче. Сит старался поглубже закутаться в дерюгу, которую только что достал из триголлы. Знал, что это не поможет. Знал, что не пройдет и двух-трех минут, как холод прекратится, но все равно возился с дерюгой. Это его успокаивало. Нужно было отвлечься от происходящего вокруг.

Облачко дыхания появилось возле хрусталинового куба, приготовленного магульдинцами для зордалина. Уже второе. Горсинг нехотя заметил еще одно на крыше соседнего дома. Третье.

– Семь штук, – насчитал Вельт.

– Вчера было двенадцать, – поежившись, ответил Сит.

– Ну, приступ не закончился, подожди.

«Приступ»… Они с самого начала старались всему дать свое имя. Судороги – то, что происходит с человеком. Приступ – то, что происходит с городом. Явные, но непродолжительные изменения. Назови, посчитай, отследи цикличность, и тебе сразу станет проще.

– Ты не понял сути явления, не знаешь, к чему оно однажды приведет и как его прекратить, но успокаиваешь себя иллюзией власти. Дать кому-то имя – это всегда иллюзия власти. Назвать гору Сарнах, обозначить ее на карте и успокоиться. Не знаешь легенд, не видел недр, не поднял на вершину ни одного человека, но с ойгурным спокойствием вписываешь гору в список владений Земель Эрхегорда, и тебе кажется, что все струны Акмеона проходят через твои руки. – Гийюд в последние дни много говорил.

С тех пор как Пожиратель ускользнул от него в Дикой яме, он каждую ночь говорил что-нибудь такое, и в собеседники почему-то брал именно Горсинга. Остальные прислушивались, ловили отдельные слова, будто Гийюд разбрасывал зерна великого знания.

«Чушь…» – Горсинг хмурился, но терпел. И с омерзением признавал себе, что такие разговоры на самом деле его успокаивают. Он презирал магульдинца, не мог без отвращения смотреть на его оголенные вылупленные глаза, на шрамы срезанного носа и все же был благодарен ему за весь этот треп.

– Девять, – выдавил Вельт.

Ему не удалось скрыть дрожь. Холод в последнее время становился все более жгучим.

– Одиннадцать, – не согласился Сит.

Сит и Вельт стали перечислять, где именно видели дыхание, пытаясь понять, кто из них ошибся. Когда они увидели эти облачка в первый раз, ни о каких подсчетах не думали – выхватили мечи и приготовились отражать нападение.

– И как ты собирался убить невидимку? – посмеивался потом Горсинг.

– Мое дело ударить, а там уж как будет. – Вельт пожал плечами.

– А если у него все тело такое, как туман? – вмешался тогда Аюн.

Пока бегунок был жив, он всюду вмешивался, везде вставлял свое слово.

– Тем лучше, – серьезно ответил Вельт. – Если он весь, как туман, значит, он и сам меня не ударит. Как туман поднимет камень?

– А если он может сгущаться там, где ему надо?

Такие разговоры затягивались на долгие часы.

Бесконечное обсуждение того, что они не понимали и даже толком не видели. Назвать, обсудить и успокоиться.

– Главное, поверить, что ты прав. Потом тебя ничто не разубедит, – улыбался Гийюд.

– Это помогает жить, – ответил Горсинг.

– И это помогает умереть. Скажешь себе, что ниады безопасны, и ничто тебя не разубедит в этом.

– Если только не увидишь, как ее лапы тянутся к твоей шее.

– И даже тогда! В том-то и суть, что веришь своим убеждениям безраздельно, не позволяешь себе усомниться в них даже в ту секунду, когда эти лапы впиваются тебе в горло и лишают дыхания. Так устроен человек, а возможно, и все секольтхины.

Горсинг, прищурившись, смотрел на Гийюда. Слушал его, следил за тем, как под маской в травном растворе ворочаются его глаза, а думал лишь о том, что Гийюд предлагал напоить Аюна соком наэрлы – корня, который принимают следопыты и рыскари, когда хотят обострить свои чувства.

– Скажешь своему мальчику, что это важное задание, что мы в него верим. Скажешь, что ему потребуется вся сноровка.

«Своему мальчику». Было что-то омерзительное в этом определении. Впрочем, дальше Гийюд называл его только приманкой. «Наша приманка».

Горсинг не разрешил красным напоить бегунка. После сока наэрлы чувствуешь все тело сразу – каждую мышцу, каждую связку. Если пьешь его впервые, теряешься, не знаешь, как справиться с этими чувствами – просто ложишься на пол и слушаешь, как по твоим венам течет кровь, как пульсирует сердце. Можешь проследить мельчайшее изменение ветра, запахов, звуков. По тому, как отзывается пол, знаешь, где идут люди, сколько их и как быстро они до тебя доберутся. Видишь различия в цветах и расстояниях. Постепенно устаешь от этого, закрываешь глаза, надеясь тут же забыться, однако сон не приходит. Ты вдруг понимаешь, что обречен еще несколько часов пропускать через себя всю палитру телесных ощущений. Это пугает. Страх толкает к безумию. Внезапно говоришь себе, что угодил в ловушку и теперь до самой смерти будешь жить на пределе чувств – они тебя испепелят.

Все это выпадает человеку, который просто лежит на полу. Если же его ударить, если ткнуть иглой, боль, удесятеренная соком наэрлы, вспыхнет в голове до того невыносимым огнем, что от неожиданности можно лишиться рассудка. И Гийюд хотел напоить Аюна, прежде чем привязать его к колонне в Дикой яме, а потом рассечь ему ногу клинком или сразу натравить на него стригача. Магульдинец знал свое дело.

Следопыты полевого гвардейского створа проходят полугодовое обучение, прежде чем получают дозволение использовать сок наэрлы. После тяжелых тренировок им удается направить силу корня исключительно на обоняние и зрение – в полевых условиях они подмечают едва сохранившиеся запахи и давно затоптанные, заросшие следы, мимо которых беспечно пройдут даже лучшие из охотничьих лечавок.

С возрастом восприимчивость к соку снижается. Старик, с молодости привыкший пить его для одного удовольствия, может принять целую крынку и все равно не испытать ни малейшего воздействия. Но Аюн… Никогда прежде к наэрле не прикасался и был обречен на жуткую смерть. Напрямую Горсинг не мог отказаться и должен был юлить. Это угнетало его больше всего. Пришлось сказать, что бегунок не выдержит боли. Да, сок наэрлы не позволит ему потерять сознание, но этого и не потребуется – Аюн просто умрет, толку от мертвого будет немного. Гийюд нехотя согласился. А Горсинг хотел одного – убивать. Выпотрошить всю их магульдинскую свору. Первым делом разбить стеклянный окуляр Гийюда. И нет, не убивать его сразу. Привязать Гийюда лицом вверх где-нибудь на крыше и оставить так под полуденным солнцем…

– Может, кто-то один для начала сходит? – спросил Вельт, и в это мгновение холод прекратился. Такую перемену чувствуешь, войдя с вьюжной улицы в теплый дом с натопленной печкой.

В город вернулись привычный зной и предгрозовая духота. Небо еще на рассвете хмурилось, обещало долгожданный дождь.

– Нет. – Горсинг качнул головой. Ощупал второй клинок под цаниром. – Идем вместе.

– Просто, сам знаешь, все это странно. Убили Тарха…

– По случайности.

– Ну хорошо, по случайности.

– Мы не знаем, что там произошло. Авендилл мог… не знаю, как-то изменить Тарха внешне или вообще сделать так, что он сам первый напал. И с него сняли тахом. Такое мог сделать только Густ. Значит, он в отряде. Мы уже все обсудили.

– Да, звучит логично, я же не спорю. – Вельт пожал плечами. – Но почему они подали сигнал только этой ночью? И почему не оставили дозор где-нибудь там, на крыше, – увидели бы, как я поднимаюсь к Тарху, и все бы…

– Скоро узнаем. – Горсинг ответил достаточно твердо, чтобы Вельт наконец замолчал. Однако Вельт не хотел молчать:

– Хорошо. И ты думаешь, нас так просто отпустят?

– Нет, не отпустят. У Гийюда свои планы.

– Это какие?

– Не знаю. – Горсинг взглянул на двух магульдинцев, стоявших в дозоре. – Он только треплется в последнее время, а по делу ничего не говорит.

– Как не говорил Аюну. – Вельт пригладил бородку.

– Именно так.

– Опять хочет поставить ловушку с приманкой?

– Нет. Думаю, отправит тебя с Ситом в ратушу.

– Пусть вначале оближет нам пятки, а там обсудим.

– Это ты ему скажи.

– Скажу. – Вельт сплюнул и по старой привычке протянул руку к боковому карману. В последний момент отдернул ее. Смолка закончилась еще вчера. – Так что мы будем делать?

– Прорываться.

Горсинг начинал злиться. Чувствовал, что болтовня отвлекает его от чего-то действительно важного. Через полчаса, самое большее – через час им нужно выдвинуться на юго-восток. Ночью, под Малой луной, оттуда пришел сигнал. Сит сказал, что ошибки быть не может, он внимательно следил. Знак пятой команды: три удара, повтор. И еще два удара по второй команде. В этом Сит тоже был уверен. Значит, просили прийти не раньше рассвета. Еще одна странность, разбираться в которой не было времени. Горсинг в любом случае не решился бы идти по ночному Авендиллу.

Знак показали три раза. Не боялись, не таились. И то хорошо.

– Если пустим кровь, обратного пути не будет, – никак не успокаивался Вельт.

– Обратного пути нет с той самой секунды, как эта тварь привязала Аюна к колонне.

– Ты поддержал его решение, – почти шепотом произнес Вельт.

Горсинг выхватил меч и с такой силой уткнул его в грудь Вельта, что острие на пол-ногтя вошло в промасленную кожу доспеха.

Сит не растерялся, мгновенно встал так, чтобы спиной загородить их от дома Нитоса. Происходившее на заднем дворе было личным делом Горсинга и его людей. Кто бы там ни был прав, это стоило решить без свидетелей.

От дозорных, стоявших на крыше, укрыться было невозможно, так что Сит начал нетерпеливо переминаться с ноги на ногу – всем видом показывал, что спор нужно закончить как можно быстрее.

– Что ты хочешь? – твердо, но без вызова спросил Вельт.

– Объясни мне, почему я так поступил.

Вельт ответил не сразу. Нахмурившись, вновь потянулся к кармашку, где раньше лежал запас ганитной смолки, и опять отвел ее раньше, чем коснулся ткани.

– Это был хороший шанс, – наконец промолвил Вельт. – И мы должны были рискнуть. Аюн сам вызвался. И еще не известно, кому сейчас лучше – тем, кто умер, или тем, кто только ждет смерти, то есть нам.

Горсинг отвел меч. Отошел к триголле, облокотился на ее деревянный борт.

– Я только хотел сказать… – Вельт пальцем проверил место на груди, где острие оставило отметку. – Вот мы сейчас уйдет, а… если Авендилл откроется…

– Когда Авендилл откроется, – перебил его Горсинг, – кто-то из нас умрет. Красные не прощают предательства. Они будут мстить, но это не главное. Пусть попробуют протянуть свои руки в Целиндел. Узнáют, каково это, когда твои кости обгладывают эорлиты. Хуже, что они разорвут нашу договоренность. А у нас там целый лагерь фаитов и прочей мерзости. Пока что нельзя ругаться с красными.

– Это значит, что мы остаемся?

– Это значит, что мы их всех перебьем. И никто не узнает, что именно тут, в Авендилле, произошло.

– Думаешь…

– Если Эрза, – Горсинг опять перебил Вельта, – привела десять человек, этого достаточно. Почти поровну. Только наши посвежее. Они тут не торчали целый месяц, не гадили под себя из-за очередной судороги, не ссались из-за очередного приступа. Понятно?

– Да. – Вельт кивнул.

Сит осклабился. Ему понравилась идея вырезать магульдинцев. Его улыбка выглядела вдвойне безумной из-за кожниц – черви изгрызли ему все десны. С тех пор, как в Авендилле пропали запахи, у Сита появилась неприятная привычка – расчесать себе ногу, поковыряться в земле или в какой-нибудь гнили, а потом прижать к лицу всю пятерню и жадно втягивать воздух, пытаясь уловить хоть слабый аромат. Горсинг не сомневался, что так Сит и подсадил себе кожниц. Теперь каждый вечер мазал рот болотной мятой, полоскал зубы настойкой цейтуса; это снимало гнойники, но сами черви оставались на местах. Тут нужен клют или что-нибудь посильнее.

– А что будет потом? – Вельт прикрыл глаза. Задумался. И не заметил, как пальцы левой кисти начали беспорядочно выплясывать в воздухе.

– Потом?

– Сдадим всех этих фаитов. Отловим еще десяток черноитов, салауров, может, зордалина где-нибудь загарпуним. А потом – что будет после всего этого? Или мы так и будем до конца жизни работать на красных?

– Потом будет видно, – вздохнул Горсинг. – Или мы вычистим Восточные Земли от мерзости, или в Оридоре что-нибудь лопнет.

– Говорят, там уже три месяца комендантский час, – промолвил Сит.

– Уже четыре.

– Да… Значит, у них там все по швам трещит?

– Да кто же их знает. У книжников всегда зад торчит выше головы, пойди разберись, что там происходит.

– Комендантский час в Оридоре не вводили с Темной эпохи, – возразил Вельт.

– Это да. Но это не наша проблема. Я не против, если они там все сгниют. Вместе с мерзостью, которую мы им туда отправляем.

– Думаешь, в Мактдобуре так же все начиналось? – Вельт заметил, как выдергивается левая кисть, и со злостью стукнул ее правой рукой, будто наказывал распоясавшегося зверька.

– Думаю, что нам пора.

– Вещи забирать не будем? – удивился Сит, пригладив на желтоватой макушке редкие волосы. За последний месяц он облысел куда больше, чем за последний год.

Горсинг не ответил. Ответ был очевиден. Сит и сам понимал, что глупо подниматься за вещами на виду у всех красных. Останется позвать их на прощальный завтрак, сказать что-нибудь трогательное, а потом обнять каждого и обмочить ему воротник слезами расставания. Сит все понимал. И Вельт понимал. Но этот город научил их сомневаться. И говорить. Слишком много говорить.

– Что с ними делать? – Сит показал три камня, оставшиеся после Аюна. Еще два лежали в доме. Он бы не смог их вот так держать в руке.

Очередной глупый вопрос. Горсинг нахмурился.

– Ладно… Сам придумаю. – Сит пожал плечами.

Аюн собирал эти камни недели две. Они были совсем небольшие. Такие можно сдавить в кулаке пять штук за раз. Вот только каждый из них весил с четверть пуда.

В Авендилле все так, куда ни ткни. Маленькое может быть тяжелым – пнешь глиняный осколок, и он тебе ногу отобьет, будто ты пнул гранитную плиту. А большое вдруг оказывается легким – прислонишься к телеге и валишься с ней на землю, потому что она едва ли тяжелее хлопковой игрушки.

Горсинг верил, что где-то, в каких-то основах мира, прописаны законы, логические связи и с ними никогда не бывает проблем, мир остается предсказуемым. Он может удивить, обмануть, но потом ты обязательно узнáешь, что где-то пряталось какое-то новое правило, – ты просто не учел его, поэтому оплошал и проиграл. А тут все было иначе. Словно кто-то все эти правила, по которым небо остается небом, а земля – землей, собрал в одну кучу и хорошенько на них помочился. Правила подмокли, и логика исказилась. Причинно-следственное полотно, так уютно стягивавшее воедино весь известный тебе мир, тут трещит по швам, но еще держится. Из последних сил.

Аюн как-то упал, споткнувшись об один из таких камней. И с тех пор собирал их. Притащил в лагерь сразу два тяжеленных – не меньше пуда каждый. Они были лучшими в его коллекции. Аюн мечтал отыскать самый крохотный и самый тяжелый камень. Такой, чтобы размером был с ноготь, а весом – с кобылу. Любил фантазировать о том, как повезет его из Авендилла, сколько с ним будет хлопот. И как потом продаст его кому-нибудь из коллекционеров. Они неплохо платили за такие искаженные вещи.

«Перевертыши». Красные называли их гикхами[60]60
  Гикх – чудачество, нелепица. От ворватоильского «гикххат» (высшая степень неуклюжести).


[Закрыть].

Сгусток воды – мнется, растекается толстым пятном, но ни разрезать, ни разорвать его не получится, как ни старайся. Ни один клинок, даже обожженный на свире, не пройдет через него.

Горящий уголек – сам не прогорает, затушить невозможно, а главное, не обжигает. Такой можно хоть в рот положить и показывать потом на языке, чтобы все ахали и охали от восторга.

Горсинг слышал про всякие перевертыши. И всегда получалось так, что толку или прямой опасности от них не было. Просто вещь с изменившейся логикой. Сама по себе она ничуть не страшнее воды, которая льется, и огня, который обжигает.

На гикх можно наткнуться где угодно, хоть в лесу, но чаще их, конечно, находят в местах, отмеченных лигуром. И совсем не обязательно говорить о вырождении. В Целинделе с его Западным кулаком или в Матриандире с его Цепью Аэликуса вещи тоже переворачиваются, правда, редко. Так было всегда. Если верить книжникам, первым это заметил еще Эрхегорд. Он же сказал, что в этом нет ничего страшного. Во все века считалось большой радостью найти в своем доме перевертыш – за него давали неплохую цену. Даже сейчас, когда стало очевидно, что перевертышей в разы больше появляется именно в вырожденных местах, люди с радостью везут их на ярмарки в большие города. Перевертыши остаются единственным проявлением лигуров, которое не интересует кромешников. Ими разрешено свободно торговать. Так что основная участь гикхов уходит за пределы Земель Эрхегорда.

Аюн мог неплохо заработать на своих камнях. Ему бы даже не пришлось везти их на продажу в Матриандир. Красные и сами неплохо платили за перевертыши. Собственно, именно с гикхов когда-то началось их общение с местными рыскарями и крысятниками.

В годы Вольмара Адельвита, еще до подписания Адельвитского соглашения, магульдинцы сполна освоились в своей Волчьей башне. Магуль Индр к тому времени почти два века стоял в запустении, но это ничуть не ослабило его бастионы и заградительные линии. Крепость оставалась неприступной. И к правлению Боргратира, десятого Венценосца из рода Эрхегорда, красные осмелели настолько, что стали грабить караваны на Кумаранском тракте. С каждым годом их набеги становились все более кровавыми и разорительными. Они ударяли как по Восточным, так и по Южным Землям. От Лощин Эридиуса их ограждал Хамаруданский хребет, впрочем, они бы не рискнули туда сунуться и без хребта, а вот торговые пути и малые поселения в отдалении от Вер-Гориндора красные навещали с большим удовольствием.

Боргратир провел на троне двадцать шесть лет. За все эти годы ему так и не удалось ничего противопоставить магульдинцам. Ойгура больше беспокоили застолья, праздничные выезды в родной Миорит и ойгурная охота в лесах Западных Земель. Изендол-Найское нагорье, или Ничейные земли, со всей гнилью отщепенцев, которая там скопилась в Темную эпоху, его не интересовало. И только его сын, Берн Жестокий, поклялся извести магульдинскую свору до последней собаки. Клятву свою, правда, не сдержал, но надолго отбил у красных желание показываться вблизи трактов и поселений.

Тогда магульдинцы впервые заговорили о губительной сути лигуров. Поантир Старший, не то беглый книжник, не то полоумный словесник, был единогласно признан фарзуфом[61]61
  Фарзýф – высшая ступень створной табели. Фарзуф командует одним из пяти крыльев ойгурной армии и подчиняется непосредственно ойгуру. Красный легион, сохранивший створные звания регулярной армии, не признает власть ойгура, поэтому считает своего фарзуфа главнокомандующим. От ворват. «фарза» – лавина (самая крупная войсковая единица в Землях Ворватоила).


[Закрыть] красного легиона. Говорили, что он какое-то время жил отшельником в сáмой глубине Навьей пущи. Горсинг никогда не верил этим сказкам. Проще представить, что кто-то босиком взобрался на Хаэнчи-Гир, встал там по ветру и сумел так помочиться, что его замерзшая струя полетела вниз и не хуже стрелы подбила какую-нибудь майкру.

Поантир не только возглавил красных, но и за пару лет умудрился придумать все их бредни про вырождение Зиалантира, про необходимость вернуть лигуры в Кумаранские гробницы, запечатать Таильскую пещеру, Ортванскую каменоломню, а заодно восстановить печати каахнеров.

Эрхегорд Великий говорил, что лигуры помогут Землям подняться на ноги, дадут треоглунцам власть над природой, защитят границы и позволят освоить самые отдаленные, дикие уголки, но при этом указывал, что однажды придет время отказаться от лигуров, убрать их куда подальше, подобно тому, как каменщик избавляется от опалубки уже укрепленных стен. Поантир считал, что такое время давно пришло. Напоминал слова Лиадора: «Здесь начинается наша слава и наша погибель» – и называл себя истинным последователем ойгурии Эрхегорда.