Текст книги ""Фантастика 2026-133". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Helena Reuelly

Глава 21

Глава 21. Преддверие Бездны

Слова Филиппа прозвучали как похоронный колокол. Он ворвался в гостиную, где Елена безучастно разглядывала гобелен, схватил ее за талию и закружил по залу. Его лицо сияло торжеством и нетерпением.

«Развод, моя прелесть! Окончательно!» – его голос звенел от счастья. «Печати поставлены, бумаги в порядке. Значит, в скором времени – наша свадьба!» – Он прижал ее так близко, что она почувствовала жесткую ткань его камзола и жар его тела. Его дыхание обожгло ей ухо, когда он прошептал низко, с дрожью вожделения: «И я, наконец, на правах мужа, смогу сделать тебя своей по-настоящему. Я безумно тебя хочу, Елена. У меня уже нет сил сдерживаться». – Его губы коснулись мочки ее уха, вызывая ледяную волну отвращения. «Я так рад, что скоро мы сможем быть вместе полностью. Утопать в любви и ласках. Стать одним целым».

Елена замерла в его объятиях, как статуя. Она не ответила. Не могла. Воздух перестал поступать в легкие. Ее и без того бледное лицо стало мертвенно-белым, восковым. Веки тяжело опустились, скрывая пустоту или ужас – она и сама не знала.

Филипп почувствовал ее оцепенение, ее ледяную неподвижность. Он отстранился на сантиметр, его пальцы подняли ее подбородок.

«Ну что, моя робкая невеста? Волнуешься перед брачной ночью?» – Его голос звучал снисходительно-ласково. – «Не бойся. Мне плевать, что ты не девственница. Гаспар был твоим мужем, это естественно». Он произнес имя брата так легко, как будто говорил о давно забытом знакомом. – «Главное – что теперь ты будешь рядом. Моей женой. Только моей. Навсегда». Его взгляд, полный собственнического огня, скользнул по ее лицу, шее, груди.

Елена машинально отвела взгляд. Он упал на Мари, стоявшую у двери с подносом для будущего чая. Девочка смотрела на них. Не с любопытством, а с глубокой, безысходной грустью. Ее глаза были огромными и печальными, как у затравленного зверька. Этот взгляд, полный немой тоски, пронзил Елену острее слов Филиппа.

Перед сном, когда Филипп еще не пришел, Елена позвала Мари.

«Мари», – прошептала она, когда девочка робко подошла. – «Что случилось? Почему ты так грустна? Что-то произошло?»

Мари вскинула на нее испуганный взгляд, губы задрожали. Она покачала головой, глаза наполнились слезами.

«Нет, Ваше Сиятельство... Ничего...» Она сглотнула. – «Просто... простите меня. Пожалуйста, простите». И, прежде чем Елена успела что-то сказать, девочка выбежала из комнаты, прикрыв за собой дверь.

Этой ночью Филипп явился раньше обычного. И вел себя иначе. Его прикосновения стали настойчивей, требовательней. Его объятия были не просто властными – они были исследующими. Его поцелуи не ограничивались губами или щекой – они спускались на шею, к ключицам, его руки скользили по ее бокам под ночной рубашкой, задерживаясь на бедрах. Он шептал ей на ухо пошлые обещания, описывая, что будет делать с ней после свадьбы, как он ждет этого. «Скоро, моя холодная статуя, скоро эта игра в терпение закончится,» – прошипел он, прикусывая ей мочку уха так, что она вздрогнула от боли и отвращения. – «Мне надоело лишь изучать твое тело. Я хочу им владеть.» Это было не проявление нежности. Это была демонстрация. Физическое напоминание: скоро он станет ее мужем, и ему будет позволено все. Он тренировался в праве, которое считал уже почти своим. Елена лежала, стиснув зубы до боли, глотая ком горечи и отвращения, уходя в себя. Каждое его прикосновение оставляло на коже невидимую грязь.

Утром, едва он ушел, Елена бросилась в ванную. Она схватила грубую мочалку и мыло и начала тереть кожу. Тереть там, где касались его губы, его руки. Сильнее. Сильнее! До красноты. До боли. До крошечных капелек крови, выступивших на нежной коже шеи и плеч. Она хотела стереть его. Стереть само воспоминание о его прикосновениях. Но грязь была внутри.

Когда Мари принесла завтрак, ее глаза были красными от слез. Она молча продегустировала кашу, как всегда.

«Мари», – Елена остановила ее, когда та уже хотела уйти. Голос ее звучал тише обычного. – «Пожалуйста. Скажи мне правду. Что случилось? Почему ты просила прощения?»

Мари вздрогнула. Ее лицо исказилось от внутренней борьбы. Слезы снова хлынули из ее глаз. Она бессильно мотнула головой, не в силах вымолвить ни слова, и выбежала из комнаты, прикрыв рот рукой, чтобы не зарыдать.

Елена послала Жизель узнать, что происходит с Мари, но служанка вернулась ни с чем – девочка заперлась в своей каморке и никого не впускала.

Весь день прошел под гнетущим надзором Анжелики. Свекровь была особенно язвительна.

«Филипп – не Гаспар, милая», – говорила она, разглядывая Елену через лорнет, как неодушевленный предмет. – «Гаспар был слюнтяем, романтиком. Филипп – настоящий мужчина. Сильный. Решительный. Ты должна быть благодарна судьбе, что он выбрал тебя». – Ее губы тронула холодная усмешка. – «И не вздумай киснуть. Твоя задача – понести сразу же после свадьбы. Дай ему наследника. И будь всегда готова. Всегда. Мужчина его склада не терпит отказов».

Ужин стал новой пыткой. Филипп не скрывал своего возбуждения. Его взгляд пожирал Елену через стол. Он отпускал двусмысленные шутки, наливал ей больше вина, чем обычно, а под конец, когда слуги вышли, наклонился к ней и сказал громко, так, чтобы слышала Анжелика:

«Первую брачную ночь, моя невеста, я жду как манны небесной. А знаешь что? Почему ждать?» – Его глаза загорелись опасным огнем. «Может, устроим добрачную? Сегодня? Права опекуна и мое долгое терпение дают мне некоторые... привилегии. А ты так прекрасна, что я больше не могу сдерживаться. Я устал от этих полумер, Елена. Хочу всего.»

Елена почувствовала, как земля уходит из-под ног. Анжелика фыркнула, но не осудила. Елена встала, едва не опрокинув стул.

«Я... я устала. Прошу прощения». – Ее голос был едва слышен. Она почти побежала к двери, не оглядываясь, чувствуя на спине его пылающий взгляд.

В своей комнате она прислонилась к закрытой двери, дрожа как лист. Страх сжимал горло. Он придет. Она знала. Он придет сегодня.

И тут дверь в гардеробную приоткрылась. В щель проскользнула Мари. Лицо ее было искажено от слез и страха. Она бросилась к Елене и сунула ей в руки маленький, плотно свернутый сверточек из грубой ткани.

«Возьмите! Спрячьте! Простите!» – прошептала она истеревшимся голосом и тут же выскочила обратно, бесшумно закрыв дверь.

Елена сжала сверток в ладони. Он был маленьким, твердым. Что это? Записка? Яд? Она не успела развернуть его, не успела подумать. В дверь в ее спальню громко постучали – не прося разрешения, а утверждая право.

«Елена?» – Голос Филиппа звучал властно и нетерпеливо за тяжелой дубовой дверью. «Открой. Пора, моя невеста. Пора узнать, что такое настоящая страсть».

Сердце Елены остановилось. Сверток жгло ладонь. Она судорожно сунула его под подушку, инстинктивно. Руки дрожали. Она сделала шаг к двери, потом еще один. Каждый шаг давался как под пудовой тяжестью. Ее пальцы нашли холодную железную скобу. Она потянула. Дверь открылась.

На пороге стоял Филипп. Он был без камзола, в расстегнутой рубашке, открывающей сильную шею и часть груди. Его глаза горели темным, недвусмысленным огнем желания. На его губах играла торжествующая, хищная улыбка победителя, пришедшего за законной добычей. Он шагнул внутрь, и дверь захлопнулась за ним с глухим, окончательным стуком.

«Наконец-то,» – выдохнул он, и в его голосе смешались облегчение и нетерпение. «Игра в благородное ожидание закончена. Пора перейти к сути, моя невеста».

Елена отступила на шаг. Комната вдруг стала очень маленькой. Воздух – густым и спертым. Она стояла лицом к лицу со своей неминуемой гибелью, с воплощением кошмара. А под подушкой лежал маленький сверток – последняя, таинственная искра чего-то неизвестного в кромешной тьме. Спасение? Или последняя насмешка судьбы? Она не знала. Она знала только, что финал ее свободы, ее тела, ее самой, начался здесь и сейчас. И сопротивляться было нечем.

Глава 22

Глава 22. Пробуждение Мести

Утро. Серый, безрадостный свет пробивался сквозь щели в шторах, не в силах рассеять тяжелую мглу, нависшую над комнатой. Елена лежала неподвижно, уставившись в замысловатый узор балдахина. Казалось, каждое движение век требовало нечеловеческих усилий. Тело ныло, будто ее переехала карета. Каждое место, где касался Филипп, горело невидимым клеймом, каждый нервный узел отзывался тупой, глубокой болью, напоминая о навязанной близости. Каждый мускул кричал о глубочайшем унижении. Внутри – ледяная пустота, разорванная лишь клочьями отвращения и невыносимого стыда.

Она услышала, как он встал, потянулся с довольным мычанием. Его рука легла ей на бедро, привычно, как на свою вещь, пальцы впились в чувствительную кожу над свежим синяком, заставив ее внутренне сжаться.

«Спокойной ночи не было, моя будущая жена», – прошептал он хрипло, его губы коснулись ее плеча, оставив ощущение липкой гадливости. – «Но зато какой день сегодня будет. Первый день нашей настоящей жизни». – Он встал, начал одеваться, насвистывая. Звук резал слух, как нож, врезаясь в тишину, где еще витал запах его пота и насилия.

Елена не пошевелилась. Она слышала, как он уходит, как дверь за ним закрывается. Лишь тогда она медленно, словно древняя развалина, содрогаясь от пронзительной боли в пояснице и бедрах, поднялась с постели. Простыни были скомканы, в некоторых местах темнели подозрительные пятна. Воздух спертый, пропитанный его запахом и чем-то еще – насилием, свершившимся здесь, тяжелым, осязаемым и отвратительным.

Она подошла к тазу с водой, который Жизель уже поставила, но не успела наполнить. Служанка вошла как раз в этот момент, неся кувшин. Увидев лицо Елены – мертвенно-бледное, с огромными синяками под глазами, со ссадиной в уголке рта, с застывшим выражением нечеловеческой усталости и боли, – Жизель ахнула. Кувшин задрожал в ее руках, вода расплескалась на пол. Слезы мгновенно хлынули по щекам служанки.

«Ваше... Ваше Сиятельство...» – прошептала она, бессильно опускаясь на стул у стены и закрывая лицо руками. Ее плечи тряслись от беззвучных рыданий. – «Что он с вами сделал... О Боже...»

Елена не утешала ее. Она молча подошла, взяла кувшин из ослабевших рук Жизель, в нем оставалось еще немного воды, и вылила воду в таз. Потом сняла изорванную ночную рубашку. Жизель вскрикнула снова, прикусив кулак. Тело Елены было покрыто синяками и ссадинами – фиолетовые отпечатки пальцев на запястьях и бедрах, багровые пятна на ребрах, длинные царапины на спине – безмолвные свидетельства его «любви» и «ласк». Казалось, не осталось ни пяди чистой кожи. Она взяла грубую мочалку, окунула ее в холодную воду и начала мыться. Не спеша. Методично. С невероятной, почти звериной силой. Она терла кожу, как будто хотела стереть самый ее верхний слой, содрать налипшую грязь, запах, воспоминания. Кожа горела под жесткой щетиной мочалки, но это было ничто по сравнению с внутренним огнем стыда. Красные полосы появлялись на плечах, груди, бедрах. Она не останавливалась. Жизель, сквозь слезы, поднялась и молча, дрожащими руками, стала помогать, поливая ей спину, подавая мыло. Никто не произносил ни слова. Только шорох мочалки, плеск воды и прерывистые всхлипы Жизель нарушали гнетущую тишину. Когда вода стекала по израненной спине, Елена вздрагивала, но стискивала зубы, продолжая свое жестокое очищение.

И вдруг, среди этого ритуала очищения, которое казалось бессмысленным, в памяти Елены вспыхнуло ярко: Сверток!

Она замерла, мочалка застыла в ее руке. Глаза, до этого тусклые и пустые, метнулись к кровати. К подушке. Туда, куда она в ужасе сунула то, что дала Мари, перед тем как открыть дверь кошмару.

Она бросилась к постели, отшвырнув мочалку. Боль в мышцах пронзила ее, но была проигнорирована. Руки, еще мокрые и дрожащие, впились в подушку, скинули ее на пол. И там, между простыней и тюфяком, лежал тот самый маленький, грубый сверток.

Елена схватила его. Грубая ткань была влажной от ее пота и слез. Она развернула его дрожащими пальцами. Внутри лежал аккуратно сложенный лист бумаги. Дорогой пергамент. Она развернула его.

Завещание.

Но не то, которое показывал Филипп. Совсем другое. Похожий каллиграфический почерк, подпись внизу, сургучная печать – та же, но... слова. Совсем другие слова.

«...завещаю и утверждаю, что все мое движимое и недвижимое имущество, включая поместье в Париже, земли в Нормандии, капиталы, драгоценности и прочее, переходит в полную, безраздельную и вечную собственность моей горячо любимой супруги, графини Елены де Вольтер...»

«...она является единственной и полноправной хозяйкой всего вышеупомянутого...»

«...она свободна распоряжаться своей судьбой по своему усмотрению, без опеки или вмешательства кого бы то ни было, включая членов моей семьи...»

«...она вправе выбрать место жительства, образ жизни и, если пожелает, вступить в новый брак по своей воле и выбору...»

«Моя воля заключается в том, чтобы все мое имущество досталось исключительно моей супруге, графине Елене де Вольтер, как изложено выше. Только в том случае, если она не переживет момента вступления в наследство по сему завещанию или, вступив в наследство, не оставит после своей смерти действительного завещания, распоряжающегося этим имуществом, – все мое имущество завещается Приюту для Брошенных Детей имени Святой Елены в Руане, Нормандия, для использования в его уставной деятельности.»

Слова плыли перед глазами. «Полная хозяйка». «Свободна распоряжаться своей судьбой». «Без опеки». «По своей воле». И подпись: «Любящий муж, Гаспар де Вольтер».

Осознание ударило, как обухом. Не волна, не поток – удар. Резкий, оглушающий, сбивающий с ног.

Ее обманули.

Филипп показал ей фальшивку. Подделку. Он украл у нее свободу, достоинство, тело. Он надругался над ее волей и доверием к памяти мужа. Он воспользовался ее беспомощностью, ее незнанием, ее доверием к памяти Гаспара. Он превратил ее в свою игрушку, в вещь, насилуя не только физически, но и юридически. Все это время она была свободной, богатой женщиной, а он удерживал ее силой и ложью, попирая ее права, готовясь сделать своей законной пленницей навсегда.

Горечь, ярость, дикое, неконтролируемое чувство глубочайшего предательства и осквернения поднялись в ней волной, выше страха, выше стыда, выше отчаяния. Физическая боль внезапно отступила перед всепоглощающей волной гнева. Она вскрикнула – негромко, хрипло, как зверь, которому нанесли смертельную рану. Бумага смялась в ее сжимающемся кулаке. Она рванулась к двери. Истерика, дикий, разрушительный вопль несправедливости рвался из ее груди. Она хотела ворваться к нему, бросить этот лист ему в лицо, кричать, царапаться, рвать на части!

Рука уже тянулась к скобе... И вдруг остановилась.

Она замерла на пороге своей комнаты, дыша тяжело, как загнанная лань, но в глазах уже не было безумия отчаяния. Сжатый кулак с драгоценной бумагой прижат к груди. Глаза, еще секунду назад полные безумной ярости, начали менять выражение. Ярость не ушла. Она кристаллизовалась. Превращалась во что-то твердое, холодное, смертоносное. Слезы высыхали, оставляя на щеках лишь солевые дорожки. Дрожь в теле стихала, сменяясь леденящей, железной собранностью. Боль в теле стала острой, четкой точкой опоры в этом новом, ясном мире мести.

Она подошла к зеркалу. Отражение было страшным: бледное лицо, как полотно смерти, огромные синяки под глазами – темные озера страдания, ссадина у рта, кровавая точка на разбитой розе. Следы мочалки, натертой до красноты кожи на шее и плечах, сливались с багровыми отпечатками его пальцев, создавая ужасающую карту насилия. Каждый синяк, каждая царапина кричали о вчерашнем кошмаре. Дрожь, мелкая, предательская, пробежала по ее рукам. Жертва. Вот кто смотрит на меня.

Но в этих глазах, таких же темных, как у Лии, горел уже не только страх или пустота. Там клокотал вулкан, сдерживаемый ледяной волей. И это было не отражение Елены де Вольтер в его чистом, сломленном виде. Это было нечто большее.

«Я – Лия Флёр. Я умерла от разрыва сердца, но не от насилия. Я не сломалась тогда, не сломлюсь и сейчас».

Она впилась взглядом в свои глаза в отражении, игнорируя ужас тела. «Это не со мной случилось,» – прошептала она, и голос, сначала дрожащий, набирал силу с каждым словом. «Не со мной. Не со мной! Это сделали телу. Телу Елены!»

Это было не отрицание. Это было разделение. Прием, знакомый ей по учебникам психологии, которые она штудировала в институте. Сознание может отделиться от травмы тела, чтобы сохранить ядро личности. Филипп овладел плотью графини, но он не коснулся души женщины из будущего. Лия осталась неприкосновенной за барьером этого насилия. Ее воля, ее разум, ее ярость – все это было цело, неоскверненно, просто погребено под шоком и болью.

«Он получил доступ к телу,» – продолжала она, глядя в глаза своему отражению, голос теперь звучал четко и холодно, как сталь. «Но не ко мне. Не к тому, кто я есть здесь, внутри. Он думает, что сломал меня? Он сломал только оболочку. И то – временно.»

Она коснулась пальцем ссадины у губ. Боль была острой, реальной. Но теперь она была... информацией. Напоминанием. «Эта боль... этот стыд... это не моя слабость. Это его преступление. Его клеймо. И оно станет его обвинением.»

Воспоминания ворвались снова: его довольное мычание утром, ощущение его руки на бедре – «как на свою вещь», липкий поцелуй. Волна тошноты и унижения накатила с новой силой. Она схватилась за край туалетного столика, костяшки пальцев побелели. «Не сейчас. Не сейчас».

Она глубоко вдохнула, отгоняя тошноту и унижение. Ей нужно было понять его. Не как жертва, а как... специалист. В памяти, как вспышка всплыло воспоминание. Лекция по психологии насилия. Профили агрессоров. «Некоторые... получают удовольствие не только от акта, но и от последующего страха, слома, покорности жертвы. Видеть ее униженной, запуганной – это продлевает их власть, их триумф.»

Прозрение. Острое, как бритва.

Филипп. Ему нравится видеть ее загнанной, сломленной, покорной. Его «будущая жена» – это трофей, вещь, лишенная воли. Его возбуждает ее страх, ее стыд, ее ощущение себя грязной и бесправной. «Это его топливо. Его власть».

В глазах отражения вспыхнул холодный, расчетливый огонь. Ярость кристаллизовалась в алмазную твердость.

«Хочешь покорную жену, Филипп?» – ее губы искривились в подобие улыбки, лишенной всякого тепла, лишь ледяная усмешка Мести. «Хорошо. Будет тебе покорная жена.»

Правосудие.

Слова завещания горели у нее в мозгу. «Полная хозяйка». «Свободна». «Без опеки». У нее был документ. Законный документ. Самый главный документ в ее жизни. У Филиппа была сила, власть, наглость. Но у нее теперь был ЗАКОН. И этот закон был на ее стороне. Безоговорочно.

Мысль пронзила сознание, холодная и острая, как кинжал: «Правосудие придет с Бернаром. Но пока он едет... пока этот зверь считает меня сломленной игрушкой... Я могу начать свою расплату. Своими руками».

Волна ледяной, расчетливой ярости накрыла остатки истерики. Физическая боль, стыд, отвращение – все это сжалось в плотный шар ненависти, который стал топливом. Она была Лией Флёр, пережившей предательство и смерть. Она была Еленой де Вольтер, пережившей насилие и ложь. Теперь она была Местью, обернутой в израненную плоть. И Месть умела ждать... и умела притворяться.

Она медленно разжала кулак. Разгладила драгоценный, мятый пергамент. Каждое слово было теперь оружием. Каждая буква – гвоздем в гроб его власти над ней.

«Жизель», – голос ее звучал тихо, но с такой силой стали, что служанка выпрямилась, перестала плакать, впитывая эту новую, страшную твердость. – «Помоги мне одеться. Во все черное. Самое строгое. И надо послать за месье Бернаром. Скажи ему...» – Елена сделала паузу, ее губы тронула тонкая, ледяная черта, не имеющая ничего общего с улыбкой. – «...скажи ему, что графиня де Вольтер требует его присутствия. Немедленно. По очень важному делу. Делу о подлоге и узурпации власти. Делу о краже свободы.

Она медленно провела рукой по лицу, как бы стирая остатки слабости. «Жертва была вчера. Сегодня... сегодня я оружие. Оружие, обернутое в израненную плоть Елены, с душой Лии, знающей психологию твоего гнилого нутра, и с Законом в руке.»

Она в последний раз взглянула в зеркало. Отражение все еще было изувеченным. Но теперь это был не конец. Это было начало. Начало конца Филиппа де Вольтера. Лия знала: путь к настоящему исцелению будет долгим, потребует времени и, возможно, помощи. Но прямо сейчас, чтобы выжить и победить, ей нужен был этот щит, этот меч из ярости и этот доспех из притворства. Ее свобода начиналась не с забытья, а с беспощадного возмездия. И первым шагом была идеальная ложь.