Текст книги ""Фантастика 2026-133". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Helena Reuelly

Глава 27

Глава 27. Звон Разбитого Обмана

Три дня. Три коротких, стремительных, как падающая звезда, дня. Они пронеслись в вихре мерзкого ожидания и тихой, сжирающей изнутри паники. Швеи, бледные от недосыпа, с красными от напряжения глазами, доделывали свое чудо – платье, которое должно было стать саваном свободы. Каждый стежок, каждая булавка казались Елене последним гвоздем в крышку ее гроба.

Она двигалась как автомат. Ела, что подавали. Отвечала на вопросы Анжелики и Филиппа их же слащавым тоном влюбленной дурочки. Но внутри все сжалось в ледяной, трепещущий комок страха. Каждый взгляд Филиппа, полный скрытой гадливости и торжества, каждый сладкий яд в голосе Анжелики – «Не волнуйся, дитя, все будет прекрасно!» – отзывались новой волной тошноты.

Филипп и Анжелика списывали ее бледность, тень под глазами, нервные движения пальцев на «естественное волнение сумасшедшей невесты». Они переглядывались, когда думали, что она не видит, и в их глазах читалось презрительное удовольствие. «Дурочка, не знает, что ей уготовано». Их вежливость была гладкой, как лезвие ножа, готового вонзиться ей в спину после произнесения роковых слов в церкви.

Время сжималось, как удавка. Свадьба. Сегодня.

Утро началось кошмаром. Швеи дрожащими руками помогали натянуть на нее тяжелый, ослепительно белый шелк, расшитый серебряными нитями. Платье было прекрасно и ужасно одновременно. Оно стягивало грудь, тяжелый шлейф волочился по полу, как кандальная цепь.

Елена вскрикнула, как только ткань коснулась кожи.

«Колючее! Оно колется! Как крапива!» – заныла она, беспомощно дергая руками и стараясь отодвинуться от швей. – «Снимите! Снимите немедленно! Оно меня режет!» Она начала тереть руки, изображая страдания, хотя шелк был гладким, как вода. Одна из швей чуть не заплакала от напряжения. Анжелика, наблюдавшая за процессом, сжала губы в тонкую ниточку.

«Это просто твое волнение, милая,» – произнесла она сладким, как патока, голосом. – «Шелк самый нежный. Ничего не колется. Продолжайте, девочки».

Елена почувствовала, как ледяная ярость подкатывает к горлу. «Нет? Тогда вот тебе!»Она сумела зацепиться шлейфом за ножку туалетного столика и рванулась вперед. Раздался неприятный звук рвущегося шва. «Ой! Помогите! Платье испорчено, как теперь замуж выходить? Все пропало!» – запричитала она. Филипп, стоявший в дверях и наблюдавший за этим фарсом, глухо застонал и отвернулся к окну, его плечи напряглись от сдерживаемой ярости. Анжелика бросила на него предупреждающий взгляд. «Ерунда, милая, маленький шовчик. Починим за минуту. Филипп, дорогой, не нервничай, выйди, подыши воздухом».

Елена смотрела в зеркало на призрак невесты с огромными, темными, полными немого ужаса глазами. Бернара не было.

Парикмахер укладывал ее темные волосы, вплетая жемчужные нити. Каждое прикосновение щипцов, каждое вплетенное зерно жемчуга было как удар молотка по гвоздю. Руки девушки дрожали. Бернара не было. Страх сжимал горло, подкатывал комом. Тошнота.

Елена решила сделать процесс невыносимым. При первом же касании теплых щипцов к волосам она взвизгнула:

«Ай! Горячо! Ты меня жжешь!» – и резко дернула головой, чуть не вырвав щипцы из рук парикмахерши. Та ахнула и отпрянула.

«Простите, Ваше Сиятельство, я... я только прикоснулась...» – залепетала она.

«Кусается!» – завопила Елена, когда парикмахерша попыталась снова поднести щипцы. – «Оно кусается, как змея! Убери эту гадость!» Она замахала руками перед лицом, отгоняя невидимых змей. Филипп, вернувшийся в комнату, замер в дверях, его лицо стало каменным. Анжелика быстро подошла и нарочито нежно взяла Елену за руки.

«Тише, дитя моё, тише», – заворковала она. – «Никаких змей. Это просто щипцы. Видишь?» Она показала на инструмент. «Прекрасная парикмахерша сделает тебе самую красивую прическу. Ты же хочешь быть красивой для Филиппа?»

Мысль о том, чтобы быть «красивой» для этого монстра, вызвала новый приступ тошноты. «Хорошо, мадам, играем дальше».

Елена замерла, делая вид, что успокаивается. Парикмахерша робко продолжила. Прошла еще минута. Бернара не было. Страх, липкий и холодный, снова сжал горло Елены. Еще одна бусинка... еще одна... Каждая секунда – шаг к пропасти. Но как только та аккуратно вплела первую жемчужную нить и закрепила шпилькой, Елена снова вскрикнула: «Больно! Эти камушки впиваются в голову!» – и резко дернула головой, срывая нить и рассыпая жемчуг по полу. Парикмахерша в ужасе схватилась за щеки. Филипп ударил кулаком о косяк двери.

«Черт возьми! Сколько можно терпеть эту...» – начал он, но Анжелика перебила его ледяным тоном:

«Филипп! Выйди! Сейчас же! Или я сама тебя выведу!» Она указала на дверь. Филипп бросил на Елену взгляд, полный такой ненависти, что она внутренне съежилась, но внешне лишь закусила губу, делая вид, что вот-вот расплачется. Он резко развернулся и вышел, хлопнув дверью. «Продолжайте», – тихо, но властно сказала Анжелика парикмахерше. – «Просто пришейте жемчуг покрепче. И побыстрее».

И вот она спускалась по лестнице. Белое видение обреченности. Внизу ждал Филипп. Он был ослепителен в темно-синем бархатном камзоле, шитом серебром. Высокий, статный, черты лица безупречны. Красивый дьявол у подножия ее Голгофы. Он улыбнулся ей – улыбкой победителя, хищника, наконец получившего свою добычу. В его глазах не было ни капли любви, только холодное обладание. Елену передернуло. Она едва подавила рвотный спазм.

«Моя прекрасная невеста», – произнес он, протягивая руку. Голос звучал сладко, как сироп, и фальшиво, как треснувший колокол.

Елена положила свою ледяную ладонь на его. Прикосновение его кожи вызвало спазм отвращения, который она подавила. Она заставила губы растянуться в жалкую пародию на улыбку, но вместо того, чтобы идти к карете, она вдруг остановилась как вкопанная, уставившись на пышный букет белых роз, который Жизель поспешно подала ей в руки.

«Паук!» – завопила Елена истошным, пронзительным голосом, швырнув букет на мраморный пол. Лепестки роз разлетелись, как брызги крови. – «Огромный, черный паук! Он ползет по цветам! Убейте его! Убейте!» Она забилась в истерике, прижимаясь к Жизель, тыча пальцем в невидимого членистоногого. Филипп побледнел от злости, его рука сжалась в кулак. Он сделал шаг вперед, но Анжелика, стоявшая рядом, резко схватила его за локоть.

«Терпи, сынок,» – прошипела она так тихо, что услышала только Елена. – «Это ненадолго». Анжелика повернулась к Елене с медовой улыбкой: «Никакого паука, милая! Видимость! Просто волнение. Жизель, подбери цветы, быстро!» Лицо Филиппа было багровым, но он молчал, лишь нервно подергивая щекой.

Он повел ее к дверям, к ждавшей карете. Каждый шаг был пыткой. Солнце слепило, но для нее мир погрузился в туман. Звуки приглушились – смешки слуг, цокот копыт, слова Филиппа. Все плыло, как в дурном сне. Единственное, что она ощущала отчетливо – это ледяной страх, сковывающий все тело, и бешено колотящееся сердце, готовое вырваться из груди.

Церковь. Прохладный полумрак, запах ладана и воска. Ряды любопытных гостей – сливки общества, приглашенные поглядеть на счастливый союз... или на публичную казнь? Елену подвели к алтарю. Филипп стоял рядом, излучая самоуверенность. Она чувствовала его тепло, его запах – и это было невыносимо. Она сделала шаг, и ее длинная, как проклятие, фата зацепилась за резную ножку скамьи первого ряда. Раздался резкий звук рвущейся ткани.

«Ой!» – простонала Елена с преувеличенным испугом, дергая фату. – «Она меня держит! Не пускает! Это знак! Знак свыше!» Она начала беспорядочно дергать за фату, запутывая ее еще больше, нарочито неуклюже пытаясь освободиться. Священник поморщился. Гости зашептались. Филипп фыркнул и с силой рванул фату, оторвав кусок кружева. «Успокойся, дура!» – прошипел он ей в ухо, улыбаясь гостям. – «Стой смирно!» Анжелика бросила на него предостерегающий взгляд.

Священник начал говорить. Его голос гудел, как шмель в стеклянной банке. Слова о любви, верности, божьем благословении казались чудовищным кощунством. Елена не слышала смысла, только гул в ушах и стук собственного сердца. «Конец. Это конец. Жизнь закончилась, еще толком и не начавшись. Лео...»

Священник сделал паузу, окинув взглядом зал. Его голос прозвучал громко и четко:

«Если кто-либо из присутствующих знает причину, по которой эти двое не могут быть соединены узами святого брака, пусть скажет сейчас или хранит молчание вечно. Время говорить сейчас».

Гробовая тишина повисла под сводами. Секунда. Две. Лишь тиканье старых часов на хорах отсчитывало последние мгновения ее свободы. Бернара не было! Елена почувствовала, как подкашиваются ноги. Страх парализовал. «Надо задержать! Хоть на секунду! Любой ценой!» Ее рука судорожно дернулась и смахнула маленький флакон со святой водой, стоявший на краю аналоя. Стекло звонко разбилось о каменный пол, фиолетовая жидкость растеклась лужей.

«Ой-ой-ой!» – залепетала она, притворно пугаясь звука. – «Разбилось! Плохая примета! Очень плохая! Я не хочу! Не хочу выходить сегодня замуж! Сегодня Меркурий не в том ретрограде! Давайте перенесем свадьбу.» Она замахала руками перед лицом Филиппа, как будто отгоняя мух. В церкви воцарилась шокированная тишина. Филипп задрожал от бешенства. Его рука инстинктивно потянулась к ней, но Анжелика, сидевшая в первом ряду, резко встала и бросила ему истеричный, но полный запрета шепот: «Филипп! НЕ СМЕЙ! Терпи! Еще минута! Ради всего святого, терпи!» Лицо Филиппа стало пурпурным, жилки на висках надулись. Он стиснул зубы так, что казалось, они вот-вот треснут. Священник потрясенно смотрел на лужу и на «невесту».

Тишина.

Гробовая, давящая тишина. Тиканье часов на хорах звучало как удары молота. Елена закрыла глаза. Вот он. Предел. Край пропасти. Ее пальцы в перчатках впились в ладонь до боли. Страх достиг апогея, парализовав все. «Господи...»

Священник глубоко вдохнул, готовясь произнести следующие, роковые слова, которые навсегда отдадут ее во власть Филиппа. Он открыл рот...

СКРИП!

Тяжелая дверь церкви с шумом распахнулась. Свет уличного дня ворвался в сумрак храма. На пороге, тяжело дыша, стоял человек, заслоняя собой светящийся прямоугольник входа.

«Остановите церемонию!» – его голос, хриплый от спешки, но полный неоспоримой власти, гулко разнесся под сводами.

Филипп резко обернулся, лицо его исказила ярость. Анжелика в первом ряду вскочила, бледная как полотно.

«Продолжайте, святой отец!» – рявкнул Филипп, пытаясь перекрыть голос пришедшего. – «Это сумасшедший! Не обращайте внимания!»

Священник, ошеломленный, поднял руку, останавливая Филиппа. Он пристально посмотрел на человека в дверях.

«Почему я должен остановить таинство брака? Кто вы, сударь, и что дает вам право прерывать священный обряд?»

Человек шагнул вперед, в свет, падающий из окон. Рядом с ним, твердый и непоколебимый, стоял Бернар. Его лицо было каменным, но в глазах горел триумф. Человек с Бернаром выпрямился.

«Я – месье Лебрен, нотариус покойного графа Гаспара де Вольтера!» – его голос, привычный к оглашению важных бумаг, заполнил все пространство церкви. – «И я здесь, чтобы предотвратить чудовищное преступление и величайшую несправедливость!»

В зале пронесся шепот. Лебрен указал пальцем на Филиппа и Анжелику, сидевшую теперь, как вкопанная, с лицом, лишенным кровинки.

«Эти люди! Граф Филипп де Вольтер и его мать, Анжелика де Вольтер! Они подменили настоящее завещание графа Гаспара! Они обманом заманили графиню Елену в свои сети, чтобы лишить ее законного состояния, оставленного ей любящим мужем! Они планировали после этой лживой свадьбы отправить ее в монастырь Святой Клары, где уже содержится по их милости бывшая жена графа Филиппа, Клеманс де Вольтер! Все это – гнусный, расчетливый обман ради наживы!»

Шепот превратился в гул. Гости переглядывались в шоке, в ужасе. Анжелика закачалась, схватившись за сердце.

«Это бред! Чистейший бред!» – завопил Филипп, но в его голосе слышалась паника. Он схватил Елену за руку, пытаясь притянуть к себе, его пальцы впились ей в кожу сквозь перчатку. – «Не слушайте его! Елена, скажи им! Скажи, как мы любим друг друга! Клеманс просто спятила, ее словам верить нельзя! Она опасна!»

Елена рванула руку, освобождаясь от его мерзкой хватки. Она отшатнулась от него, как от прокаженного. И в этот момент из-за колонны вышла еще одна фигура. Высокая, худая, в простом темном платье, но с гордо поднятой головой. Клеманс.

«Я спятила, Филипп?» – ее голос, тихий, но пронзительный, как лезвие бритвы, разрезал гул. В ее глазах горели годы унижений, предательства и несправедливого заточения. «Я спятила от того, что ты, алчный и бессердечный, бросил меня в монастырь, чтобы освободить место для более выгодной партии? Чтобы украсть состояние у вдовы собственного брата? О да, я спятила от твоей «любви»!»

Все взгляды устремились на Елену. Церковь замерла. Филипп пытался что-то крикнуть, но слова застряли у него в горле. Он протянул к ней руку – жест отчаяния и последней попытки манипуляции.

Елена медленно подняла голову. Она смотрела на Филиппа. В ее глазах не было ни безумия, ни покорности, ни страха. Там была ненависть. Чистая, ледяная, копившаяся месяцами. Она сбросила маску. Навсегда.

«Я тебя люблю?» – ее голос прозвучал тихо, но его услышали все. Он был как удар хлыста. Она усмехнулась – коротко, горько, страшно. – «Я тебя НЕНАВИЖУ, Филипп де Вольтер. Ненавижу каждую клеточку твоего подлого, вороватого существа!»

И, прежде чем кто-либо успел опомниться, она рванулась с места. Не к выходу. К Бернару. К спасению. К человеку, который не опоздал. Белое платье, символ лживого обета, взметнулось вокруг нее, как крылья испуганной птицы. Она влетела в крепкие, надежные объятия Бернара, спрятав лицо у него на груди. Спасена. Бернар обнял ее, защищая своим телом от шока, от злобы, от всего этого кошмара. Его голос, твердый и спокойный, прозвучал над ее головой:

«Все кончено, Ваше Сиятельство. Вы свободны».

Под сводами церкви воцарился хаос. Крики, возмущение гостей, вопли Анжелики, гневный рев Филиппа, пытавшегося прорваться к ним, но остановленного внезапно сгрудившимися мужчинами из числа гостей, возмущенных услышанным. Священник стоял у алтаря, потрясенно крестясь. Клеманс смотрела на Филиппа с ледяным торжеством.

Елена не видела и не слышала ничего этого. Она дрожала, прижавшись к Бернару, но это была дрожь не страха, а невероятного, оглушающего облегчения. Ледяная крепость рухнула. Не под натиском врага. Она растворилась в слезах свободы. Бернар пришел. Он успел. Правда восторжествовала. Ад закончился.

–

Дорогие читатели! Я глубоко осознаю, что травма, подобная пережитой Еленой, оставляет тяжелые шрамы, и в реальности исцеление требует долгого времени, поддержки и профессиональной помощи. Однако наш роман – прежде всего история о силе духа, возрождении и исцеляющей силе новой любви. Поэтому путь героини к свету будет более стремительным, чем это возможно в действительности. Позвольте мне этой жанровой условностью подарить вам веру в то, что даже после самых темных ночей способна взойти заря новой жизни и чистой любви.

Глава 28

Глава 28. Чай Свободы и Дорога в Париж

Церковный хаос сменился холодной, методичной машиной правосудия. Прибыли полицейские – не театральные стражи порядка, а суровые, опытные чины в мундирах XVIII века, пахнущие конской сбруей и прагматичной жестокостью эпохи. Запах ладана смешался с запахом официальных бумаг и пота допросов.

Разбирательство было долгим, утомительным, как вытягивание занозы. Допросы свидетелей, сличение показаний, изучение представленных Бернаром и Лебреном документов – настоящего завещания Гаспара и экспертного заключения о подлоге. Ярче всех горели факелы показаний Елены и Клеманс. Они сидели рядом – бывшие враги, ныне союзницы по несчастью, скрепленные ненавистью к одному человеку.

Елена, уже переодетая в простое, но достойное платье (белое свадебное было сброшено как оковы), говорила четко, холодно, с ледяной ясностью. Она описывала домогательства Филиппа, психологический пресс Анжелики, подмену завещания, их планы о монастыре. Ее слова были отточенными кинжалами.

Клеманс, все еще бледная, с тенью монастырского затворничества в глазах, но с неожиданной твердостью в голосе, дополнила картину. Она рассказала, как Филипп, женившись на ней ради ее немалого приданого, методично сводил ее с ума в глазах общества – изоляцией, моральным и физическим насилием, мелкими унижениями. Как врачи, подкупленные Анжеликой, признали ее «нестабильной» после попытки отравить Елену – попытки, спровоцированной годами ревности и отчаяния. Как ее состояние плавно перетекло в руки Филиппа под благовидным предлогом «опеки». И как та же участь ждала Елену.

«Он хотел повторить схему», – закончила Клеманс, глядя прямо на следователя. Ее голос дрожал, но не от страха, а от давней, копившейся ярости. – «Только Елена оказалась… умнее. И смелее».

Анжелика сидела, как изваяние, ее надменность сменилась каменной маской. Филипп бушевал, отрицал все, пытался очернить Елену, называя ее «спятившей истеричкой», но его слова тонули в море фактов и свидетельских показаний. Жизель тихо подтвердила наблюдения за здоровьем Елены и давлением на нее. Даже некоторые слуги, ранее боявшиеся, нашли в себе смелость шепнуть правду об атмосфере в доме.

Выводы полиции были сухими и неумолимыми: «Достаточные основания для передачи дела в суд». Имущество Клеманс подлежало возвращению. Елену признавали свободной от каких-либо обязательств перед Филиппом де Вольтером и его матерью. Анжелику и Филиппа под конвоем увели – его в камеру предварительного заключения, ее – под домашний арест в ожидании суда.

В опустевшей, но уже дышащей свободой гостиной замка де Вольтер сидели две женщины. На столе дымился чайник – крепкий, душистый чай, который Жизель налила в тонкие фарфоровые чашки с таким благоговением, будто это была амброзия. Елена и Клеманс. Бывшая графиня и бывшая узница монастыря.

Они молча пили чай. Горячая жидкость обжигала губы, но это было приятное, живое ощущение. Первый глоток свободы после долгой засухи страха и лжи. Тишина была не неловкой, а общей, наполненной пережитым кошмаром и невероятным облегчением.

«Куда теперь?» – наконец спросила Елена, глядя на Клеманс поверх чашки. Ее голос был спокоен, устал, но в нем не было прежней ледяной брони.

Клеманс горько усмехнулась. Она отставила чашку, ее пальцы нервно перебирали складки простого платья.

«Куда?» – повторила она. – «Не знаю. Честно. Мои родители… они готовили меня только к одному – быть женой. Украшением салона, хозяйкой поместья, матерью наследников. Я умею вышивать, вести счеты, принимать гостей. Но быть… просто собой? Свободной?» – Она пожала плечами, и в этом жесте была вся трагедия женщины ее времени. – «У меня нет состояния, Елена. То, что вернут… это лишь часть. И нет дома. Тот дом, где я выросла… давно продан или заложен. Я – никто. И нигде».

Лия, скрытая в Елене, сжала сердце. Она не знала, как жила настоящая Елена до своего прихода. Была ли она счастлива с Гаспаром? Страдала ли? Но это уже не имело значения. Теперь она – Елена де Вольтер. И эта жизнь, со всеми ее шрамами и свободой, принадлежала ей. Вся – впереди.

«Поедем со мной», – сказала Елена просто, без пафоса. – «В Париж. В мой дом. Тот, что оставил мне Гаспар».

Клеманс резко подняла на нее глаза. В них мелькнуло недоверие, страх, а потом – горькая ирония.

«С тобой? Ты уверена?» – Она наклонилась чуть вперед. – «А вдруг я… все же попытаюсь тебя отравить? Старые привычки, знаешь ли…» – Попытка шутки звучала хрипло, но в ней была капля старой Клеманс, той, что могла быть язвительной и сильной.

Елена рассмеялась. Настоящим, чистым смехом, который давно не звучал в этих стенах. Звук был таким неожиданным и искренним, что Клеманс сначала вздрогнула, а потом… тоже тихо засмеялась. Сначала неуверенно, потом все громче. Это был смех сквозь слезы, сквозь боль, сквозь года унижений – смех освобождения и нелепости ситуации.

«О, Клеманс!» – выдохнула Елена, утирая слезинку. – «Если ты попробуешь, у меня есть целая команда спасения!» – Она кивнула в сторону дверного проема, где маячила тень Жизель, и в сторону кухни, где, наверное, хлопотала Мари. – «Бернар сторожит документы, Мари дегустирует чай, хотя она больше не будет этого делать! Не должен ребенок этим заниматься. А Жизель… Жизель просто излучает добро. Мы тебя окружим добром!»

Девушки снова рассмеялись. На этот раз смех был легче, свободнее. В нем была не только горечь прошлого, но и робкая надежда на будущее.

Клеманс откинулась на спинку стула, смотря на Елену. В ее глазах было что-то новое – уважение? Признательность?

«Ты… невероятная, Елена», – сказала она тихо. – «После всего, что я…» – Она запнулась. – «Спасибо. И… прости. За все. Я была слепа и жестока».

Елена протянула руку через стол. Клеманс после мгновения колебания взяла ее. Руки были холодные, но крепкое рукопожатие скрепило негласный договор.

«Прошлое – прошло», – сказала Елена твердо. – «Теперь – вперед. В Париж».

Вещей брать было нечего. Ничего из этого дома, пропитанного ложью, насилием и алчностью, им не было нужно. Елена забрала только самое ценное – Жизель и Мари. Девушки уже ждали у кареты, их лица сияли надеждой и преданностью. Клеманс, с помощью одной из горничных, симпатизировавшей ей, сумела отыскать свои личные украшения – не фамильные драгоценности Вольтеров, а те, что были подарены ей родителями или куплены до замужества. Они почему-то уже пылились в шкатулке Анжелики. Клеманс взяла их без тени сомнения.

Карета, уже поданная Бернаром (он казался невозмутимым, но в глазах светилось глубокое удовлетворение), стояла у подъезда. Не та помпезная свадебная карета, а простая, крепкая дорожная карета Елены.

Они сели внутрь: Елена, Клеманс. На козлах – Бернар. Рядом с кучером – место для Жизель. Мари устроилась на откидной скамеечке внутри. Дверцы захлопнулись.

Бернар скомандовал. Карета тронулась, увозя их прочь от мрачных стен замка де Вольтер, прочь от кошмара, прочь в новую жизнь.

Елена взглянула на Клеманс. Та смотрела в окно на удаляющийся замок. На ее лице не было ни сожаления, ни радости. Было спокойствие. И усталость. И – надежда.

«Навстречу приключениям?» – тихо спросила Елена, накрыв руку Клеманс своей.

Клеманс повернула к ней лицо. В уголках ее губ дрогнул слабый, но настоящий намек на улыбку.

«Навстречу приключениям», – подтвердила она. – «И дай Бог, чтобы они были… спокойнее. Или хотя бы – честнее».

Карета катила по дороге, увозя их в неизвестность Парижа, в новую главу, где две сломленные, но не сломленные женщины могли начать все заново. С командой спасения за спиной и свободой – впереди.