Текст книги ""Фантастика 2026-133". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Helena Reuelly

– Она мастер в этом, – хрипло усмехнулся Дмитрий. – Но сегодня… сегодня это был не просто упрёк. Это было предупреждение. О том, что их терпение на исходе. Что если я не… «стабилизирую ситуацию» с болезнью и с Кассием, они найдут способ сделать это без меня. – Он резко обернулся к ней. В его глазах, тёмных и бездонных, бушевала знакомая ей буря – ярость, смешанная с тяжёлым, гнетущим пониманием. – Она говорит о «необходимых мерах». Я знаю, что это значит. Ричард был мастером «необходимых мер».

Имя повисло в воздухе, отбрасывая ледяную тень. Ричард Безупречный. Архитектор их прежнего ада.

Лидия не отступила. Она встретила его взгляд, и в её собственных глазах не было страха, только та же сталь, что ковалась в огне их общего прошлого.

– Ты не Ричард. И этот город – уже не его город. Мы вырвали ему сердце. Помнишь?

Он вздохнул, и в этом вздохе будто треснула его броня. Плечи чуть ссутулились под невидимой тяжестью.

– Иногда мне кажется, мы вырвали одно сердце, чтобы на его месте выросла дюжина других, более голодных, – прошептал он. Его взгляд упал на её живот, и в нём мелькнуло что-то беззащитное и острое – не герцог, не Смотритель, а просто муж, охваченный ужасом за свою семью. И они смотрят сюда, Лида. Все они. Лилит, Кассий, тени в болотах… Ворг. Все смотрят сюда.

Вот тогда она коснулась его. Нежно ладонью положила на его кулак у камина. Его кожа была холодной.

– Пусть смотрят, – сказала девушка, и голос её был тихим, но в нём звучала непоколебимая уверенность, та самая, что рождалась на стыке её воли и того тёплого, нового гула внутри.

– Мы не пешки в их старой игре, Дмитрий. Правила пишем мы. Ты, я, и наше будущее. – Она сделала паузу, заставив его встретить свой взгляд. – Твоя тётя цепляются за прошлое, потому что боятся будущего, в котором у них нет власти. Мы же должны его построить. Не для них. Для него.

Она взяла его руку и медленно, не отрывая взгляда, приложила её ладонью к своему животу. Через тонкую ткань ночной сорочки он почувствовал не только округлость, но и лёгкое, уверенное движение внутри.

Дмитрий замер. Его дыхание перехватило. Весь его напряжённый гнев, вся усталость, весь ледяной страх перед будущим будто столкнулись с этой простой, живой реальностью. Он не просто почувствовал шевеление. Он почувствовал ответ. Немагический, не связанный с «сгустком» – чисто физическое, человеческое доказательство жизни, которая продолжалась, несмотря ни на что.

– Я не могу… я не позволю им прикоснуться к этому, – его голос сорвался, став хриплым шёпотом, полным обречённой решимости. – Ни к тебе. Ни к нему.

– Значит, мы будем драться, – также тихо ответила Лидия, её пальцы вплелись в его тёмные волосы. – Не как они – кинжалами в спину и древними ритуалами. Мы будем драться, строя мир, в котором их тени не смогут укорениться. День за днём. Кирпич за кирпичом.

Это был их договор. Не письменный, не скреплённый кровью предков. Молчаливый, скреплённый общим горем, выстраданным доверием и теперь – этой хрупкой, растущей жизнью между ними. В его объятиях она чувствовала не только силу воина, но и дрожь человека, дошедшего до края. И в этом была их странная, незыблемая правда. Он был её стеной, но и она была его фундаментом. Когда его уверенность давала трещину, то её воля становилась стальной прокладкой, не дававшей разойтись.

Он, наконец, оторвался, взглянув на неё. В его глазах ещё стояла тень визита к тёткам, но теперь её теснило что-то иное. Более ясное. Более опасное.

– Завтра, – сказал он, и его голос вновь приобрёл привычную, твёрдую огранку, – я встречусь с Кассием. Не на Совете. С глазу на глаз.

– Это ловушка.

– Возможно. Но иногда, чтобы обезвредить капкан, нужно наступить на его спусковой механизм. Только так ты видишь, откуда бьют зубья. – Он погладил её живот последним, прощальным жестом, полным невысказанной нежности. – А ты будешь в безопасности. Здесь. С Игорем и людьми, которым я доверяю больше, чем родне.

Они не спорили. Это был не приказ, а часть их общей стратегии – разделение ролей, доверие к действиям друг друга. Она кивнула.

Когда они легли, тьма комнаты уже не казалась такой враждебной. Она была их тьмой, которую они делили. Дмитрий лежал на спине, глядя в потолок, рука его под одеялом нашла её руку и сомкнула в крепком, немом пожатии. Это было их «спокойной ночи», их «я здесь», их «мы справимся».

И в этой тишине, под мерный звук их дыхания, Лидия чувствовала, как её собственный, внутренний «сгусток» – этот шрам-страж – тихо резонирует не с внешней угрозой, а с напряжённой, яростной силой человека рядом. Это был немагический симбиоз. Это было совпадение частот двух воль, закалённых в одном огне и решивших любой ценой защитить то немногое, что они смогли создать на пепелище.

ГЛАВА 8: ВОРОН

Утро ворвалось в спальню не солнечным светом, а серой, давящей мглой, что сочилась сквозь тяжёлые портьеры. Дмитрий открыл глаза и несколько секунд лежал неподвижно, вглядываясь в резную лепнину потолка и прислушиваясь к ровному дыханию Лидии рядом. Ночной разговор, её рука на его лице, обещание драться – всё это было якорем, удерживающим Дмитрия на краю пропасти. Но с рассветом вернулось иное – тягучее, липкое чувство ответственности, которое он так и не смог сбросить после визита к тёткам.

«Смотритель». Это слово всплыло в сознании само, без приглашения. Так, его называли с детства – наследник древней должности, хранитель границ между миром людей и тем, что дышало в болотах. Тогда это казалось красивой легендой, ритуалом, частью фамильного мифа. Но после Чёрного Озера, после всего, что они узнали о Первом Договоре, значение этого слова изменилось.

Он тихо, стараясь не разбудить Лидию, приподнялся на локте и посмотрел на свои руки. На едва заметные перепонки между пальцев – наследие крови, знак того, что его род когда-то заключил сделку с глубиной. Быть Смотрителем – значит, непросто носить титул. Это значит чувствовать. Всегда. Тот самый внутренний гул, связь с системой, которую он, как ему казалось, разорвал ценой собственной крови в подземелье у Чёрного Озера. Но гул не исчез. Он изменился. Стал тише, но проникновеннее. Как далёкий, низкий звук колокола под водой, который слышишь не ушами, а костями.

Он думал, что, уничтожив Сердце системы, освободился. Оказалось, что долг крови так просто не списать. Сонмы, Древние, эти сущности из болот – они не умерли. Они ушли глубже, затаились, стали ждать. А он, Дмитрий Бродский, последний из рода, кто ещё помнил старые обряды, остался для них не врагом, а мостиком. Единственной нитью, связывающей их с миром живых. И теперь эта нить вибрировала, натягивалась, передавая ему ни слова – ощущения. Голод. Терпение. И внимание, прикованное к чему-то новому и яркому, что появилось в его доме.

Дмитрий перевёл взгляд на спящую Лидию. На округлость её живота под одеялом. И внутренний гул, этот проклятый дар предков, отозвался не болью – тревожным, звенящим предчувствием. Они смотрели туда. Все они. Голодные, древние, бесконечно терпеливые. Смотрели на новую жизнь, которая не была частью их договора, но пахла так же сладко, как та, что когда-то была принесена им в жертву.

Он закрыл глаза, пытаясь отгородиться, но знание уже проросло в нём, как холодный корень: Смотритель – это не страж. Это привратник. И врата, которые он должен был охранять, теперь открываются с другой стороны.

Резкий, леденящий душу крик служанки расколол утреннюю тишину.

***

Дмитрий, уже одетый к предстоящему дню, выбежал на звон притихших голосов и замерших у дверей слуг. На отполированном до блеска каменном пороге, неестественно выгнув шею, лежал мёртвый ворон. Это была не просто мёртвая птица. Она казалась высохшей, мумифицированной, будто вся жизненная сила была из неё выкачана за один миг. Но самое ужасное открывалось, когда Дмитрий, наклонившись, разглядел её повнимательнее. Из-под тонкой плёнки на месте глаза, сквозь полураскрытый клюв и даже сквозь истончившуюся кожу на грудине проступал мерцающий, чешуйчатый узор. Signum Stabilitatis. Светился изнутри тушки тусклым, болезненным светом, словно кто-то вживил его прямо в плоть.

Воздух вокруг птицы был холодным и неподвижным, и от неё тянуло слабым, но узнаваемым запахом – запахом старой пыли, влажного камня и бездонной, удушающей печали. Тем самым запахом, что преследовал Лидию в её кошмарах.

– Никому не трогать! – его голос прозвучал резко, заставляя слуг отпрянуть. – Позовите главного управителя.

Он стоял, глядя на птицу, и чувствовал, как по спине ползёт ледяной червь предчувствия. Это было не предупреждение. Это была насмешка. Демонстрация силы. Знак, что барьеры, защищавшие его дом, ничего не стоят. Внутренний гул, его про́клятый дар Смотрителя, отозвался глухой вибрацией – оно было рядом. То, что выпило эту птицу, стояло сейчас за порогом, за гранью видимого, и улыбалось.

Именно в этот момент к нему подошла Лидия. Её лицо было бледным, но решительным. В руке она сжимала смятый клочок бумаги.

– Я пошлю за Вереей, – тихо сказала она, отвечая на его немой вопрос. – Мы не можем больше действовать в одиночку, Дмитрий. Эта тень... она угрожает...

Она замолчала на мгновение, и Дмитрий увидел, как её рука инстинктивно легла на живот. Жест, ставший уже привычным, но сегодня в нём было нечто иное – не защита, а попытка ощупать невидимую угрозу. Лидия закрыла глаза на секунду, и он понял: она делает то же, что и он – прислушивается к себе. К тому, что осталось от «сгустка».

– Он реагирует, – прошептала она, не открывая глаз. – Не как раньше. Не болью... он сжимается вокруг неё. Как будто... как будто чувствует, что цель не во мне. Что цель...

Она недоговорила. Но Дмитрий понял. Холод, поселившийся в нём утром, пророс ледяными иглами. Его дар Смотрителя, её трансформированный «сгусток» – два разных инструмента, настроенных на одну частоту. И оба сигналили об одном: опасность направлена не на них. На то, что внутри.

– А Верея знает о таких вещах больше нас, – твёрдо закончила Лидия, открывая глаза. В них не было страха – только холодная, просчитанная решимость.

Дмитрий кивнул, сжав её руку. Пальцы Лидии были ледяными.

Не прошло и часа, как в приёмной появилась Верея. Она вошла не через парадный ход, а через потайную дверь из сада, которой пользовалась ещё со времён их тайных встреч. На ней был простой, тёмный дорожный плащ, с капюшоном, откинутым на плечи. Её волосы были слегка растрёпаны ветром, а на туфлях виднелись следы утренней грязи. Она двигалась бесшумно, но энергично, её взгляд, острый и собранный, мгновенно оценил обстановку, скользнув по перепуганным лицам слуг и задержавшись на Дмитрии и Лидии.

– Я получила твоё послание, – тихо сказала она Лидии подходя. – Что случилось?

Её появление было словно глотком свежего, пусть и тревожного, воздуха в этом затхлом от страха доме.

Именно тогда по залу разнёсся новый гул подъехавшей кареты. На этот раз это была карета Бродских. Из экипажа, почти падая, вышла тётка Дмитрия. Лилит, её лицо было искажено таким неприкрытым ужасом, какого он не видел даже в дни падения Старшего Света. Её платье было смято, волосы выбились из строгой причёски. Рядом с ней, пытаясь её поддержать, был граф Степан, и на его обычно невозмутимом лице читалась глубокая тревога.

– Дмитрий! – выдохнула Лилит, хватая его за руки своими ледяными пальцами. Её глаза, огромные и полные паники, впились в него. – В саду… в родовом гнезде… Эту ночь… мы нашли…

– Успокойтесь, тётя, – попытался вмешаться Дмитрий, но она тряхнула головой, не в силах остановиться.

– Ворон! Мёртвый ворон! Наш садовник нашёл его у старого фонтана! Он был… он был высохший, а изнутри… этот ужасный узор! – её голос сорвался на высокой ноте. – Это знак, Дмитрий! Дурное предзнаменование! Такого не было со времён основания рода! В старых хрониках... это всегда к смерти! Это к Лилибет! Она не переживёт этого! Я знаю!

Её тело затряслось от беззвучных рыданий. Граф Степан молча обнял её за плечи. Верея, наблюдая за этой сценой, сделала незаметный шаг вперёд. И тут её взгляд упал на небольшой свёрток в руках Лилит, который та, в своём расстройстве выронила на пол. Из свёртка выкатилась старая, потемневшая от времени серебряная погремушка, простая, без каких-либо украшений или гербов.

– Простите, – тихо сказала Верея, поднимая её. – Вы обронили.

Лилит, увидев погремушку в её руках, издала новый, сдавленный стон

Верея замерла с погремушкой в руке. И вдруг без всякого предупреждения, её охватила волна такой всепоглощающей, чужой тоски, что у неё перехватило дыхание. Это было сильнее, чем в её собственном ритуале – потому что предмет был реальным, заряженным десятилетиями боли. Перед глазами на мгновение проплыло видение: не берег тумана, а детская комната старого образца, и маленький, светловолосый мальчик с невыразимо печальными глазами одиноко сидит на полу. Он тянул руки к кому-то, кого не было рядом, и его тихий, сдавленный плач проникал в самое нутро. И сквозь это воспоминание проступало другое – тяжёлое, безразличное, голодное внимание. Оно было здесь. Оно было в этом металле, в этой памяти.

Она чуть не выронила погремушку отшатнувшись. Её лицо побледнело. Теперь она понимала. Видение в Запретном отделе, ритуал Александра Коробейника, его младший брат Николай, чьё имя было стёрто из всех хроник... Эта вещь была связана с ним. С исходной жертвой. С тем, чьё горе стало семенем, из которого проросло чудовище. И эта жертва, этот мальчик, не ушёл – он ждал. Всё это время ждал.

– Ваша светлость, – её голос дрогнул, она обратилась к Дмитрию, игнорируя остальных. – Мне нужно показать вам кое-что. Сейчас. И Лидии. Это не может ждать.

Дмитрий, всё ещё пытаясь успокоить тётку, кивнул Верее, его взгляд был полон вопросов. Он приказал проводить Лилит и графа в гостевую, пообещав присоединиться к ним, и повёл Верею в свой кабинет, куда вскоре вошла и Лидия.

Когда они остались втроём, Верея, не дожидаясь вопросов, выложила всё, что узнала в Запретном отделе. Она рассказала о «Зеркале» и его чудовищной цене. О своём видении, в котором увидела не только своих предков – Владимира и Анну, – но и предка Дмитрия, того самого надсмотрщика с холодными глазами, который впустил их в Гавань N. Она говорила быстро, страстно, опираясь на записи из дневника Анны и образы, всплывшие в ритуале.

Верея перевела дух, глядя на побледневшие лица Дмитрия и Лидии.

– Анна писала, что, уже обосновавшись в Гавани, она родила второго сына. Назвали Николаем. Он рос хилым, болезненным, всё время тянулся к старшему брату, Александру, словно боялся остаться один. А потом, когда мальчику было около пяти лет… он исчез. Прямо из дома, средь бела дня. Искали все, но – ни следа. Официально так и не нашли. Но Анна… она чувствовала. Она писала в дневнике: «Я знаю, куда он ушёл. Не телом – душой. Его позвали. Те, кто живёт под городом, в болотах. Они забрали его тепло, его свет. А взамен оставили пустоту. И теперь эта пустота ищет, чем заполниться».

Верея сделала паузу, давая словам осесть в тишине кабинета.

– А потом, уже после исчезновения Николя, Анна начала видеть сны. Сны о мальчике, стоящем в тумане и зовущем брата. Сначала она думала, что это её собственная тоска, её вина. Но потом поняла: зов был обращён не к ней. Зов был обращён к живому. К Александру, которого она ещё могла обнимать, слышать его смех, чувствовать его тепло. Николай не желал зла – он просто хотел быть рядом. Вернуться туда, где тепло, где семья, где жизнь. И тогда Владимир, её муж, пошёл к вашему предку, – она кивнула Дмитрию, – и попросил запечатать. Бродские тогда уже владели знаками, узорами, умели ставить границы. Они провели ритуал, чтобы отделить мир живых от мира мёртвых, чтобы Николай не мог дотянуться до брата. Но платой за это стало нечто иное. Что-то, что Анна назвала «пустотой внутри себя». Часть её материнской любви, её тепла... ушла. Навсегда. А Николай остался там, на сером берегу, один. Ждать. Ждать, когда тонкая стена истончится настолько, что он сможет… достучаться до новой жизни. До новой крови.

***

Верея вышла из кабинета, и как только тяжёлая дубовая дверь затворилась за её спиной, позволила себе остановиться. Прислонилась спиной к холодной стене, закрыла глаза и глубоко, судорожно вздохнула. В висках стучало, перед глазами всё ещё стояло то видение: маленький светловолосый мальчик на полу детской, его протянутые руки, его безмолвный плач. И погремушка. Этот холодный кусок металла, впитавший в себя столетие одиночества.

Она сжала в кармане плаща ключ от Запретного отдела – он всё ещё был при ней, холодный, тяжёлый, как и тогда. И рядом с ним, в другой руке она сжимала призрак другой тяжести – той, что лежала на её сердце каждую минуту с тех пор, как Григорий... ушёл.

– Соберись, – прошептала она одними губами. – Ты не имеешь права разваливаться. Не сейчас.

Она открыла глаза и посмотрела вдоль длинного коридора. Роскошь особняка Бродских – позолота лепнины, тяжёлые портьеры, дорогие картины в золочёных рамах – всё это казалось сейчас декорацией, театральной бутафорией, за которой дышала настоящая, древняя тьма. Впереди в гостевой, рыдала Лилит. Сзади в кабинете, остались Лидия и Дмитрий – двое, у которых было будущее. А она, Верея, шла в своё прошлое. В архивы. В пыль. В тишину, где её ждали только мёртвые буквы и, может быть, ответы, которые стоили бы ей последних крох надежды.

Она двинулась вперёд, и шаги её были твёрдыми. Никто из слуг, попавшихся на пути, не посмел поднять на неё глаза – слишком страшная энергия исходила от этой женщины в тёмном плаще.

Внизу в вестибюле, она остановилась перед высоким зеркалом в тяжёлой дубовой раме. Оттуда на неё смотрело бледное лицо с тёмными кругами под глазами и плотно сжатыми губами.

– Врёшь, – тихо сказала она своему отражению. – У тебя ничего нет. Кроме долга. И знания.

Она резко отвернулась и вышла через ту самую потайную дверь в сад, откуда пришла. Холодный утренний воздух ударил в лицо, пахнущий прелой листвой, сырой землёй и тем неуловимым, болотным запахом, что пропитывал весь этот город. Город, который она должна была защищать. Ценой каких угодно сделок.

Верея быстро пересекла сад, выскользнула через калитку в переулок, где её ждала наёмная пролётка. Кучер, закутанный в тулуп, дремал на козлах. Она окликнула его, назвала адрес – не свой особняк, а старый корпус архивов, тот, что ближе к университету. Там, в тишине пыльных залов, она могла думать. Искать. И, возможно, оплакивать то, что уже никогда не вернуть.

Пролётка тронулась, застучали колёса по булыжной мостовой. Верея откинулась на жёсткую спинку сиденья, прикрыла глаза. Перед внутренним взором снова встал Григорий – живой, улыбающийся, каким она его помнила до всего этого кошмара. И рядом с ним – образ Лидии, стоящей у камина с рукой на животе, полной той самой жизни, которую Верея так отчаянно пыталась вернуть в свой опустевший дом.

– Прости меня, – прошептала она в пустоту, сама не зная, к кому обращается: к Григорию, к Лидии или к той части себя, которая ещё могла чувствовать что-то, кроме ледяной решимости.

Город проплывал мимо неё серыми, размытыми пятнами: угрюмые фасады, мокрые от утренней измороси крыши, редкие прохожие, кутающиеся в пальто. Она не видела их. Она видела только узор. Тот самый чешуйчатый узор, который проступал сквозь плоть мёртвой птицы, сквозь века молчания, сквозь ложь и предательство.

Но выбирать не приходилось. Она уже сделала свой выбор, когда впервые взяла в руки ключ от Запретного отдела. И теперь оставалось только идти до конца.

Пролётка свернула за угол и скрылась в серой утренней мгле, оставив позади особняк Бродских – маленькую крепость света посреди океана надвигающейся тьмы.

***

Дмитрий молча привлёк Лидию к себе, и она уткнулась лбом в его плечо, вдыхая знакомый запах – смесь табака, дорогого одеколона и того неуловимого, особого тепла, что шло только от него. Несколько секунд они стояли так, в тишине, нарушаемой лишь потрескиванием углей в камине и далёким, приглушённым гулом города за окнами.

– Что будем делать? – спросила Лидия, наконец отстраняясь. Её глаза, влажные, но твёрдые, встретились с его взглядом. – Лилит в гостевой. Ворон на пороге. Верея права: тени прошлого не просто проснулись. Они уже здесь.

Дмитрий провёл рукой по лицу, стирая усталость, и подошёл к столу, где всё ещё лежала злополучная погремушка, которую Верея оставила на полированной поверхности.

– Сначала я пойду к тётке. Успокою её, выясню всё, что она знает об этой вещи. Возможно, в старых записях Лилибет есть что-то, что поможет понять природу… этого. – Он кивнул на погремушку. – А ты останешься здесь. С Игорем и людьми, которым я доверяю больше, чем собственной тени.

Лидия покачала головой.

– Нет. Я пойду с тобой.

– Лида…

– Я не спорю, Дима. – Она подошла к нему, положила ладонь на его кулак. – Я просто говорю: если эта угроза направлена на нашего ребёнка, я должна знать о ней всё. Лилит может вспомнить что-то важное, но побоится сказать тебе при посторонних. А мне… мне она, возможно, откроется больше. Женщины иногда говорят иначе, когда рядом только женщины.

Он хотел возразить, но встретил её взгляд и понял: спорить бесполезно. Лидия научилась быть твёрже гранита.

– Хорошо. Но ты не отойдёшь от меня ни на шаг. И если почувствуешь хоть малейшую опасность…

– Я сразу скажу тебе, – перебила она. – К тому же… – Лидия на мгновение замолчала, прислушиваясь к себе. – Кажется, я теперь могу чувствовать это иначе. «Сгусток»… он стал для меня чем-то вроде камертона. Когда рядом появляется то, что угрожает ребёнку, он отзывается холодом. Я не знаю, как это объяснить, но я слышу направление. Как будто внутри меня натянулась струна, и она вибрирует, если опасность близко.

Дмитрий внимательно посмотрел на неё. В его глазах мелькнуло нечто среднее между гордостью и тревогой.

– Ты становишься опасной женщиной, Лидия Бродская.

– Я становлюсь матерью, – поправила она. – А это страшнее любого оружия.

Он усмехнулся, коротко, безрадостно, но в этой усмешке была и тёплая нотка. Затем взял её руку, поднёс к губам и поцеловал.

– Идём. Тётушка, наверное, уже извелась в ожидании.

Они вышли в коридор, где их уже ждал Игорь с бесстрастным лицом. Дмитрий коротко бросил ему несколько распоряжений: усилить охрану периметра, никого не впускать и не выпускать без его личного приказа, подготовить людей на случай любых неожиданностей. Игорь кивнул и бесшумно исчез.

По пути в гостевую Лидия вдруг остановилась.

– Дмитрий, – тихо сказала она, глядя куда-то в сторону окна, за которым сгущались серые сумерки. – Я чувствую это. Там. – Она указала рукой в направлении старого парка, что примыкал к особняку. – Не угрозу, нет. Просто… присутствие. Оно не движется, оно ждёт. Как тот мальчик на берегу.

Дмитрий напрягся, но взял себя в руки.

– Я пошлю людей прочесать парк.

– Не надо. – Лидия покачала головой. – Это не поможет. Оно не в парке. Оно… в другом месте. Но смотрит оттуда. На дом. На нас.

Они переглянулись, и каждый понял мысль другого без слов: война началась. И первое сражение будет выиграно не мечом и не магией, а умением не поддаваться страху и держаться друг за друга.

– Идём к Лилит, – решительно сказал Дмитрий. – Чем быстрее мы соберём все кусочки мозаики, тем быстрее поймём, как защитить то, что нам дорого.

Они двинулись дальше, и их шаги чётко отбивали ритм по мраморному полу: шаг за шагом вместе, навстречу теням прошлого.

Хрупкий мир, который они пытались построить, был иллюзией. Тени прошлого не просто пробуждались. Они уже были здесь, и они предъявляли свои права. Первая часть их пути подошла к концу, не оставив места сомнениям. Впереди была только битва. Битва, которая начиналась не только с поиска врага, но и с преодоления трещин в собственном стане.