Текст книги ""Фантастика 2026-133". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Helena Reuelly

Глава 65

Глава 65. Утро После и Королевская Плата

Утро. Первое настоящее утро в качестве его жены. Оно было тихим, сладким, пропитанным медовым светом солнца и... им. Воздух, еще вчера звеневший от праздничного хаоса, теперь дышал покоем, ароматом чуть увядающих цветов за окном и божественным запахом кофе, плывущим снизу. Но главным ароматом, главной сутью этого утра был его запах – кожи, солнца, Лео. Я проснулась, чувствуя его тепло под щекой, его крепкую руку на моей талии под тонким шелком сорочки. Его ровное дыхание ласкало мои волосы. Я не открывала глаз, боясь спугнуть это хрупкое, невероятное счастье. Он был моим миром. Моим воздухом. Моей только что обретенной вечностью. Сердце пело тихий, ликующий гимн, каждым ударом повторяя: Мой. Мой муж. Мой Лео.

Я прижалась к нему сильнее, впитывая его тепло, его жизнь. Его рука инстинктивно сжалась в ответ, притягивая меня ближе, защищая даже во сне. В этом движении была вся его суть – опора, крепость, любовь. Я открыла глаза. Он уже смотрел на меня. Его взгляд... Боже, его взгляд! В нем было немое благоговение, безграничная нежность и такое счастье, что слезы навернулись мне на глаза. Он смотрел, как на чудо. Его чудо.

«Доброе утро, муж мой,» – прошептала я, голос хрипловатый от сна и переполнявших чувств. Эти слова на моих губах были слаще любого нектара.

«Доброе утро, жена моя,» – его голос, низкий, чуть сонный, прозвучал как самая нежная музыка. Его губы коснулись моей макушки, лба, носа... Каждое прикосновение зажигало под кожей крошечные звездочки. Я утонула в его глазах, в этой бездне любви, забыв обо всем на свете. Он был моим воздухом, и дышать без него было немыслимо.

Завтрак на балконе стал продолжением нашего рая. Солнце, птицы, розы... И он. Только он. Он наливал мне кофе, наши пальцы касались, и каждый раз по моей спине пробегал сладкий озноб. Он смотрел на меня так, будто боялся пропустить миг, будто хотел впитать каждую мою черту. Мы смеялись над пустяками, вспоминали вчерашний волшебный танец, строили планы на этот день – наш день, только для нас двоих. Прогулка по парку, где каждый уголок теперь дышал нашей историей. Тишина. Близость. Он был всем: солнцем, небом, самой жизнью, пульсирующей в моих венах. Страх, тень предупреждения тетушки Элизы, казался призраком, не имеющим власти в этом сияющем мире. Как можно бояться, когда он рядом? Когда его любовь окутывает меня плотнее любого бархата?

Я протянула ему кусочек спелой груши, смеясь над какой-то его шуткой. Он поймал мою руку, его губы обожгли мои пальцы поцелуем, в котором была вся страсть и нежность нашего союза. В этот миг абсолютной, кристальной гармонии, когда счастье переполняло до краев, раздался стук.

Не просто стук. Глухой, металлический, настойчивый удар в массивные ворота шато. Как удар грома в безоблачном небе. Как удар молота по хрусталю.

Я замерла. Кусочек груши выскользнул из моих пальцев. Лео вздрогнул. Улыбка застыла на его лице, а затем исчезла, смытая смертельной бледностью. Я увидела этот страх в его глазах – тот самый, глубокий, животный страх потери, который он прятал все утро. Он узнал этот стук.

«Лео…» – мое шепотное имя застряло в пересохшем горле. Ледяные щупальца ужаса сжали мое сердце. Нет. Не сейчас. Не так скоро.

«Ничего,» – он попытался улыбнуться, но это была жалкая пародия. Голос звучал чужим, натянутым. «Наверное, поздравления опоздали…»

Ложь висела в воздухе тяжелым, удушающим запахом. Стук повторился – громче, жестче, нетерпеливее. Я вцепилась в его руку, как утопающая в соломинку. Внизу послышались шаги, голоса, скрип ворот… Мои ноги понесли меня к балюстраде балкона сами, потянутые магнитом надвигающейся беды. Лео был рядом, его рука все еще в моей, но я чувствовала, как его пальцы похолодели.

Внизу, в ослепительном утреннем свете, стоял всадник. Пыльный, безликий, как машина. В его руке – не письмо. Тяжелый пергаментный свиток. Алый шнур. Большая, как печать проклятия, королевская печать из темно-красного сургуча. Королевский указ.

«Граф де Виллар?» – голос курьера, хриплый и лишенный всякой теплоты, разорвал тишину. – «Именем Его Величества Короля Людовика Пятнадцатого, вам надлежит немедленно принять королевский указ.»

Я почувствовала, как рука Лео судорожно сжала мою. Его сердце колотилось так сильно, что я чувствовала его удары через одежду. Воздух стал густым, тягучим, его не хватало. Мой воздух, мой Лео, перестал дышать. Королевские когти впились в наше счастье.

«Я… спускаюсь,» – его голос был хриплым, чужим. Он попытался отпустить мою руку.

«Нет, Лео, не ходи!» – крик вырвался из меня, полный животной мольбы и паники. Я вцепилась в его камзол, видя смерть в его глазах, видя, как рушится наш только что построенный рай. Отнять его сейчас – значило вырвать у меня сердце, легкие, все нутро, оставить пустую, окровавленную рану.

«Я должен, Елена,» – его ладони прикоснулись к моим щекам. Они дрожали. – «Это приказ короля. Отказ…» Он не договорил, но я увидела в его взгляде конфискацию, позор, тюрьму, разлуку. – «Я должен.»

Его поцелуй в лоб был быстрым, порывистым, как прощание с жизнью. Он вдохнул мой запах – последний глоток нашего счастья. Потом развернулся и побежал вниз по лестнице. Не оглядываясь. Он знал. Знает. Если оглянется и увидит мое лицо – разбитое, полное немого вопля – он не уйдет. А не уйти – значит подписать нам обоим смертный приговор.

Я осталась стоять у балюстрады, цепенея от ужаса. Внизу, в холле, воцарилась гробовая тишина. Я видела, как слуги замерли в дверях, как безликий курьер протянул Лео тот роковой свиток. Видела, как Лео выпрямился во весь рост, пытаясь быть скалой, но вся его поза кричала о внутренней агонии.

Монотонный голос курьера, зачитывающего указ, долетал обрывками, но каждое слово вонзалось в меня, как нож: «...Чрезвычайный Посланник... при дворе Дожа Венецианской Республики...урегулирование спорных вопросов... отбыть незамедлительно... не позднее чем через сутки... успешное выполнение... доказательство верности...»

Венеция. Океаны, чужие земли, смертельные интриги. Сутки. Одни сутки! После всей нашей борьбы, после чуда свадьбы, после одной-единственной ночи как муж и жена! «Доказательство верности». Провал означал потерю всего. Титула. Имения. Меня.

Лео стоял, сжимая пергамент. Его костяшки побелели. Он был бледен, как мраморная статуя, но я видела, как бушует буря в его глазах – ярость, бессилие, леденящий страх за меня. Что будет со мной одной? Под прицелом королевских шпионов, на милость завистников вроде де Лоррена? В шато, где еще витал дух нашей свадьбы, где каждая комната напоминала о нем? И все это – завтра?

Боль. Она обрушилась на меня не волной, а сокрушительным цунами. Не душевная – физическая. Как будто огромная рука вцепилась мне в грудь и вырвала все внутренности. Сердце, легкие, душу – одним жестоким рывком. Осталась пустота, зияющая, кровавая рана. Воздух перестал поступать в легкие. Мир померк. Они не просто отнимали его. Они вырывали его с корнем, оставляя меня истекать кровью из только что обретенного рая. Сейчас. Сегодня же.

Курьер что-то сказал сквозь усталость, его голос оставался безжизненным, но слова прозвучали как формальная уступка жестокости приговора: «мои лошади пали бы через милю. Им необходим ночной отдых. Вы выедете на рассвете. Свежие кони будут ждать у ворот с первым светом.»

Лео не отвечал. Он поднял голову. Его взгляд нашел меня наверху. Нашел мои слезы, мой немой крик отчаяния. И в его взгляде, сквозь боль и ужас, я увидела что-то еще. Твердость. Ту самую, что была в Версале. И любовь. Бесконечную, всепоглощающую любовь. Он был графом Вилларом. Он будет бороться. За нас.

Но это знание не облегчало боли. Королевская плата за наше счастье была назначена: разлука. Смертельная опасность для него. Невыносимая пустота для меня. И лишь одна ночь. Одна ночь перед вечностью. Сладкий утренний воздух балкона стал ядовитым, удушающим. Звук его шагов по мрамору холла внизу отдавался в моей пустоте гулким эхом. Сказка умерла. Ее растоптали королевские сапоги. Лео стоял внизу, сжимая свой приговор, а я стояла наверху, истекая кровью от ран, нанесенных королевской волей. Мой воздух уходил, и мир терял краски, звуки, смысл. Осталась только всепоглощающая боль и ледяной ужас перед грядущей разлукой. На рассвете. Навсегда ли?

Натали Карамель
Сердцеед в Венецианской паутине

Глава 1. Разлука как приказ

Бумага. Просто бумага, пахнущая сургучом и пылью. Но она жгла мне ладонь, как раскаленное железо. Королевский указ. Слова на пергаменте расплывались перед глазами, превращаясь в ядовитые клыки. Венеция. Так далеко. Так опасно. А главное – вдалиотсюда. От нее.

Воздух в холле шато был удушлив. Смешались запахи: въевшийся в камни конский пот, приторная сладость вчерашних праздничных лилий и… пыль. Пыль забвения, которой пытались засыпать наше счастье. И тогда – этот звук. Приглушенный, сдавленный, как будто кто-то душит птицу. Елена. Рыдание, прорвавшееся сквозь зубы где-то наверху. Каждый ее вздох вбивал гвоздь мне прямо в грудь. Оставить ее. Слова, от которых сводило челюсти. Оставить ее одну.

Не помню, как ноги понесли меня обратно по лестнице. Каждый шаг отдавался гулкой пустотой внутри. Наш балкон. Наша первая совместная ночь под этими звездами… Солнце, которое еще вчера ласкало ее кожу золотом, сейчас било безжалостно, выставляя напоказ наше горе. Она стояла спиной, хрупкая, как тростинка. Плечи мелко, отчаянно дрожали. Каждая дрожь отзывалась во мне физической болью.

«Елена…» – имя сорвалось с губ хрипло, едва ли не стоном. Боже, дай мне силы.

Она обернулась. И мир рухнул окончательно. Лицо, мое солнце, залитое слезами. Глаза, огромные, полные такой бездонной тоски и беззащитности, что у меня перехватило дыхание. Сердце сжалось в ледяной ком. Я готов был рухнуть на колени, сломать что-нибудь, закричать. Но в глубине этих мокрых глаз… горела искра. Та самая, что спасла нас в версальском кошмаре. Не бросилась ко мне, не зарыдала в истерике. Держалась. Сжимала перила балкона так, что костяшки пальцев побелели. Борется. Моя львица. От этой мысли – гордость и еще большая боль.

«Венеция…» – ее шепот был едва слышен, но прорезал тишину острее крика. Она смотрела не на меня, а на тот проклятый пергамент в моей руке. – «Так далеко… И… Лео? Опасно?»

Опасно? Да, черт возьми, опасно! Но не для меня. Для нее! Страх за нее, холодный и липкий, обволакивал душу. Я шагнул ближе, швырнул ненавистный указ на столик, будто гадину.

«Тетушка… права была. Король не простит.» – голос звучал чужим, надтреснутым. – «Это его месть. Точечная. Вырвать меня отсюда. Заставить… оставить тебя…» Ком в горле перекрыл слова. Оставить тебя одну. Мысль о ней, беззащитной перед де Лорреном, перед придворными гиенами, перед самим королем-пауком… она сводила с ума. Бессилие жгло изнутри, как кислота. Я не мог этого допустить! Но как… как защитить ее отсюда?

Не выдержал. Бросился к ней, охваченный слепой волной отчаяния. Сильные руки? Они тряслись, когда я обхватил ее, прижал к себе со всей силой, на какую был способен. Хотел вобрать в себя, спрятать за ребра, растворить в своей крови, чтобы ни одна угроза не могла до нее добраться. Чувствовал, как ее тело судорожно вздрагивает в тихих рыданиях. Слезы пропитывали камзол, жгли кожу сквозь ткань. Каждая слеза – нож.

«Прости…» – шептал я в ее волосы, целуя мокрые виски, веки, лоб. Губы сами искали ее кожу, как источник жизни. – «Прости, любовь моя… жизнь моя… Я только… только обрел тебя… Только одну ночь!.. И должен…» Голос снова предательски дрогнул, сломался. Горечь, острая и едкая, подкатила к горлу. Одна ночь! Жестокость судьбы была невыносима.

Она прижалась ко мне сильнее, всем телом, ища защиты, которую я не мог дать надолго. «Не проси прощения,» – выдохнула она, и ее дыхание было горячим сквозь ткань. – «Ты не виноват. Помнишь? Это… игра. Мы играем в нее вместе.» Она запрокинула голову, заставила встретиться взглядами. В ее глазах, сквозь страх, который зеркалил мой собственный, горела та самая безумная решимость. «Ты вернешься. Должен вернуться. Я буду ждать. Здесь. В нашем доме.»

Наш дом. Эти слова были и бальзамом, и ядом. Я вернусь. Я должен. Клятва закипела в крови. Наш последний поцелуй… Не страсть. Нежность, пронизанная горечью до самого нутра. Соль слез на губах. Отчаяние. Обещание, высеченное в этом прикосновении. Мольба, оставшаяся беззвучной. Я впитывал каждую секунду: шелковистость ее губ под моими, дрожь в ее пальцах на моей щеке, теплый, родной запах ее кожи – жасмин и что-то неуловимо ее. Это был мой талисман. Заклинание, которое должно было защитить меня вдали и привести обратно. К ней.

Но слова и слезы… они были каплей в море нашей боли. Горечь разлуки, страх перед пропастью неизвестности, ужас, что ее отнимут снова – все это клокотало внутри, требуя выхода. Любовь, только что расцветшая и уже обреченная на заморозки, кричала. Мы заперлись в наших покоях. Отгородились от жестокого мира. Но тишина была невыносима. Нам нужно было пламя.

Тот вечер, та глубокая ночь… Комната перестала существовать. Не было Версаля, не было Венеции, не было завтра. Был только я. Только она. И неутолимая, яростная потребность чувствовать. Принадлежать. Быть здесь и сейчас, пока время, этот палач, не вырвало нас друг у друга. Это не было продолжением первой нежной ночи. Это был шторм. Пожар. Вихрь, сметающий все на пути. Каждое прикосновение – крик против несправедливости. Каждый поцелуй – попытка остановить время. Каждое сближение – отчаянная надежда сплавиться воедино так прочно, чтобы никакая королевская воля не смогла нас разорвать. Мы говорили телами на языке, понятном только нам двоим: язык обжигающей тоски, безумной нежности и той хрупкой надежды, что эта связь, эта близость переживет разлуку. Мыслей о будущем не было. Только наваждение настоящего. Только этот огненный круг, где мы теряли счет времени, не знали усталости, отдаваясь друг другу без остатка. Каждое мгновение я ловил, как утопающий соломинку, боясь, что это – последнее.

Утро. Рассвет застал нас в молчаливых объятиях, измученных, опустошенных до дна, но… странно спокойных в самой сердцевине. Было ощущение, что мы выжгли всю боль, оставив только эту тихую, жгучую уверенность: Мы – одно целое. Ничто не разорвет нас навечно.

Потом – порог. Последний поцелуй. Горький, как полынь. Я держал ее лицо в ладонях, впитывая каждую черточку, каждый отблеск солнца в ее глазах, запах ее кожи, смешанный с моей. Чтобы пронести это с собой. Через все.

«Елена…» – голос снова подвел. Я собрал всю волю. «Не выходи. Не смотри. Пожалуйста.» Мне было невыносимо думать, что она увидит меня уезжающим. Что этот образ будет терзать ее. Мой страх за нее. «Обещай. Останься здесь. В нашем доме.»

Она кивнула, губы дрожали, но она сжала их. В ее глазах читалось: Иди. Я буду ждать.

Только тогда я разжал руки. Только тогда повернулся и пошел вниз. Каждый шаг отдавался болью в сердце. В кармане камзола лежал платок. Ее платок. Пропитанный ее слезами и духами. Я сжал его так, что ногти впились в ладонь. Боль была ничто по сравнению с той, что разрывала грудь. Запах жасмина смешался с металлическим привкусом крови. Моя кровь. Клятва. Я нес его, как реликвию. Как частицу ее. Как напоминание: Вернусь. Или умру, пытаясь.

Внизу ждали лошади. Версаль. А потом – Венеция. Без нее. Мир померк, став черно-белым и бесконечно пустым. В седле я оглянулся на шато в последний раз. На наш балкон. Там никого не было. Она сдержала слово. И от этого стало еще больнее, и… чуточку легче. Жди, любовь моя. Я вернусь. Ради тебя я сверну горы. Или умру.

Глава 2: Яд Версаля

Копыта моей лошади гулко отбивали дробь по мостовой, увозя из Шато де Виллар, увозя ее, все дальше в пыльную дымку рассвета. Я не обернулся. Чувствовал ее взгляд на спине, даже если она и не стояла на балконе, как обещала. Жгучая пустота разверзлась в груди, где еще минуту назад билось одно сердце на двоих. Каждый толчок седла отдавался ноющей болью в ребрах – мое собственное тело протестовало против этого безумия, против отъезда от самого света моей жизни.

Я машинально сжал в кармане платок. Проклятый лоскут шелка, пропитанный ее слезами и тонким, убийственным ароматом жасмина. Вдыхал его, пытаясь уловить хоть тень ее присутствия, но запах лишь обострял память. Яркую, болезненную. Я все еще чувствовал под пальцами шелковистость ее кожи, упругую податливость тела, так доверчиво прижимавшегося ко мне ночью. Помнил солоноватый вкус ее губ в последнем поцелуе – поцелуе прощания, смешанном со слезами отчаяния. Эти воспоминания были и бальзамом, и раскаленным железом, прижигающим душу. Сколько времени без нее? Без ее света, без ее дыхания рядом? Мысль сковывала ледяными цепями. Как дышать в безвоздушном пространстве.

Версаль встретил меня холодным блеском и удушливым смрадом власти. Мраморные галереи, сверкающие, как ледяные пещеры, казались насмешкой над моей внутренней пустотой. Меня провели в королевские апартаменты без промедления, словно ждали. И Он восседал там. Король. Как жирный, довольный паук в центре своей ядовитой паутины. Победная усмешка, казалось, застыла у него в уголках губ, а самодовольство сочилось из каждого едва заметного жеста. Я склонился в почтительном поклоне, стиснув зубы до хруста. Каждая мышца, каждая жила в моем теле вопила, требуя броситься на этого человека, разорвавшего мою жизнь на части. Но я стоял. Стоял и молчал, глотая ком бессильной, кипящей ярости.

«Граф де Виллар,» – голос Его Величества лился, как самый сладкий, самый коварный яд. – «Как своевременно. Ваше рвение к службе короне... достойно восхищения.» Я ощутил, как ногти впиваются в ладони, протыкая кожу. Рвение? Рвение?! «Миссия ваша ясна из указа,» – продолжал он, явно смакуя каждое слово, каждый мой скрытый вздрагивающий нерв. Его взгляд скользнул по мне, словно щупальцем, оценивая глубину нанесенной раны, и я увидел в нем удовольствие. – «Венеция – клубок интриг, но мы верим в вашу... проницательность. Для успеха столь деликатного предприятия вам будет предоставлен... компаньон. Знакомьтесь: месье Луи де Клермон.»

Из тени выступил молодой человек. Высокий, стройный, с той самой беспечной ухмылкой на слишком правильном лице и дерзким блеском в глазах, которые я знал. Мы были... знакомы. Давно, кажется, в другой жизни, когда я еще только осваивался в теле графа, а Луи был просто молодым повесой, чьи выходки вызывали снисходительные улыбки. Он поклонился с изящной небрежностью, будто на балу. Тип был мне знаком как свои пять пальцев: столичный щеголь, искатель сильных ощущений, для которого жизнь – бесконечный, беспечный карнавал без последствий. Сердце мое сжалось. Вот в чьи руки король отдает мою жизнь и судьбу Елены? Этого ветрогона?

«Месье де Клермон обладает... особыми талантами в установлении нужных контактов,» – прозвучал голос короля, и в его интонации я уловил ледяную, язвительную насмешку. Я знал историю Луи. Пикантный скандал: юная, только что представленная ко двору герцогиня де Конде и этот бесшабашный красавец. Престарелый, но яростный отец, едва не растерзавший юнца на месте и уже точивший шпагу для дуэли с предсказуемым (и смертельным для Луи) исходом. Король, не желая терять ни влиятельного Конде, ни потенциально полезного (или просто забавы ради?) грешника, нашел «изящный» выход. Не позорная ссылка в глушь, а «почетная» миссия в смертельно опасную Венецию – под «надежное» крыло графа Виллара. «Пусть послужит короне и одумается». Глядя на беспечную ухмылку де Клермона, я понял: Луи воспринял это как увлекательное приключение, шанс удрать от скуки и гнева герцога. Он и не подозревал, в какую кровавую мясорубку его втянули. Холодная волна ненависти захлестнула меня – и к этому торжествующему пауку на троне, и к легкомысленному щеголю, чья глупость могла похоронить нас обоих и похоронить всякую надежду на возвращение к Елене.

«Вам позволено встретиться с маркизой де Эгриньей перед отъездом,» – отчеканил король, жестом указывая, что аудиенция окончена. Отпустили, как слугу. Я вышел, отчетливо чувствуя на спине колючий, насмешливый взгляд монарха. Он видел. Видел мою боль, видел разлуку и был доволен. Устранил помеху, наказал строптивого графа, убрал с глаз долой потенциально опасного фаворита Елены. И все – под позолотой королевской милости. Наглость, достойная этого гнилого Версаля.

Меня отвели в салон маркизы. Элиза де Эгринья встретила у дверей. Ее объятия были крепкими, почти сокрушающими, но недолгими. В ее глазах не было слез – только стальная решимость и тревога, глубокая, как пропасть. Моя тетка. Готовая пойти на плаху за нас с Еленой.

«Лео,» – она отступила на шаг, окинув меня пронзительным, скальпелем острым взглядом. – «Ты выглядишь... выжатым. Дитя мое, тебе понадобятся силы. Нечеловеческие силы.»

Она не тратила время на пустые утешения. Маркиза сразу перешла к делу, ее тихий голос звучал четко и жестко, как удар клинка по камню.

«Лисье гнездо, Лео. Венеция – это чистый яд, закатанный в шелк и позолоту. Король хитер, как сто чертей. Он посылает тебя не только за информацией. Он посылает тебя на заклание. Любая твоя ошибка, малейшая оплошность – и тебя сожрут без остатка. Герцог Морозини – не союзник, это старый паук, плетущий свою паутину. Сенат – змеиное логово. Агенты всех держав... Испания, Австрия, даже турки... все там, все с клыками наружу.»

Она схватила меня за руку выше локтя, ее пальцы были холодными, но цепкими, как стальные клещи. В ее хватке чувствовалась вся ее ярость и готовность драться.

«Твоя главная задача, Лео, слышишь меня? Выжить. Любой ценой. Найти то, что нужно королю – да. Но прежде всего – вернуться живым. Для нее. Для Елены. Ради нее одной!»

Я кивнул, глотая сухой, колючий ком. Мысль о Елене, одинокой в шато, беззащитной перед кознями де Лоррена или любой придворной гадины, сводила с ума. «Тетя... Елена... она...»

«Знаю,» – маркиза прервала меня резко, почти свирепо. Глаза ее горели. – «Я здесь. Я здесь, Лео. Мои глаза и уши открыты день и ночь. Моя рука тяжела для любого, кто посмеет к ней приблизиться с дурным умыслом. Мои люди уже рядом с ней. Я костьми лягу, но защищу ее! Клянусь тебе!» В ее голосе не было сомнений, только железная клятва. И все же... бедняжка, одна против всего версальского змеиного клубка. «Но моя власть не безгранична, племянник,» – добавила она тише, и в этой тишине прозвучал страх. – «Ты должен вернуться. Быстро. И целым. Это главное.»

Она выдержала паузу, давая словам, как гвоздям, войти в мое сознание.

«В Венеции тебя встретят. На пристани. Человек с серебряным жуком-скарабеем на пряжке плаща. Наймешь его к себе как камердинера. Только ему доверяй. Все письма – только через него. И информацию ты будешь получать только от него. Никаких посторонних контактов в этом деле. Яснее ясного?»

«Да, тетя,» – мой голос звучал хрипло, как напильник по ржавчине. Тяжесть миссии давила на плечи тысячепудовой гирей, смешиваясь с невыносимой, рвущей душу тоской по Елене.

«Поездка...» – маркиза вздохнула, и впервые в ее взгляде мелькнула тень усталости. – «Может затянуться. Четыре месяца – это еще оптимизм. Будь готов к большему.»

Четыре месяца. Больше. Меня аж качнуло, я прислонился к холодной стене. В глазах поплыли черные круги. Столько времени без нее? Без ее смеха, без ее прикосновений, без возможности даже получить весточку вовремя? Это был не срок. Это был приговор. Приговор нашей любви, нашей только что расцветшей молодости. Сердце сжалось в ледяном капкане. Луч света моей жизни гас где-то далеко, в Шато де Виллар, а я погружался во мрак венецианских каналов и смертельных интриг.

Получив последние наставления, клятвенные заверения тетки в защите Елены (которые, я знал, были искренними до глубины ее преданной души, но вселяли лишь призрачную надежду), я вышел. Меня отвели в скромные покои для гостей. Дверь закрылась с мягким щелчком. Я остался один. Наконец-то один.

Стены комнаты, увешанные глупыми пасторальными гобеленами, казались стенами тюремной камеры. Тишина звенела в ушах, заполняясь лишь одним навязчивым звуком – ее сдавленным рыданием на балконе в момент моего отъезда. Я рухнул на кровать, не снимая сапог, и уткнулся лицом в жесткую подушку. Запах пыли и увядшей лаванды. Никакого жасмина. Никакого тепла ее тела рядом.

Тоска накатила волной, такая острая и физическая, что я застонал, стиснув зубы. Я скучал по ней уже сейчас. По каждому вздоху, по каждому движению ресниц. По тому, как она шептала мое имя в темноте, доверяя мне всю себя. Король нагло торжествовал где-то там, за этими стенами, попивая вино и представляя мои мучения. Тетка, мудрая, жесткая и бесстрашная Элиза, уже плела свои сети защиты в этом версальском аду, готовая броситься в бой за племянницу. А Луи де Клермон, этот легкомысленный щеголь, мой «компаньон» ... я готов был поклясться, что он уже флиртовал с горничной где-нибудь в коридоре, не ведая о смертельной тени, нависшей над нашим «увлекательным путешествием».

Надо мной же сгущались тучи. Поездка в Венецию была не просто опасной. Она была смертельной ловушкой. Каждый шаг там будет по острейшему лезвию бритвы. И единственное, что держало меня сейчас, не давая развалиться на куски, – это образ ее глаз, таких доверчивых, полных любви и веры. «Ты вернешься. Ты должен вернуться.»

Я сжал платок так, что костяшки пальцев побелели. Жасмин. Кровь от впившихся ногтей в ладонь. Клятва.

«Жди, любовь моя,» – прошептал я в гнетущую, враждебную тишину версальских покоев. – «Я пройду этот ад. Ради тебя. Пройду.»

Но страх – холодный, липкий, парализующий страх не только за себя, но и за нее, оставленную в шато под ненадежной защитой расстояния и теткиной отчаянной храбрости, – заполнял все уголки моей души, вытесняя воздух. Дорога в Венецию начиналась здесь, в самом сердце Версаля. И это была дорога в кромешную тьму.