Текст книги ""Фантастика 2026-133". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Helena Reuelly

Он молча кивнул, коротко и резко. В его глазах – то же фатальное решение, та же готовность. «Якорь», добровольно идущий перерезать собственную верёвку, чтобы обрушить всё здание.

Карета остановилась в глухом переулке, забитом тенями. Люк в полу открыл Григорий, его худая фигура вынырнула из темноты, пахнущая озоном, кислотой и сыростью подземелий.

– Площадь пуста. Ночной обход жандармов – через двадцать минут. Наш выход.

Верея ждала внизу, в сыром полумраке кирпичного коллектора. В её руках дрожал и гудел странный прибор – эфирно-резонансный индикатор, один из тех диковинных артефактов, что веками копили Коробейники. Его медный корпус был покрыт сложной вязью, а вместо привычных циферблатов – несколько стрелок, колеблющихся над матовыми стеклянными пластинами, заполненными мутной, фосфоресцирующей жидкостью. Сейчас он взвывал приглушённой, но пронзительной сиреной, а стрелки дёргались в судорожных конвульсиях, залитые ядовито-зелёным свечением.

– Фон зашкаливает, – её голос был прерывист от напряжения. – Это... будто мы идём не по тоннелю, а по артерии живого, пульсирующего существа.

Тоннели, оплетённые бледными, неестественными корнями и блестящей слизью, и впрямь напоминали внутренности древнего левиафана. Стены, покрытые перламутровыми прожилками, слабо пульсировали в такт мерцанию прибора. Воздух гудел низкочастотным гулом, от которого сводило зубы и выворачивало нутро. Сами стены, казалось, шептались, нашёптывая прямо в сознание обрывки чужих мыслей, забытых кошмаров и первобытных страхов.

Наконец, они упёрлись в бронзовую дверь, испещрённую сложными, гипнотизирующими узорами. Signum Stabilitatis. Но не выжженный, как на обугленном стекле, а отлитый в самом металле, как несущий, архитектурный элемент.

– Согласно, чертежам и расчётам... главная шахта, – Григорий сверился с потрёпанным блокнотом. – Энергетический столп. То, что мы искали. Само сердце системы.

Дмитрий медленно приложил ладонь к холодному, почти живому на ощупь металлу. Его перепончатые пальцы судорожно сжались.

– Я чувствую их, – прошептал он, и его голос был чужим, полным отвращения и странного тяготения. – Спящий пульс. Он... он бьётся в такт моему собственному сердцу. Они зовут.

С глухим, многотонным стоном, дверь внезапно отъехала в сторону, уходя в толщу стены. Из чёрной щели хлынул воздух – спёртый, ледяной, с примесью озона, влажной земли и сладковатого, как разложившийся мёд, запаха разложения.

Пространство, открывшееся за ней, заставило перехватить дыхание даже у Дмитрия.

Гигантский, неестественный грот под фундаментом Ратуши. Сводчатый потолок терялся в вершине сизого пара, свисали сталактиты из спёкшегося стекла и оплавленного металла, мерцавшие тусклым, фосфоресцирующим светом. В центре, уходя вверх и теряясь в архитектуре купола, стоял колоссальный столб матового, переливающегося сияния – сгусток чистой энергии, живая жила, связывающая мир людей с миром Сонмов.

Но истинный ужас таился вокруг.

Стены грота состояли из миллионов полупрозрачных, гелеобразных ячеек, похожих на гигантские пчелиные соты. В каждой – замурованная человеческая фигура. Одни – с серебристой кожей и угадывающимися чертами гибридов. Другие – самые обычные люди. Их лица, видные сквозь мутную оболочку, были искажены вечным, застывшим страхом или застыли в пустом, безжизненном покое. Лидия, машинально скользя взглядом по ближайшим ячейкам, вдруг замерла, её взгляд прилип к одной из них. На мутной поверхности, у основания, была выведена та самая, знакомая до боли фамилия: «Штокманы».

– О боже... – её шёпот сорвался, задохнувшись в горле. – Они... они вообще с ума сошли... Это... прах... Они не просто убили... Они...

Она потеряла дар речи отшатнувшись. Перед глазами поплыли призрачные образы семейных сборищ, смех сестры, строгий профиль отца. Дмитрий, заметив её реакцию, резко подошёл и сильной рукой обхватил её за плечи, прижав к себе, пытаясь стать щитом между ней и этим кошмаром. Верея, побледнев, тоже сделала шаг вперёд, но, встретив взгляд Дмитрия, остановилась, давая им эту минуту скорби.

[ image21 ]

– Это... склад, – прошептала Верея, прижимая ладонь ко рту, глаза были полны ужаса. – Консервация. Они консервируют всех. Весь страх, всю боль... на потом.

Григорий, смертельно бледный, навёл на ближайшие соты свой портативное устройство – сложный механический аппарат с множеством циферблатов и вращающимися барабанами, покрытыми перфорированной бумагой для записи показаний.

– Жизненные показатели... на критическом минимуме. Дыхание, сердцебиение – едва уловимы, – он сглотнул, переводя взгляд на другой датчик. – Активность... есть. Постоянная, цикличная. Кошмары. Чистейший, дистиллированный ужас. Это...что-то похоже на батарею.

Из тени у самого основания светящегося столпа бесшумно выплыла фигура. Высокая, худая до неестественности, облачённая в чёрный сюртук старого, строгого покроя. Кожа на его вытянутом лице была мертвенно-бледной, восковой, как у вымытого рекой трупа, и начисто лишённой растительности. Длинные, костлявые пальцы с тончайшими, почти незаметными перепонками были сложены на набалдашнике трости из чёрного, отполированного до зеркального блеска болотного дуба.

Доктор Ворг.

– Добро пожаловать в диспетчерскую, – его голос, похожий на шелест сухих листьев под стеклянным колпаком, прозвучал с идеальной чёткостью в голове у каждого, заглушая низкочастотный гул грота. Он не звучал в ушах – он возникал прямо в сознании. – Я ждал этого визита. Особенно твоего, Лидия Алексеевна. Моя самая... перспективная работа. Незавершённый шедевр.

Его бледные, лишённые радужки глаза, похожие на две лужицы мутного льда, уставились на Лидию. И в тот же миг «сгусток» внутри Лидии вздрогнул, забился и потянулся к этому взгляду с мучительным, ядовитым восторгом, словно железные опилки к могущественному магниту. Зверь на привязи проснулся.

[ image22 ]

ГЛАВА 19: ПРАВДА, КОТОРАЯ УБИВАЕТ

Воздух в гроте загустел, будто сам превратился в питательную среду для сот. Гул, пульсировавший в костях, смолк, и в этой внезапной тишине каждый звук – прерывистый вздох Вереи, скрип подошвы Григория по камню – отдавался кощунственным эхом. Из сгустившейся у основания столба тени выплыла фигура. Доктор Ворг. Его кожа в сиянии столба отливала мертвенным перламутром, а пальцы с бледными перепонками покоились на набалдашнике трости из чёрного, как дёготь, болотного дуба.

Внутри Лидии что-то дрогнуло и рванулось навстречу. Тёплая, ядовитая волна подкатила к горлу, заставила сердце биться в бешеном, чужом ритме. Ноги сами понесли вперёд, но воля, закалённая в пепле, впилась в этот порыв, как якорь в илистое дно. Она замерла, вжав ногти в ладони до боли.

– Отпусти их, – её голос сорвался низким, не своим хрипом, разрезая гипнотический шёпот энергии.

Уголки беззубова рта Ворга поползли вверх, обнажая темноту за ними.

– Зачем, дитя моё? Они обрели высшую цель. Стали тканью великого равновесия. Твоя семья, Лидия Алексеевна… – его голос был шелестом сухих листьев по стеклу, – была не жертвой. Катализатором. Особенно чистая энергия твоей сестры… бесподобный реагент.

Из тени за его спиной, бесшумно, как сгусток ночи, отделился Ричард Безупречный. Его появление было столь же естественным и неотвратимым, как оседание фундамента.

– Не мучь их аллегориями, доктор, – Ричард мягко произнёс, поправляя идеально белый манжет. Взгляд, плоский и холодный как лёд на луже, скользнул по Лидии. – Они заслужили знать масштаб игры, в которую ввязались. Да, герцогиня. Это был я. Ваш отец стал… неудобен. Его реформы угрожали хрупкой экосистеме. А его смерть открывала вакансию. Пожар был элегантен и окончателен.

Почва ушла из-под ног. Слова не жгли – они замораживали, выжигая изнутри ледяным паром.

– А Ляля… – выдохнула она, и в ушах зазвенело.

Ричард сделал лёгкий, почти невесомый шаг вперёд. Искусственный свет энергетического столба играл на безупречной линии плеча, на идеально гладких волосах, уложенных с аристократической небрежностью. Он не улыбался, но в уголках его глаз залегла сеточка мелких морщинок – следствие внутреннего, глубочайшего удовольствия.

[ image23 ]

– Очаровательная, податливая глупышка, – он позволил себе короткую, сухую усмешку, больше похожую на тихий выдох. Его перчатки из тончайшей ткани были безупречно чисты, будто он только что вышел из будуара, а не из тени. – Так жаждала любви. Её «милый» голос в темноте, обещающий свободу… это был мой шёпот.

Он медленно снял перчатку, палец за пальцем, обнажая холеную руку с безупречно подстриженными ногтями, и жестом, полным мнимой жалости, провёл по воздуху, будто гладя по голове невидимого ребёнка.

– Она сама вылила масло и чиркнула спичкой, веря в безобидный сон. Её ужас в момент прозрения… – прикрыл глаза на мгновение, словно прислушиваясь к отголоску того самого чувства, и на губах застыло что-то вроде блаженной улыбки гурмана, – был восхитителен.

Затем его взгляд стал острым, игольчатым, он перевёл его на Лидию, а рука указала в сторону Ворга.

– А её образ, её подлинная агония, стала бесценным инструментом. Марионеткой, чтобы дёргать ваши ниточки.

Ричард сделал паузу, давая каждому слову вонзиться в сознание, как отравленная игла. Он наслаждался этим моментом полного контроля, этим театром, где он был и режиссёром, и главным зрителем.

– Стоило ей приползти к вам с историей о «милом» и тенях на портрете, как вы, очаровательная моя, сразу же решились на активные действия. – Он мягко качнул головой, изображая некое подобие восхищения. – И не только на расследования, но и… сблизились с тем, кого терпеть не могли. До чего трогательно было наблюдать, как лёд ненависти тает под лучами искусственно взращённого доверия.

Ричард рассмеялся. Сухой, беззвучный смех, лишь сотрясавший его плечи, от которого по коже побежали мурашки.

– Ох, было забавно играться с вашей психикой. Закладывать мысли об изменах, подозрениях... – он поднёс ко лбу кончики пальцев, изображая концентрацию, а затем резко опустил руку, – О, как помогло окончательно активировать «сгусток» то заклинание. Идеальный катализатор, не находите?

– Ричард, достаточно, – раздался голос Ворга. Доктор не пошевелился, но в его безжизненном, шелестящем голосе впервые прозвучала лёгкая, стальная примесь раздражения. – Зачем им знать все ходы? Люди умные, догадались.

Картина сложилась, уродливая и неопровержимая. Не заговор, а партнёрство. Хладнокровный интриган, получающий наслаждение от процесса, и учёный-фанатик, видящий в этом лишь данные и результат. Кровь её семьи – плата за власть одного и прорыв другого.

– Вы… твари, – сдавленно выдохнул Дмитрий. Его лицо исказила гримаса, будто невидимые тиски сжимали ему виски. Близость Сонмов давила на него, физически вытягивая жилы.

– Мы реальность, герцог, – парировал Ричард. – Та, которую вы тщетно пытались оспорить. И сейчас вы помешали ей в последний раз.

Дмитрий зажмурился. Все его существо, устремилась внутрь, на перерезание невидимой пуповины, связывавшей его с сияющим столбом. Акт самоубийственного мятежа.

Грот содрогнулся. Свет столба померк, затем выстрелил ослепительной, ядовитой вспышкой. Сотни ячеек на стенах затрепетали, и тихий гул превратился в оглушительный рёв.

– Безрассудство! – в голосе Ворга впервые прорвалась живая нота – не гнев, а возмущённый интерес.

Дмитрий с глухим стоном рухнул на колени. Алая струйка крови вытекла из носа. Тело выламывало в немой судороге, но взгляд, полный боли, упёрся в Лидию – он сумел нарушить поток, но цена оказалась чудовищной.

И в этот миг хаоса «сгусток» внутри Лидии, привлечённый болью Дмитрия и выбросом энергии, взорвался. Волна чёрного, леденящего отчаяния хлестнула через край.

«Видишь? Он сломлен. Все лгут. Дай мне волю. Я накажу».

Перед глазами встал образ: Дмитрий, разрывающий цепь. Его рука на её плече в библиотеке. Хрупкое тепло.

«Нет, – мысленно выдохнула она. – Ты часть меня. Но не получишь контроля. Моя ярость – моя».

Она не стала подавлять его. Она направила. С холодной, сфокусированной точностью. Её взгляд, горящий изумрудным огнем в полумраке, упёрся в трость Ворга – в символ власти.

– Вы оба толкуете о контроле, – её голос прозвучал звеняще-металлически. – Но вы всего лишь воры. Воры жизней.

Она мысленно сжала «сгусток» в кулак и швырнула его вовне – не в Ворга, а в его трость.

Раздался оглушительный хруст ломаемой кости. Трость в руке Ворга треснула пополам. Искры древней, извращённой энергии брызнули во все стороны, оставляя на камне чёрные подпалины. Доктор отшатнулся, его бесстрастная маска на мгновение поползла, обнажая изумление.

Грот погрузился в полумрак. Гул стих, сменившись звенящей тишиной.

Ричард, не меняя выражения, извлёк из-под плаща изящный пистолет с хрустальным стволом, поблескивавшим неестественным светом.

– Драматично. Но бессмысленно. – Щелчок взведённого курка прозвучал неожиданно громко. – Фаза наблюдений завершена.

Дверь позади них с глухим стоном захлопнулась. На стенах зашевелились тени, принимая форму вооружённых стражей с клинками из спёкшейся тьмы. Ловушка захлопнулась.

Лидия, обессиленная, но не сломленная, встала над телом Дмитрия, встречая взгляд Ричарда. Григорий и Верея спинами прижались друг к другу, готовясь к последнему рубежу.

Воздух, едва оправившийся от разрыва, снова сгустился – теперь от лязга оружия и шёпота скользящих теней. Стражи двигались беззвучно, их клинки оставляли в воздухе маслянистые следы.

Ричард отступил в тень, предоставляя чёрную работу своим приспешникам. Ворг, сжимая обломки трости, наблюдал за Лидией с холодным, клиническим интересом.

– Держитесь! – крикнула Верея, и в её руке, словно из ниоткуда, возник изящный стилет. Движения её были отточены и смертельно грациозны, выдавая годы тайных тренировок.

Григорий, отбросив бесполезный прибор, выхватил тяжёлую монтировку. Учёный исчез, остался только защитник.

Первый страж ринулся вперёд. Верея встретила его, стилет блеснул, разрезая тенеподобную плоть. Существо вскрикнуло – звук, похожий на скрежет стёкла по металлу – и отступило, но на смену уже плыли двое других.

– Их слишком много! – прокричал Григорий, отбивая удар, от которого монтировка болезненно задрожала в его руках. – Надо к двери!

Но дверь была заперта. Григорий бросился к ней, пальцы скользили по древней бронзе, слившейся со стеной в единое целое.

В этот момент один из стражей, извиваясь, проскользнул мимо защиты Вереи и занёс клинок над телом Дмитрия. Лидия, не раздумывая, бросилась вперёд. Не успев подумать, она вновь ощутила внутри тяжёлую, живую пульсацию «сгустка». На этот раз она не пыталась его сдержать. Она просто… распахнулась.

Её рука взметнулась сама собой. Из ладони с невыносимым свистом, вырвался сгусток искажённого воздуха, чёрный, как смоль, и холодный, как межзвёздная пустота. Прошёл сквозь стража, не задев плоти. Существо замерло, его форма задрожала, как изображение на воде, и рассыпалась в чёрную пыль, осевшую на пол с тихим шипением.

На мгновение все застыли. Даже тени замедлили свой натиск.

Лидия стояла на коленях, тяжело дыша. Из носа по подбородку текла алая струйка. Использование силы требовало чудовищной платы. Но в её глазах горело не отчаяние, а яростное торжество.

– Лидия! – крикнула Верея, отступая к ней. – Ты можешь это контролировать?

– Нет… – прошептала Лидия, смахивая кровь тыльной стороной ладони. – Но могу… направить.

Взгляд упал на массивную дверь.

– Отойдите от двери! – скомандовала она поднимаясь. Каждый мускул горел огнём.

Григорий и Верея, не колеблясь, оттащили Дмитрия в сторону, прикрывая его своими телами.

Лидия закрыла глаза. Она снова ощутила «сгусток» – тяжёлый, живой, жаждущий выхода. Она вдохнула память: лицо сестры. Шёпот «милого». Уверенную улыбку Ричарда. Предательский взгляд тётушек. Боль Дмитрия. Не стала эту боль гасить. Вдохнула её, сделала своим горючим. И с криком, в котором сплелась вся её ярость, боль и отчаянная надежда, выпустила её.

Волна, меньше предыдущей, но плотная, как свинец, ударила в центр двери. Древний металл взвыл, прогнулся внутрь, и гигантские створки с вывертом сорвало с петель. Они рухнули в коридор, подняв облако пыли.

– Бежим! – закричал Григорий.

Верея, не теряя ни секунды, подхватила Дмитрия. Григорий взял его с другой стороны. Лидия, шатаясь, побежала за ними, отстреливаясь от наседающих стражей короткими, неконтролируемыми всплесками силы, оставлявшими на стенах чёрные, обугленные пятна.

Ричард, наблюдавший за этим, нахмурился. Его безупречная маска дала трещину.

– Доктор!

Ворг, всё ещё держась за обломки трости, смотрел на убегающую Лидию с почти религиозным восторгом.

– Потрясающе… Её потенциал… превысил все модели! Не мешайте! Пусть бегут! Теперь мы знаем истинные границы! Данные… бесценны!

«Осколки» вырвались в лабиринт коридоров. Григорий, помня путь, повёл их к выходу. За спиной нарастал топот.

Именно тогда, на повороте, когда вдали забрезжил свет, один из стражей, обойдя, метнул свой клинок. Летел в спину Лидии, не видевшей угрозы.

Увидел Григорий.

Он не крикнул. Не успел. Он просто резко, почти грубо, оттолкнул Верею с Дмитрием в боковую нишу и шагнул вперёд, подставив грудь под удар.

Клинок вошёл беззвучно, словно в масло. Не было ни хруста, ни стона. Лишь глухой, мягкий звук, когда тьма встретилась с плотью. Григорий вздрогнул, широко раскрыв глаза. Его взгляд, полный не столько боли, сколько ошеломлённого удивления, на мгновение встретился с взглядом Вереи, в котором нарастал леденящий душу ужас. Он попытался что-то сказать, но из его рта вырвался лишь тихий, клокочущий выдох. Затем его колени подкосились, и он беззвучно осел на запылённый камень. С переносицы скатились очки, хрустальные линзы брызнули осколками, сверкнув в тусклом свете последним, прощальным бликом.

– НЕТ!

Крик Вереи не был просто звуком. Он был взрывом. В нём была такая всесокрушающая боль, что даже тенеподобные стражи на миг застыли, отхлынув от этого, горя.

Она бросилась к нему, на колени, схватив его безжизненное лицо руками, но Григорий уже ушёл в тишину, из которой нет возврата. Учёный, разгадавший узор лжи, пал от оружия, природу которого сам же и помог понять.

Лидия, очнувшись от шока, увидела это. И «сгусток» внутри неё взревел, но на этот раз это был не её личный демон. Это была чужая агония, боль Вереи, яростная и абсолютная. Боль, что была топливом для всей этой системы. И в этот миг Лидия решила обратить её против творцов.

Собрав остатки сил, выжимая из себя последние капли воли, она повернулась к преследователям. Не сжимала «сгусток» в кулак. Распахнулась ему навстречу, позволив боли Вереи и своей ярости, слиться воедино. И тогда из ладоней, сложенных вместе, как для молитвы, вырвался не импульс тьмы, а короткая, ослепительная вспышка. Свет, рождённый в самой глубине отчаяния, чистый и беспощадный, похожий на упавшую звезду. Не отшвырнул стражей, а растворил их, заставив рассеяться с пронзительным, тонким визгом, словно стирая с поверхности реальности.

Пока Верея, с лицом, окаменевшим от горя, пыталась поднять тело Григория, Дмитрий, превозмогая собственную слабость, шагнул к ней. Молча, сжимая зубы от боли, он взял на себя часть тяжести, помог поднять безжизненное тело их друга, чтобы двинуться дальше.

А Лидия, едва держась на ногах, уже целилась в следующую вспышку. Её затуманенный взгляд искал в полумраке мерцающую тень Ворга, жаждал отомстить создателю. Но сила вышла из-под контроля, вырвалась раньше, чем она успела прицелиться. Ослепительная игла света, вырвавшись из её пальцев, прочертила в воздухе зигзаг и вонзилась не в Ворга, а в плечо Ричарда Безупречного, стоявшего чуть поодаль. Раздался негромкий хлопок, запах палёной плоти и дорогой шерсти. Ричард вскрикнул – коротко, по-звериному, – схватившись за рану, из которой сочился не кровь, а чёрный, густой дым. Его безупречная маска на мгновение сменилась гримасой чистейшей ненависти и шока.

Верея, увидев это, её голос, сорванный до хрипоты, прозвучал с новой, стальной силой:

– Бежим. Сейчас.

Добраться до люка, казалось, чудом. Дмитрий, срывая в кровь ногти, откинул тяжёлую чугунную крышку. Холодный, промозглый воздух ночи хлынул в подземелье, словно глоток свободы. Первой наверх выскочила Верея, чтобы помочь принять ношу. Затем с тихим стоном из последних сил, Дмитрий буквально вытолкнул тело Григория в её распахнутые объятия. На мгновение он сам застыл, обессиленно ухватившись за края люка, и тогда Лидия, собрав остаток своей воли, с силой, рождённой отчаянием, подтолкнула его вверх, а сама, обернувшись, швырнула в темноту коридора последний сгусток ярости, который ослепительно вспыхнул, давая им драгоценные секунды, и выбралась наружу.

Карета, оставленная на окраине, ждала, как призрак, кучер, верный человек Дмитрия, не шелохнулся, увидев их окровавленными и несущими мёртвого товарища.

Они молча погрузились внутрь. Верея, не выпуская из рук, уложила голову Григория себе на колени, её пальцы бессознательно расправляли его взъерошенные волосы. Дмитрий, приходивший в себя, сжимал руку своей жены с такой силой, но она не замечала этой, слившейся с общей агонией. Лидия, исчерпанная до самого дна, прижалась лбом к ледяному, запотевшему стеклу, провожая взглядом уходящий в темноту острый шпиль Ратуши.

***

Дверь в спальню, где на кровати лежал Григорий, тихо отворилась. Доктор, старый и уставший человек, нанятый Дмитрием, вышел, снимая очки и протирая их платком. Взгляд скользнул по Верее, застывшей у стены с лицом из белого мрамора.

– Примите мои соболезнования… – тихо, почти беззвучно, произнёс он, на мгновение задержав руку в воздухе, как бы желая коснуться её плеча, но так и не решившись. – Сделал всё, что мог. Но… внутренние повреждения… органы просто испепелены изнутри. Смерть была мгновенной. Он не страдал.

«Он не страдал.»

Эти слова повисли в тишине коридора, пустые и бессмысленные, как скрип двери в пустом доме.

Верея не ответила. Она не смотрела на доктора. Она уже всё поняла. Ещё там, в подземелье, в роковой миг, когда встретила его взгляд. Она чувствовала это – зияющую пустоту на том конце невидимой нити, что связывала их души. Верея оттолкнулась от стены и молча пошла прочь, шаги были беззвучны на ковровой дорожке.

Лидия, стоявшая поодаль с Дмитрием, выбежала за ней. Она не говорила ничего, не произносила утешительных фраз. Она просто шла следом, как тень, чувствуя холодное пятно горя, которое тянулось за подругой.

Она нашла её в лаборатории. В подвале нового особняка, куда успели перенести ящики с уцелевшими приборами и книгами. Воздух пахло пылью, металлом и тоской. Верея стояла посреди комнаты, спиной к двери, глядя на груду ящиков, на которых лежала его заношенный лабораторный халат.

– Вера… – тихо окликнула Лидия, осторожно подходя ближе.

Верея не обернулась. Её плечи были неестественно прямыми, застывшими.

– Он был моим всем… – её голос был тихим, хрупким, словно тонкое стекло, готовое треснуть. И оно треснуло. Слово «всем» сорвалось истерикой, которое она больше не могла сдерживать. По её бледным, застывшим щекам, наконец, покатились слёзы. Молчаливые, безудержные. – Всем, Лида. Понимаешь? Рядом… когда от меня отказалась семья. Той землёй, по которой я могла ступить, когда весь мир уходил из-под ног. Он… – она сжала кулаки, её тело содрогнулось от беззвучного спазма, – он верил в меня. Не в дочь Коробейников, не в полезный союз. А в меня. И теперь его нет. И эта земля… она снова стала зыбкой. Снова болото.

Лидия не бросилась обнимать её. Она просто подошла вплотную и встала рядом, плечом к плечу, глядя вперёд на ту же груду ящиков. Её собственная боль, её собственный «сгусток» был тих, притих перед лицом этой настоящей, чистой человеческой агонии.

– Он говорил, что твоя ярость – это ключ, – проговорила Верея, смахивая слёзы тыльной стороной ладони с жестокостью, словно хотела стереть с лица саму кожу. – Но он был неправ. Ключ – это вот это. Эта боль. Та, что они так любят. Та, что их кормит. – Она повернула к Лидии заплаканное, искажённое страданием лицо, и в её глазах горел новый, страшный огонь. – Они забрали его. Забрали у меня. Так, пусть же подавятся ей.

И она снова разрыдалась, на этот раз уронив голову на плечо Лидии. Та молча обняла её, позволив рыданиям сотрясать их обеих, стоя в полумраке разрушенного убежища, в центре которого зияла дыра размером с целую жизнь.

Лидия молчала. Не потому, что не находила слов, а потому, понимала: любые слова сейчас – предательство. Предательство той тишины, в которой жила боль Веры. Просто стояла, впитывая в себя эти рыдания, чувствуя, как сквозь ткань её платья проступают горячие слёзы. Её собственный «сгусток», этот клубок ярости и боли, не бушевал и не требовал выхода. Затих, прислушиваясь к чужому горю, и в этой тишине рождалось что-то новое – холодное, твёрдое и решительное.