Текст книги ""Фантастика 2026-133". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Helena Reuelly

Соавторы: Александра К.,Евгений Рудашевский,Натали Карамель
сообщить о нарушении

Текущая страница: 347 (всего у книги 353 страниц)

Я все чаще задумывался об участи книжника, которого увидел в начале пути, – о том, что он, заглянув в чужое сознание, оказался заперт здесь навечно. Утратив человечность и, возможно, способность мыслить, стал частью комнаты, частью выродившегося лигура. Теперь мысль о яде казалась приятной. Не так уж плохо умереть. Хуже утомиться до предела своих возможностей и навсегда остаться возле этого предела, граничащего с так и не наступающей смертью, – подпитываться силой комнаты: иссохнув, еще долгие века блуждать среди одинаковых дверей. Искать то, чем никогда не обладал.

Я дернул очередную дверь.

Нам открылась горбатая, мощенная грубым булыжником улочка. Здесь стояли глинобитные дома с соломенными крышами. Вдоль цоколей единым налетом лежали объедки, очистки, обломки. Квартал бедняков.

– Улица Горнатора, – прошептал Теор. – Здесь мы жили, когда… Когда отец совсем опустился, нам пришлось сюда перебраться. И здесь я его убил.

– Найдем дом, в котором все случилось. – Я переступил через деревянный порог и поплелся вниз по брусчатке.

В этот раз Теор меня не остановил.

Над нами стелилось чистое летнее небо. Несмотря на грязь квартала, воздух показался на удивление свежим, приятным. Я отчасти приободрился. Подумал, что смогу найти какие-нибудь зацепки на том месте, где погиб Илиус. Странно, что мы не оказались здесь раньше, ведь для Теора это место было знаковым.

На тесных верандах сидели бедняки. Наличники растрескались и были наспех замазаны глиной. Оконные проемы зашторены лоскутами вретищ или задраены досками. В домах получше окна были затянуты желчными пузырями мягконосов, пластинами серебристой слюды или дубленой кожей.

Чувствуя, как подо мной прогибаются гнилые доски, я поднялся на одну из веранд. Толкнул дверь. За ней открылся мрак, как это было в сумеречном доме Эрина.

– Почему там пусто? – спросил я, указывая в непроглядную черноту.

– Я там не был. – Теор остановился за моей спиной. – Не помню этих помещений. Не забывайте, этот мир ненастоящий. Он соткан из моих воспоминаний и представлений. Вы можете путешествовать по нему – покинуть пределы моего Матриандира, но вскоре поймете, что всюду стоит мрачная завеса. Этот мир ограничен, и он не развивается. Но бывает и так, что темнота обрастает моим воображением. Я упрощаю, искажаю то, чего не знаю. Такие выдуманные места – самые липкие, тягучие. Они хуже зыбучих песков Медвежьего зева в Западных горах. Углубившись в вымышленные воспоминания, можешь уже не выйти на твердую почву настоящей памяти. А значит, утонешь в себе.

– Твердую почву? Здесь все – зыбучий песок…

– Может быть. Но отсюда, с поверхности живых воспоминаний, уйти легко. Пока не погрузился глубже, ничто не помешает вернуться в ратушу.

– Насколько глубоко здесь можно опуститься в себя?

– Не знаю. Никто не знает. Да и… сомневаюсь, что из глубин вообще возвращаются. Забывают о настоящем мире. А вернуться можно только к тому, о чем помнишь.

– Так появляются ниады?

– Возможно… Один рыскарь рассказывал, что лигуров, подобных тому, каким воспользовался Нитос, известно по меньшей мере три. И книжники исследовали сознание человека еще в Мактдобуре. Не знаю, правда это или только домыслы. Обычно все, связанное с книжниками Оридора и Мактдобура, хранится в тайне… Но рыскарь утверждал, что следующая глубина после вымышленных воспоминаний – это мир простых образов. Тысячи оттенков и фигур. Квадраты, треугольники, запахи, звуки, цвета. Все то, из чего складывается наше восприятие. Ты заперт среди них, но не чувствуешь себя пленником. Наоборот, веришь, что твоя свобода только начинается. И желаешь одного – погрузиться еще глубже. Потому что глубже открывается бездна. И в этой бездне лежит зерно Акмеона, от которого прорастает наша сущность. И чувство там лишь одно. Оно объединяет и заменяет все остальные. Больше никаких образов, никаких воспоминаний и фантазий. Ни света, ни тьмы. Ни холода, ни тепла. Только это чувство.

– Какое?

– Одиночество. Одиночество того, кто отправился странствовать в бесконечные глубины мироздания. Того, кто создал нас, чтобы забыться, а теперь ждет пробуждения.

– «Бог-странник. Бог-мытарь. Его окружала пустота. И пустота была Акмеон», – вспомнил я слова Пилнгара. – Ты в это веришь?

– Сомневаюсь, что сон и пробуждение Акмеона зависят от моей веры.

Теор не добавил ни слова, никак не пояснил сказанного, а я не стал его донимать другими вопросами.

Мы шли вниз по улице и все чаще замечали мертвенную темноту в окнах, ямах, в переходах на соседние улицы.

Я попробовал заговорить с проходившей рядом женщиной, но она замерла. Ее глаза потемнели, одежда и лицо обесцветились.

– Не надо. – Теор положил мне руку на плечо. – Этот мир хрупок.

Когда мы отошли от женщины, она постепенно оживилась, ободрилась и пошла дальше – скрылась в одном из пустых, забытых Теором переулков.

Все это напомнило мне, как вели себя сумеречные видения в доме Эрина.

– Думаешь, лигуры связаны? – спросил я, когда мы пошли дальше.

– О чем вы?

– Да так… Не обращай внимания.

Я остановился возле фруктовой телеги. Здесь все успело подернуться гнилью, мягкостью, но я чувствовал, что голоден, и согласен был даже на такую пищу. Отобрал себе яблоко. Укусил. Кислый неприятный вкус. Проглотил и будто съел воздух; в этом глотке не было ни тяжести, ни твердости.

– Попробуйте. – Теор бросил мне увядший циустин.

Раскрыв его, я облизнул мякоть.

– Безвкусный.

– Да, – слабо улыбнулся Теор. – Я их редко ел. Совсем не помню вкуса. Идемте, мы близко. Думаете… Думаете, я там встречу отца?

– Не знаю.

С каждым домом улица становилась все более грязной. Жгучий, едкий запах. Протухшие фрукты, заплесневевшие корки хлеба, ржавые гвозди, обломки досок, битая слюда – все это было разбросано по старой, волнистой дороге. По каналам вдоль брусчатки текли сточные воды. Брусчатка вскрывалась, будто гнойный нарыв, – получались небольшие гроты, в которых находили приют крысы и прочая живность.

Над нами, от одного окна к другому, тянулись бельевые растяжки. На облупившихся балконах стояли кадки с чахлыми деревцами.

– В комнату Нитоса нужно приходить тем, кто не может разобраться в себе, – прошептал я. – Тут видишь себя изнутри. У каждого – своя память об одних и тех же местах и событиях. Вопрос в том, что именно ты запомнил: тень или солнечный свет.

– Может быть. Но внутри все слишком запутанно. Воспоминания перемешаны с надеждами, иллюзиями. Видите ту девочку? – Теор указал в окна одного из домов.

Поискав взглядом, я увидел малышку в желтом платьице. За нею зияла чернота.

– Не помню, как ее звали, но уверен, что она жила с нами по соседству, когда я был совсем маленьким, то есть в другом квартале. Сомневаюсь, что ее хоть раз занесло сюда, на улицу Горнатора, да и здесь она, как видите, маленькая – такая, какой запомнилась мне там, в другом квартале. Это обман. Сознание лжет мне. Смешало два разных воспоминания. И хорошо, что сейчас я могу это почувствовать. Могу отличить подлинное от иллюзорного. А сколько здесь других деталей, искусственность которых я не могу разглядеть? Нет… Заглянув в прошлое, в себе не разберешься, а только запутаешься. Лучше думать о том, что тебя окружает в настоящем. Можно быть уверенным только в тех чувствах, которые испытываешь сейчас.

– И поэтому ты привел меня сюда?

Теор остановился. С горечью посмотрел на меня. Поднял руку:

– Вот. Мы пришли.

Он указал на крохотный домик с огрызком старой веранды. Входной двери не было видно из-за развешенного для просушки белья.

– Здесь мой отец провел последний год жизни. Здесь мы ютились вчетвером. И здесь я прекратил наши страдания.

– Ваши страдания?

– Да. Думаю, прежде всего страдания отца. Сейчас… после того, что я сделал с Миккой, начинаю понимать его отчаяние. Он не мог себя остановить. Искренне страдал от своей же черноты. И у него не было такого шанса, как у меня, – вырезать ее, выдрать с корнями. Раз и навсегда.

Мы поднялись по скрипучим ступеням. Руками раздвинули влажное белье. Остановились возле двери. Деталей тут было больше, чем на других верандах улицы. Трещины, нацарапанные углем рисунки, пустая миска, возле которой терся тощий котенок. Сложенные в деревянный ящик инструменты, глиняные горшки. Сломанное кресло-качалка. Перила, по которым неопытной рукой были вырезаны угловатые узоры. Теор все это внимательно рассматривал, и его глаза закрывала мутная пелена слез.

– Ильна, – прошептал он с дрожью. – Моя сестренка… Она даже тут находила себе радость.

Я толкнул незапертую дверь. Вошел внутрь и оказался в довольно странном помещении. Подняв голову, увидел куполообразную низкую крышу с широким отверстием вверху. Вместо пола – утоптанная земля со следами зеленой травы. Единая круглая стена из деревянных шпалер и натянутых шкур. Без окон и дверей. В центре – обложенная камнями жестяная печь с невысокой трубой. Вдоль стены плотными рядами стояла еще более странная мебель. Подвешенная на веревках упряжь и размещенные на стойках седла чередовались с ветхой городской мебелью: завешенное тканью зеркало, комод с покосившейся дверцей, поставец с керамической посудой, узкий платяной шкаф, траченные молью кресла, стол, гладильный камень на треножнике, треснувший отжимной валик…

– Как странно, – промолвил вошедший вслед за мной Теор.

– Да уж, – согласился я, осматривая громоздкий путевой сундук.

– Нет, вы не понимаете. Это не наш дом… То есть мебель частично – из нашего дома. А вот остальное… Это кочевая санна. Я… Мы ставили ее возле городов, в которых выступали.

Теор с сомнением выглянул в раскрытую дверь. Мы по-прежнему находились на улице Горнатора.

– В санне ты был счастлив? – спросил я.

– Да… Первые месяцы свободы. Но почему эти два воспоминания так плотно смешались? Я думал, что опять увижу… тело и кровь, и… Это место, та ночь еще долго преследовали меня во снах, а тут…

Теор что-то растерянно говорил. Я его не слушал. Медленно шагал по домику. Как никогда прежде сочувствовал акробату, даже забыл о раздражении, собственной обиде. Больше не обвинял Теора в том, что он, желая преобразиться, заставил нас с Громом, Теном и Мией рисковать своими жизнями. Сейчас я искренне хотел одного – помочь. Улыбнулся, осознав, что исподволь верил в план Теора, ждал, когда отчаяние достигнет своей глубины, хоть и не признавался в этом. Хотел одного – спасти себя, поэтому согласился даже на такую игру, на этот глупый самообман.

Нужно было спокойно все обдумать.

Все эти годы меня спасала логика. Трезвое мышление. Громбакх мог вдоволь смеяться, называя меня умником, но я знал, что ни смелость, ни безрассудство не завели бы меня так далеко, оставляя почти невредимым и позволяя уходить живым всякий раз, как гибель казалась неотвратимой.

«Думай!» – приказал я себе, стараясь перекричать слабость и отчаяние.

Теор со слезами опустился к печи. Бережно открыл дверцу, вложил в нее тонкие полешки. Достал котел. Стал искать что-то в сундуках. Счастливые воспоминания затягивали его. Он не переставал плакать. Сам того не желая, полностью скрыл от себя смерть отца – спрятал ее под надежным покровом счастливых дней.

«Спрятал…»

Я несколько раз прошел по кругу. Рассеянно прикасался к седлам, к свернутым спальным тюкам, перебирал ремни уздечек, трогал натянутые шкуры стен. И выкладывал перед собой фрагменты собранных фактов. Прикладывал один к другому, искал сходство и различия. Фактов было много, и все мелкие.

Улыбчивый мужчина спасает Теора от домашней ссоры. И Теор в квартале Теней спасает Лина от тюремного глота.

Теор защищает Эрзу, утверждая, что в ее озлобленности и двуличии виноват отец, Зельгард. И защищает себя, во всех бедах обвиняя отца, Илиуса.

Илиус изводит Леану. И Теор изводит Микку.

Страдает маленький Теор. И на Ларкейской трясине страдает его приемный сын.

Ненависть к отцу. И невольный трепет перед ним:

«Он был талантливым акробатом, одним из лучших канатоходцев».

«Я думал, что спасаю семью. Но мама меня не простила».

«В какой-то момент я понял, что превращаюсь в Илиуса».

«Нет, я другой. Я действительно жертвую. Я действительно забочусь».

«Он не мог себя остановить. Искренне страдал от своей же черноты».

Тугой клубок чувств и переживаний. Ненависть, сплетенная с любовью. Злость на отца, скрывающая искреннее желание однажды стать таким, как он, потому что это единственный способ уйти от одиночества. Быть худшим из людей, заставлять других страдать, но знать, что ты не одинок, что ты – продолжение своего рода, что ты и есть – собственный отец. Стремление к свободе и желание оказаться в плену предопределенности. Потому что свобода – это всегда одиночество. А предопределенность говорит, что ты не один.

Неожиданная тишина заставила меня очнуться. Я встал перед завешенным простыней зеркалом в наклонной деревянной раме.

Теор с удивлением смотрел на меня. Кажется, он уже несколько раз задал мне какой-то вопрос. Должно быть, испугался, что со мной творится неладное, что сейчас опять начнется нечто такое, чего не должно быть в его сознании.

– Странно, – прошептал я. – Ты так хочешь себя изменить. И все же волнуешься, когда думаешь, что я привнес в твое сознание нечто новое.

Теор не ответил. Отложил серные полоски, которыми тщетно пытался развести огонь в печке.

– Подойди сюда, – позвал я Теора.

Он покорно подошел.

– Ты был прав.

– В чем?

– Удивительно, – я усмехнулся, – каким все-таки противоречивым бывает человек. Как легко и убежденно может произносить истины, содержанием которых сам воспользоваться не способен.

– О чем вы?!

– Теор.

– Да?

– Ты ошибся. Ты думал, что только отчаяние и страх перед смертью заставят меня помочь. Но все случилось иначе. Мое отчаяние погубило бы нас…

– Я не понимаю.

– Ты сказал, что постичь себя – значит назвать вещи своими именами. Признать, что ты такой, каким стал. Хорошие слова. Но ты в них по-настоящему никогда не верил. А когда пришел сюда убить в себе отца, сделал все, чтобы его спрятать. Готов был сам погибнуть в вечных блужданиях, затеряться в лабиринтах своего сознания, быть может, со временем добраться до глубин своего одиночества – что угодно, только бы не убивать Илиуса еще раз.

– Но…

– Зеркалá.

– Что?

– Ты закрыл все зеркала. Во всех комнатах они завешены тканью или повернуты к стене. Ты не обратил внимания?

– Нет…

– Открой это зеркало.

– Что?

– Открой.

Теор неуверенно посмотрел на меня. Потом на зеркало, перед которым мы стояли. Протянул дрожащую руку. Смял в кулаке край ткани. Замер. Потом резко рванул.

Отражение испугало нас обоих.

Я был уверен, что смогу отговорить Теора от задуманного, но в решающий момент сам онемел.

В зеркале отражались два человека. Напротив Теора стоял его отец. Илиус. Полностью одетый, как Теор, – в цаниобе, из-под которой выглядывал узкий черный костюм с тугим воротом, с хлястником на поясе. Они были на удивление похожи. А передо мной… Моим отражением в зеркале стоял незнакомец из потняцкой Гориндела. Металлическая перчатка. Сигва на левой кисти. И бездонный черный взгляд, устремленный прямиком на меня.

Прежде чем я успел что-либо произнести, Теор с протяжным, рвущимся криком выхватил мой меч. Обхватил рукоять двумя руками. Отвел их за спину и, вложив все в силу бокового удара, пронзил Илиуса сверкнувшим острием.

Не было лязга разбитого зеркала. Не было криков. Вообще не было звуков. Сталь легко вошла в тело. Теор в страхе отшатнулся. Его руки разомкнулись. Меч остался в животе отца. Второе отражение пропало. Да и зеркало исчезло – вместе с кочевой санной. Мы стояли посреди пустой кирпичной комнаты. Вместо входной двери – однообразная кладка стены. Ни мебели, ни печки. Когда я вновь повернулся к Илиусу, увидел, что и он пропал. На полу – лужа потемневшей, давно запекшейся крови. Посреди нее – мальчик лет десяти. Меч лежал рядом.

– Что это? – рассеянно, чуть пошатываясь, спросил Теор.

Я не ответил. Поднял меч, вложил его в ножны. Отошел на несколько шагов. Заметил, что пространство вокруг начинает темнеть.

Теор опустился на колени. Протянул к мальчику руки. Повернул его лицом вверх и не сдержал стона. Мальчиком был он сам. Совсем еще юный Теор.

В сгустившихся сумерках я видел, что Теор плачет. Вцепился пальцами в грудь мальчика. Весь дрожал. Мальчик не отвечал. Он был без сознания.

Темнота накрыла нас тяжелой духотой. Шершавый воздух разрывал горло. Каждый вдох отзывался болью. А в следующее мгновение я толкнул дверь и шагнул вперед.

Просторное помещение, едва высвеченное солнечным светом, – он с трудом просачивался в щели ставней. Высокий потолок. Свал из стульев, лавок, битой керамики и ломаных досок. Смутным силуэтом возвышался трон. Мы вернулись в приемный зал ратуши. Выбрались из комнаты Нитоса.

В руках я сжимал плотный кожаный кисет. Растерянно осмотрел его. Не мог вспомнить, откуда он взялся.

Нужно было скорее выбираться на улицу.

Я судорожно сунул кисет за пазуху цаниобы, подобрал с пола веревку, которой мы прежде обвязывались. Обернулся. Увидел, как из комнаты выходит Теор. На его руках лежал мальчик. Мальчик по-прежнему был без сознания. Худое тело, укутанное в мешковатое вретище. Сам Теор едва стоял на ногах. Его била дрожь.

– Нужно обвязаться. – Я показал веревку.

– Нет… – Теор с трудом выговаривал слова. – Возьмите…

– Нужно обвязаться!

– Нет времени…

Теор, едва не падая, сунул мне мальчика. Я неловко обхватил его руками. Холодное, но живое тело.

– Быстрее!

Теор, покачиваясь, то и дело спотыкаясь, побежал в коридор. Я поторопился за ним, надеясь только, что при такой сумятице в моей голове просто не найдется места страхам, которые могли бы здесь, в ратуше, обрести ощутимую плоть.

Теор несколько раз останавливался. Упирался руками в стену. Часто, натужно дышал. Сплевывал густую слюну. Стонал. Потом вновь бежал вперед, неуклюже раскидывая длинные ноги.

Ни звуки, ни видения так и не побеспокоили нас. Больше не было ни лечавки, ни пугающих трещин. Обычные руины давно заброшенного здания.

Спустились по парадной лестнице. Теор, окончательно ослабев, правой ногой зацепился за свою же левую и упал. Керамические осколки впились ему в ладони. Крови не было. Я удобнее перехватил мальчика, прошел мимо. Решил не останавливаться. Нужно было скорее позвать на помощь. Один я бы не вытащил двоих. Вперед – к распахнутым дверям.

Вырвался на свежий простор парадной веранды. Заметил поджидавших внизу людей и, не глядя, бросил им:

– Сюда!

Осторожно положил мальчика на усыпанную землей и штукатуркой каменную плиту. Коснулся его шеи, надеясь услышать биение сердца.

– Ну же! Теор внутри. Нужно его вытащить. Тут рядом.

– Я сам.

Теор замер в дверном проеме. Навалился на косяк, но смотрел не на мальчика, которого вынес из комнаты Нитоса, хоть и должен был бы удивиться его появлению, а вниз, на поджидавших нас людей.

– Да что вы там встали! – Я поднял взгляд.

Двое в кожаных доспехах и легких цанирах. Один стоял с обитой медью дубинкой. Второй держал арбалет. Острие болта поблескивало в лучах утреннего солнца.

Я только сейчас понял, что в комнате Нитоса мы провели целую ночь. Часа два назад над Авендиллом вскрылся рассвет…

– Вот так встреча. – Тот, что стоял с дубинкой, усмехнулся.

Короткая бородка. Точеное обветренное лицо.

– Кто вы?… – растерянно прошептал я.

Не вставая, потянулся рукой к мечу.

– Я бы не делал этого, – спокойно произнес арбалетчик.

– Магульдинцы, – выдавил Теор.

Никого из нашего отряда поблизости не было.

Я настороженно оглядывался, стараясь найти хоть какую-то примету, которая подсказала бы, что тут случилось ночью. Боялся увидеть кровь и мертвые тела.

– Что вы тут делаете? – Красный посмотрел на меня. – Кто вы?

Я не ответил. Растерянно ждал. Понимал, что мы угодили в ловушку, но надеялся на помощь спутников. Не верил в их смерть. Красные наверняка и не думали встретить нас, иначе привели бы куда больше наемников. Просто установили дозор возле ратуши. Гийюд готовился исполнить задуманное, ведь он сам говорил, что после неудачи с Пожирателем попробует разобраться с ратушей. Такие мысли успокаивали.

Зазубренный наконечник арбалетного болта неизменно указывал в мою сторону. Одно неосторожное движение пальцем, и… с такого расстояния трудно промахнуться.

Нас не боялись. Видели, в каком состоянии Теор.

Положение было безвыходным. Я мог бы одним прыжком броситься за ближайшую колонну парадной веранды, укрыться за ней. Оставался шанс, что арбалетчик не успеет среагировать. Пустит болт чуть позже. Промахнется. Но даже оказавшись за колонной, я едва ли смог бы оказать должное сопротивление. После выматывающих верст по лабиринтам комнаты Нитоса, после бессонной ночи…

– А я уж думал, у нас серьезные гости. – Магульдинец с дубинкой опять посмотрел на Теора. – Вы тут неплохо наследили. Молчите? Ну ничего, думаю, сейчас все вместе спокойно отправимся завтракать. Заодно поболтаем о том о сем. Что скажете? Гийюд будет вам рад, уж поверьте. Ну, для начала, давайте-ка дружно скинем оружие.

Наемник улыбнулся мне. Видя, что я не шевелюсь, все так же улыбаясь рявкнул:

– Давай!

Теор закашлялся. Уцепился за дверной косяк. Постепенно сползал вниз. Силы покидали его. Лицо лоснилось от пота. На губах появилась пена.

– Что такое? – спросил магульдинец с наигранным участием. – Тебе нездоровится? Как неожиданно. Думаешь, я поверю?

– Ему плохо, – процедил я.

– Будет хуже, если не послушается. Бросайте оружие. И медленно спускайтесь. Мальчишку оставьте. Я сам с ним разберусь. Какого рожна вы вообще сюда поперлись с ребенком?

Теор кашлял все сильнее. Упал на колени. Обхватил лицо. Потом изогнулся, застонал диким утробным стоном, выгнулся – и его вырвало. Через пальцы брызнула черная пена.

– Любопытно… – хмыкнул наемник. – Гийюду точно понравится.

Теор замер. Дрожь прошла. Он растерянно смотрел на перепачканные руки, а потом, запрокинув голову в жутком спазме, вновь испустил черный пенистый поток. Испугавшись, я хотел было встать, но арбалетчик грубо окрикнул:

– Сиди! Сказано, бросай меч. Встанешь, когда разрешат.

Теор стал судорожно ощупывать лицо. Трогать губы, зубы. Потом начал остервенело расчесывать язык, все глубже проникая пальцами себе в рот, будто надеялся выскрести из горла давящую тошноту.

– Как любопытно, – повторил довольный магульдинец. – Кажется, нам повезло. Когда еще такое увидишь.

– Что с ним? – буркнул арбалетчик.

– А ты не видишь? В отряде молчаливых стражей Авендилла пополнение.

– Ниада?

– Скорее всего. Сейчас увидим.

Теор на какое-то время успокоился. Дышал хрипло, как при тяжелой простуде, но больше не дрожал. Взглянул на меня пустым взглядом. Устрашающая маска страдания. Постарался изобразить улыбку и слабо произнес:

– Господа! Я был рад нашему знакомству. Помогите мне встать. Не хочу последние секунды провести на коленях.

– Сидеть! – гортанно крикнул арбалетчик, увидев, как я дернулся к Теору.

– Он…

– Брось меч, паскуда, не ясно, что ли?! Потом будешь хныкать.

Теор попытался встать. Протянул руку к перекошенной двери. Уцепился пальцами за узкую щель. Подтянулся, но тут же вновь рухнул на колени. Едва не опрокинулся на порог. Из его глаз, изо рта, из ушей стекали черные струйки.

Тугой щелчок.

Я бросился ничком на мальчика.

Потом оглянулся, уверенный, что арбалетчик спустил тетиву, и увидел, как он, пошатываясь, схватился левой рукой за торчащую в горле стрелу. Правой рукой еще удерживал арбалет. Повел им, затем выронил. Упав, арбалет выпустил болт. Тот, ударившись о каменную ступень, раскололся.

Молчание. Только хрипы арбалетчика и Теора.

Стрелу задержал тугой кожаный ворот под цаниром, и она не прошла насквозь. С противоположной стороны вздулась крепкая неестественная шишка. Когда арбалетчик чуть повернул голову, кожа на шишке разошлась, из-под нее выглянул наконечник стрелы.

Второй магульдинец согнул ноги в коленях, выставил дубинку. Развернулся, пытаясь понять, кто стрелял. Я же хотел подбежать к Теору, но увидел, что ему ничем не помочь.

Теор в немом ужасе уставился на лежавшего поблизости мальчика. Заложив пальцы за щеку, стал оттягивать ее с натужным усилием. Лицо исказилось. Струи черной крови потекли активнее. С кратким хлопком лопнула щека. Покачнувшись, Теор упал бы, но боком уперся в дверь. Обхватил толстый лоскут кожи, едва прикрывавший его мелкие почерневшие зубы, стал выкручивать его. И с неизменным ужасом в слепых глазах неотрывно смотрел на вынесенного из комнаты ребенка.

Я вскочил на ноги, схватил мальчика за руку. Торопливо оттащил его за колонну. Выхватил меч.

– На колени.

Из завалов Торговой площади к ратуше вышла Эрза. За ней – Миалинта. Сбоку – Гром и Нордис.

– Что… – Магульдинец выглядел скорее обозленным, чем напуганным. Метался на месте, перекладывая дубинку из руки в руку.

– На колени! – проревел охотник.

– Ты хоть знаешь, кто я?! Понимаешь, на кого напал?! Вас тут сгноят…

– На колени! – вновь рыкнул Гром.

Я выглянул из-за колонны. Увидел, как магульдинец опустился на брусчатку. Второй наемник лежал рядом, в луже крови. Не шевелился. Смерть была быстрой.

– Прости, издалека не разглядела, в кого стреляю, – сухо произнесла Эрза, остановившись в десяти шагах от наемника.

– Но теперь-то видишь, – осклабился магульдинец.

– Вижу, что надо было стрелять в тебя, а то слишком много болтаешь, голова болит. Может, твой друг был более молчаливым?

– Паскуда…

Гром и Миа остановились в стороне, а гирвиндионец подошел к лестнице, встал за спиной наемника.

– Неловко вышло, правда? – Эрза говорила холодно, без улыбки.

– Постой. – Красный уже не был так уверен, как еще несколько мгновений назад. – Я тут не один и… не делай этого. Кто вы вообще? А? Откуда вас сюда принесло? Вы хоть понимаете, в каком дерьме оказались? А?! И только попробуй. – В его голос возвращалась злость. – Только попробуй еще…

– Положи дубинку.

Гром, поймав мой взгляд, кивнул. Я в ответ покачал головой и указал на лежавшего в дверях Теора. Теор… Он весь покрылся густой черной слизью. Черный шевелящийся сгусток.

– Только попробуй…

– Да что ты заладил? – Эрза неспешно убрала стрелу в колчан.

– Я сказал… – начал было магульдинец, но договорить не успел.

На голову магульдинца сзади обрушился молот Нордиса. Звонкий, пронизывающий до дрожи хруст. Я с омерзением отвернулся. Тряхнув головой, стал осматривать мальчика, опасаясь, что с ним случится то же, что с Теором. А Теор… разбухал все больше. В нем не осталось ничего человеческого.

Поднявшись, я увидел, как Нордис сосредоточенно обтирает боек о цанир убитого наемника. Заметил растерянный взгляд Грома. Он наконец столкнулся с красным легионом. Трудно было даже представить его мысли и чувства.

– Уходим. – Миалинта взбежала по ступеням на парадную веранду. – Это… – Она с отвращением взглянула на перетекавший сгусток черной жижи.

– Уходим. – Я не стал отвечать. Помедлил, не зная, что делать с мальчиком. – Его берем с собой.

– Кто это?

– Теор.

– Что? – не поняла Миа.

– Теперь это Теор, вот что.

Уходя от ратуши, мы заметили, что статуи, ниады, пришли в движение. Впрочем, назвать это движением было сложно. Они просто чуть покачивались, едва приподнимали чешуйчатые руки, наклоняли головы с неизменными, застывшими лицами. Все, как и говорил Горсинг. Когда рядом зордалин, тени оживают. Зордалин… Теор стал Пожирателем. Как и Вайрик до него.

Часом позже мы укрылись в доме, где провели ночь перед ратушей. Там нас поджидали Тенуин, Феонил и Шанни.

Ковер под ногами хрустел уже не так громко. За два дня мы успели хорошенько утоптать лежавшие под ним опилки. Эту ночь, пока я блуждал по комнате Нитоса, наш отряд провел здесь же. Поспать, как я догадывался, никому не удалось.

Шанни, увидев меня, первым делом протянула мне травный шарик противоядия. Я спешно проглотил его, одновременно радуясь, что вообще вышел живым из комнаты Нитоса, и досадуя, что наше путешествие по сознанию Теора затянулось на целые сутки.

Миалинта и Эрза ругались, спорили, обсуждали стычку с магульдинцами, требовали от меня немедленного отчета о том, где я был и что случилось с Теором. Их возбуждение можно было понять. Из пяти дней, отмеренных нам Азгаликой, три закончились. Осталось меньше двух.

Я попросил всех успокоиться. Коротко рассказал о блужданиях по комнате Нитоса. На детали не было времени.

– М-да… – вздохнула Миалинта.

– И что теперь с ним делать? – спросила Эрза, взглянув на ребенка.

– Так это что, – перебил ее Гром, – теперь, значит, в городе сразу два Пожирателя?

– И один из них Теор, – кивнула Миа.

– Тот, кто был Теором, – не согласился охотник. – Тот, кто дурил нас все эти дни. Тот, кто затащил нас в самое поганое местечко этих Земель…

– Гром, не сейчас. – Я поднял руку. – Потом. Все потом. Сейчас нужно действовать. Пора выбираться отсюда. Времени почти не осталось.

– Что ты задумал? – спросил Тенуин.

– Старуха нас обманула! – не успокаивалась Эрза. – Сказала ведь, сделайте, что вам тут надо, и все будет хорошо… Ты! – Эрза ткнула Шанни пальцем в плечо. – Давай свое противоядие. Мы все сделали. Что ты смотришь? Чего тебе еще надо? Мы сюда пришли, сделали…

– Еще не сделали, – перебил я Эрзу.

– Что?

– Азгалика просила избавить Авендилл от Пожирателя.

– И как ты это собираешь сделать, а?

– Успокойся, – вмешалась Миалинта.

– Себя успокаивай. А я хочу жить, что тут не понятно?

Остальные напряженно слушали наши пререкания. Только Нордис поглядывал на улицу, не забывая о необходимости следить за подходами к дому.

– Что ты задумал? – все так же спокойно повторил свой вопрос Тенуин.

– Кажется, я знаю, что делать.

– Кажется? – покривилась Эрза.

– Считай, что это наш последний план. Не скажу, что лучший, но хоть какой-то.

– Замечательно. – Эрза уже не кричала. В ее голосе послышалась усталость.

– Нужно все хорошенько обдумать.

– Думай, умник, думай. Время ждет. Еще целых два дня.

– У нас будут все шансы умереть пораньше, – усмехнулся я.