Текст книги ""Фантастика 2026-133". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Helena Reuelly

Глава 23: Змеиное гнездо и урок низа

Записка от Брагадина прилетела быстрее, чем я успел обсудить с Марко детали визита. Коротко, по-деловому: «Дорогой граф, новость о вашем интересе к амфоре меня польстила. Ожидаю вас к двум часам. Ваш, Б.»

Сердце ёкнуло – не от страха, а от азарта. «Игра началась». Я быстро собрался, отдав Марко несколько тихих распоряжений на случай… непредвиденного развития событий в палаццо. Визит к Брагадину требовал полной концентрации. Луи, к счастью, был занят своим новым «подопечным», Оттавио, и не отвлекал вопросами.

Дворец Брагадина, как и в прошлый раз, дышал холодным великолепием. Сам хозяин встретил меня с подчеркнутой любезностью. Мы прошли в его кабинет – настоящий музей древностей. И он… показал мне всё. Вернее, то, что хотел показать. Редкие монеты, фрагменты мозаик, свитки. И, конечно, ту самую «амфору» – красивую, но, на мой взгляд, специалиста из будущего, не столь уж уникальную. Он водил меня по залам, рассказывая истории приобретений с таким жаром, что было сложно заподозрить в нем главу шпионской сети. Или он гениальный актер?

Обед был изысканным, разговор – легким, вращавшимся вокруг антиквариата, политики (осторожно!) и светских сплетен. Брагадин искусно избегал любых тем, которые могли бы вывести разговор на мою истинную миссию. Я играл его игру: восхищался коллекцией, делился безобидными парижскими новостями, подливал шампанского. А внутри все нервы были натянуты, как струны. Что скрывают эти стены?

И вот, когда кофе был допит, Брагадин небрежно бросил: «Знаете, граф, через неделю у меня небольшой вечер в моей… личной резиденции за городом. Очень камерный, для избранных. Коллеги по… увлечению древностями. Был бы рад видеть и вас. Считайте это благодарностью за чудесное шампанское и приятную беседу.»

Личная резиденция. Слова прозвучали как колокол победы в моей голове. Там. Там могут быть документы, шифры, встречи Головы! Это шанс, о котором я и мечтать не смел! Луи с его талантом проникать куда угодно должен помочь. Марко составит безупречный план.

Я склонил голову, изобразив искреннюю признательность. «Синьор Брагадин, вы оказываете мне огромную честь. С большим удовольствием приму ваше приглашение. Благодарю!»

Обратный путь в гондоле пролетел незаметно. Я мысленно уже прорабатывал варианты проникновения, представлял, какие улики мы можем найти. Адреналин бил ключом. Мы близко. Очень близко.

К ужину я поспел. Вошел в столовую и… замер. Картина была сюрреалистичной. Луи сидел за столом, излучая довольство сытого кота. Он медленно потягивал вино, а на его лице играла довольная ухмылка. Рядом с ним, как по струнке, сидел Оттавио. Спина – прямая, локти – со стола, вилка и нож – в правильных руках. Он ел аккуратно, молча, лишь изредка бросая на Луи быстрые, почти испуганные взгляды. «Бесподобно. Что Луи с ним делал весь день?»

Катарины не было. Мои опасения снова сжали сердце. Я сел рядом с Луи, кивнув ему с немым вопросом. Он лишь подмигнул в ответ, явно довольный собой.

Едва мы начали есть суп, дверь тихо открылась. Вошла Катарина. Она была бледна, как полотно, губы плотно сжаты, но держалась с потрясающим достоинством. Она прошла и села… рядом со мной. Прямо напротив Оттавио. Моя гордость за нее боролась с тревогой. Она не смотрела ни на кого, уставившись в свою тарелку.

Оттавио, до этого момента покорный, словно сломанный, вдруг замер. Его глаза, расширившись, уставились на Катарину. Он забыл про суп, про Луи, про все на свете. На его лице мелькнуло сначала недоумение, затем… знакомое мне по борделям циничное любопытство, смешанное с наглостью. Адреналин ударил мне в виски. «Нет. Только не это».

И он не выдержал. Когда слуги унесли супницы, Оттавио громко фыркнул и обратился ко мне, его голос снова зазвучал той самой, ненавистной, снисходительной ноткой:

«Граф, я смотрю, вы время даром не теряете, – он кивнул в сторону Катарины, – девку себе для коротания ночей заказали. Она хороша, согласен. Остроумно, держать под боком, не надо далеко ходить.»

Тишина в столовой стала гулкой. Катарина вжалась в стул, лицо ее пылало алым румянцем стыда и ужаса. Я вскочил так резко, что стул грохнулся на пол. Ярость, белая и ослепляющая, затопила меня. Но я даже не успел сделать шаг.

Луи двигался, как выпущенная пружина. Он не вскочил – он взорвался с места. Одним молниеносным движением он схватил Оттавио за шиворот его дорогого камзола и, не обращая внимания на его визг и попытки вырваться, буквально выдернул его из-за стола и потащил к двери.

«Прошу прощения, Лео, Катарина, – бросил Луи через плечо голосом, режущим как лед. – Ужин продолжите без нас. Нам нужно… поговорить наедине.»

Дверь захлопнулась за ними. Я услышал сдавленное ругательство Оттавио и тяжелые шаги Луи. Катарина сидела, опустив голову, ее плечи мелко дрожали. Я поднял стул, сел рядом с ней, положил руку поверх ее сжатых в кулак ладоней. Они были ледяные.

«Прости, Катарина… – прошептал я. – Я… я не думал, что он осмелится…»

«Не вы… виноваты, синьор граф, – еле слышно выдохнула она. – Я… я не смогла… сидеть там одна…»

«Ты молодец, что спустилась, – сказал я искренне. – Очень смело. Но мне нужно было убедиться». Я встал. «Я вернусь. Продолжай ужин.»

Я вышел в коридор. Пусто. Один из слуг, стоявший у дальней двери, молча указал пальцем в сторону лестницы на второй этаж – в комнаты Оттавио. Я пошел быстрее.

Дверь в комнату Оттавио была приоткрыта. Я распахнул ее и замер на пороге.

Луи стоял над Оттавио, который сидел на полу, прислонившись к кровати. Лицо юноши пылало от двух отчетливых красных отпечатков ладоней. Луи, дыша тяжело, но без признаков усталости, только что опустил руку.

«Что? Что случилось?!» – взревел Оттавио, прижимаясь к кровати, его глаза метались между мной и Луи, полные ярости и недоумения. – «Она же проститутка! Я лишь констатирую факт!»

Этот цинизм, эта абсолютная, животная неспособность понять зло своих слов и поступков… Моя ярость, которую я едва сдерживал, прорвала плотину. Я шагнул вперед, опередив Луи, который уже занес руку для очередной оплеухи.

Мой кулак со всей силой врезался ему в нос.

Хруст. Крик. Кровь хлынула из ноздрей Оттавио. Он схватился за лицо, завывая от боли и шока.

«Она ребенок!» – прошипел я, нависая над ним, мой кулак все еще сжат. – «Ей шестнадцать лет, ты мерзавец! Ты не просто купил ее – ты изнасиловал ребенка!»

Луи стоял рядом, его грудь вздымалась, в глазах горело то же холодное пламя мести. Он готов был продолжить.

Оттавио, сжимая окровавленный нос, смотрел на нас сквозь слезы боли и непонимания. Как на сумасшедших. Как на существ с другой планеты, говорящих на непонятном языке. Для него Катарина была вещью. Точка.

«Я… я уезжаю! – захлюпал он. – Сейчас же! К маменьке! Вы оба сумасшедшие!»

«О, нет, – Луи ответил вместо меня, его голос был страшно спокоен. – Ты никуда не едешь, щенок. Ты остаешься. И прямо сейчас начнется твой первый настоящий урок. Вставай. Одевайся. Я покажу тебе то, чем ты стал. То, что ты породил.»

Оттавио замотал головой, прижимаясь к кровати. «Нет! Не пойду!»

Луи не стал тратить слова. Он просто наклонился, схватил Оттавио за тот же злополучный шиворот и потащил к двери. Юноша, с окровавленным носом, в помятом камзоле, отчаянно упирался, но был как котенок в лапах медведя.

«Раз не хочешь одеваться – пойдешь так, – процедил Луи, волоча его к выходу из комнаты. На пороге он обернулся ко мне. Его взгляд был тверд и решителен. – Лео, не ждите нас к утру. Урок будет… долгим. И тяжелым. Позаботьтесь о Катарине.»

Дверь в прихожую захлопнулась. Я услышал последний визг Оттавио и тяжелые шаги Луи, уводящего его в ночь. Я стоял посреди комнаты, в тишине, нарушаемой только моим тяжелым дыханием. Шок. Шок от наглости Оттавио. Шок от той первобытной ярости, что поднялась во мне. И… шок от Луи. От этой стальной решимости, от этой новой роли, которую он взял на себя без колебаний. «Куда он его повел?» Вопрос был риторический. Луи покажет ему дно. Самые грязные притоны, самых отчаявшихся людей, последние круги ада, порожденные в том числе и бездушием таких, как Оттавио. Это будет жестоко. Но Оттавио, кажется, не понимал иного языка. И Луи… Луи захотел это сделать. Возможно, он всегда был способен на такую ярость и такую защиту слабых. Просто маска повесы скрывала это. До сих пор.

Я глубоко вздохнул, пытаясь унять дрожь в руках, и вернулся в столовую. Катарина все так же сидела, сгорбившись. Я сел рядом.

«Они ушли, – сказал я тихо. – Надолго. Оттавио… получил по заслугам. И получит еще. Луи с ним.» Я видел, как она напряглась при упоминании имени Оттавио. Нужно было отвлечь. Заговорить о чем-то светлом, далеком от этого кошмара.

Я начал рассказывать. Об огнях больших городов, которые горят без свечей. О железных птицах, летающих выше облаков. О коробочках, в которых можно говорить с человеком за тысячу миль и даже видеть его лицо. О том, как однажды люди шагнут на Луну. Я говорил о будущем, как о сказке. О мире, где есть чудеса, не связанные с болью и унижением.

Катарина слушала, сначала настороженно, потом все внимательнее. Ее плечи понемногу расслабились, взгляд оторвался от тарелки, устремившись в какую-то далекую точку. Иногда она тихо спрашивала: «Правда?», и я кивал: «Правда». В ее глазах, наконец, появился не страх, а изумление. Чистое, детское изумление перед невероятным. Я рассказывал, и сам ловил себя на том, что мои слова, мои «сказки», успокаивают не только ее, но и меня. Они напоминали мне, ради чего все это: ради лучшего будущего. Ради того, чтобы такие, как Катарина, могли жить в мире, где есть место чуду, а не только боли.

Вечер закончился тихо. Катарина, уже более спокойная, пожелала мне спокойной ночи и ушла в свою комнату – в свое убежище среди книг. Я остался в гостиной, в кресле у потухающего камина. Пламя трещало, отбрасывая танцующие тени.

Мысли кружились. Брагадин. Личная резиденция. Шанс! Но и риск огромный. Луи. Где он сейчас? Что он показывает Оттавио? Выдержит ли юнец? А если сломается окончательно? И Луи… Как он изменился. Или просто показал свое истинное лицо? Воин. Защитник. Человек чести, скрывавшийся под маской ветреника. Оттавио будет меняться только под страхом и давлением. Он не хочет. Луи же захотел меняться сам. Или он всегда был таким?

Я смотрел на тлеющие угли. Мир был бесконечно сложен. Полон зла, подлости, боли. Но и полон неожиданностей, силы духа, способности людей меняться и защищать других. И, возможно, именно эта сложность, эта вечная борьба света и тьмы, делала его таким… чертовски интересным. Я погасил последнюю свечу. Завтра будет новый день. День подготовки к визиту в змеиное гнездо. А пока… пока я верил в Луи. И ждал его возвращения.

Глава 24: Кровавый рассвет и новые легенды

Утро в палаццо началось с тишины, нарушаемой лишь звоном ложек о фарфор. Я завтракал с Катариной. Она была бледна, но спокойна, ее глаза снова были прикованы к книге, лежавшей рядом на столе – щиту от вчерашних бурь. Мы почти не разговаривали, но тишина была не тягостной, а скорее... залечивающей. Я рассказывал ей о невероятных библиотеках будущего, где книги летают по воздуху на экраны, а она слушала, изредка задавая тихие вопросы. Мир за окном казался мирным, серым, обыденным.

И эту обыденность взорвал грохот распахнувшейся двери в вестибюле. Громкий, нечленораздельный стон. Шарканье ног. И голос Луи, хриплый, но властный: «Двигай, щенок. Не задерживайся.»

Катарина вздрогнула, уронив ложку. Я встал, инстинктивно прикрывая ее собой. В дверном проеме столовой ввалилась... фигура. Сгорбленная, дрожащая. Оттавио.

Он был неузнаваем. Дорогой камзол превратился в лохмотья, пропитанные грязью, чем-то темным и липким – кровью? Его? Чужой? Лицо было в синяках и ссадинах, один глаз заплыл. Из разбитой губы сочилась струйка крови, смешиваясь со слезами и грязью. Он пах потом, дешевым вином, рвотой и... страхом. Глубинным, животным страхом. Но самое шокирующее было в его глазах. Пустота. Абсолютная, оглушающая пустота, сменившаяся диким, почти безумным просветлением.

Он не пошел, а рухнул на колени прямо на пороге столовой. Его взгляд, полный невыразимой муки, упал на Катарину.

«Прости... – выдохнул он, его голос был хриплым, разбитым, но невероятно искренним. – Прости меня... ради всего святого... прости...»

Он не отрывал от нее взгляда, полного такой немой мольбы и стыда, что у меня сжалось сердце. Катарина замерла, ее глаза широко раскрылись, но не от страха перед ним теперь, а от ужаса перед зрелищем, перед этой внезапной, кровавой исповедью.

«Я... я не знал... – Оттавио захлебнулся слезами, его тело сотрясали судороги рыданий. – Я был слеп... глуп... животное...» Он протянул к ней дрожащую, грязную руку, но не посмел приблизиться. «Прости... пожалуйста...»

Затем он повернулся ко мне. Его взгляд был уже не надменным, а умоляющим, как у побитой собаки, ищущей защиты у того, кого она облаяла.

«Граф... простите... Я... я не понимал... Помогите... Помогите мне стать... не этим...» Он ударил себя кулаком в грудь, содрогаясь от нового приступа рыданий.

И наконец, его заплаканные, полные отчаяния глаза нашли Луи, стоявшего в дверях. Луи выглядел не лучше – в грязи, с кровью на разорванном рукаве рубашки, с синяком под скулой. Но на его лице не было усталости. Было... удовлетворение. Глубокое, почти жестокое. Как у скульптора, отсекшего лишнее и увидевшего в глыбе мрамора черты будущего шедевра. И довольная улыбка. Та самая, как у кота.

«Прости... Луи... – прохрипел Оттавио, опуская голову почти до пола перед ним. – Ты был прав... во всем... Я... я тварь... Помоги... Научи...»

Луи насладился этой картиной еще мгновение – сломленный, плачущий на коленях аристократ. Потом шагнул вперед, небрежно схватил Оттавио за воротник и поднял на ноги. Юноша пошатнулся, едва держась.

«Слова – дешевы, щенок, – процедил Луи, глядя ему прямо в опухшие глаза. – Особенно пьяные слова. Прощение заслуживается делами. Поступками. Понимаешь?»

Оттавио кивнул, как марионетка, из глаз его текли ручьи. «Понимаю... Буду... стараться...»

«Отлично. Сейчас ты идешь в свою комнату. Умоешься. Переоденешься. Выспишься. А потом... потом начнем с азов. С самого простого: как не быть сволочью. – Луи толкнул его в сторону коридора. – Марко! Помогите нашему... гостю... добраться до постели.»

Марко, появившийся словно из тени, молча взял под локоть шатающегося Оттавио и повел его прочь. В столовой повисла тягостная тишина. Катарина все смотрела на то место, где только что стоял Оттавио, как завороженная. На ее лице был не страх, а глубокое потрясение.

«Лео... – прошептала она наконец. – Что... что с ним случилось? Что они... делали?»

Я глубоко вздохнул, подбирая слова. «Перевоспитание, Катарина. Иногда... оно бывает очень болезненным. Луи показал ему... то, что он сам создавал своим безразличием, своей жестокостью. Самые темные уголки этого мира. Тот самый ад, из которого тебя вытащили.»

Она вздрогнула, обхватив себя руками. «И... он понял? По-настоящему?»

«Посмотрим, – сказал я честно. – Но то, что мы видели... это был не притвор. Это был слом. А из слома... иногда рождается что-то новое. Лучшее. Надеюсь.» Я положил руку на ее плечо. «Ты в безопасности. Он... он больше не твой враг. Попробуй поверить.»

Она кивнула, но глаза ее были полны неразрешенных вопросов. Она допила свой шоколад, поднялась.

«Я... я пойду. Почитаю.» Она взяла свою книгу – щит, якорь, убежище – и быстро вышла.

Вскоре вернулся Луи. Он успел переодеться в чистую рубашку и камзол, умыться, но от него все еще пахло дешевым вином, порохом и... чем-то тяжелым, городским дном. Он плюхнулся на стул напротив меня, с довольным вздохом налил себе полную чашку кофе и добавил туда изрядную порцию коньяку из фляжки, всегда при нем.

«Ну что, граф, – хрипло произнес он, его глаза блестели лихорадочным огнем усталости и возбуждения, – как вам наш кавалер? Произвел впечатление?»

«Неизгладимое, – признал я. – Что ты с ним делал, Луи? Где вы были?»

Он отхлебнул кофе с коньяком, зажмурился от удовольствия, а потом начал. Его рассказ был грубым, лаконичным, как удары кулаком.

«Показал ему жизнь, Лео. Ту самую, которую он топтал каблуками своих шелковых туфель. Начали с «Золотого осла» – притон у старых доков. Там... – он махнул рукой, – грязь, вонь, пьяные морды. Поставил его в угол. Пусть смотрит. Потом началась драка. Из-за девчонки, лет тринадцати, не больше. Ее тащили в боковую, она орала как резаная. Наш Оттавио... – Луи усмехнулся, – сначала сжался. Потом вдруг как заорет: «Оставьте ее!» Ну, ему, естественно, тут же съездили по роже. Я встрял. Пришлось пару рож проучить. Вытащили девчонку. Она вся в синяках, трясется. Оттавио на нее смотрит... а у нее глаза – как у затравленного зверька.»

Я кивнул, холодок пробежал по спине. Луи продолжил, его голос стал жестче.

«Потом пошли дальше. К «Серебряному угрю». Там уже посерьёзнее. Торгуют... всем. Живым товаром тоже. Видели, как старикашка-торгаш тыкал палкой в клетку... а там двое ребятишек. Голодные, перепуганные. Говорит: «Крепкие, работать в рудники сгодятся. Дешево отдам». Оттавио стошнило прямо там. А потом... потом была набережная Морозини. Там... – Луи замолчал, его лицо на мгновение стало каменным, – нашли тело. Мальчишки. Лет пятнадцати. Перерезанное горло. Выброшенное, как мусор. Рядом с ним сидела девчонка... больная, в лохмотьях. Плакала. Кто-то из местных бродяг сказал, что ее продали за грош, а мальчишка пытался за нее заступиться...»

Луи выпил остатки кофе одним глотком. «Вот тогда его и переклинило окончательно. Он начал орать. Плакать. Потом замолчал. Стал как тень. Я его поволок дальше. Показал, где голодные старики гниют заживо. Где матери продают себя за кусок хлеба детям. Где пьяницы в дерьме спят. Всю эту клоаку, Лео. Весь этот ад, который существует пока такие, как он, – Луи ткнул пальцем в сторону комнаты Оттавио, – считают людей вещами.»

Он замолчал, переводя дух. Его глаза горели. «Потом мы попали в переделку у «Рыжей кошки». Пьяные матросы полезли драться. Я встрял, он попытался... что-то сделать. Получил еще. Но уже не скулил. Просто... смотрел. А потом мы пили самое дешевое пойло в самой вонючей таверне. И он плакал. И спрашивал: «Как жить с этим? Как я теперь могу жить?» – Луи хмыкнул. – Вот тогда я ему и сказал: «Начинай с малого. С «прости». И будь готов пахать, как вол, чтобы хоть каплю грязи смыть со своей души». И он... согласился.»

Я смотрел на Луи. На этого человека, который еще недавно был для меня легкомысленным повесой, а теперь... Теперь он был другим. Сильным. Решительным. Жестоким, когда нужно. Но – справедливым. И главное – понявшим. По-настоящему.

«Луи... – начал я, и мой голос дрогнул от искреннего уважения. – Это было... жестоко. Опасно. Но... чертовски эффективно. И правильно. Ты сделал то, что я, возможно, не смог бы. Ты... молодец. Честное слово.»

Луи замер. Он явно не ожидал такой прямой похвалы. Его щеки слегка порозовели под щетиной и грязью, которую он не отмыл до конца. Он опустил взгляд на свою чашку, потом поднял на меня. И вдруг его лицо озарила самая широкая, самая беззаботная, по-детски радостная улыбка. Во все его тридцать два зуба. Как в старые, добрые времена, но теперь – с новым смыслом.

«Правда? – пробормотал он, вдруг смутившись. Он отхлебнул кофе, чтобы скрыть это непривычное чувство. Потом наклонился ко мне через стол, понизив голос до конспиративного шепота, но в глазах его горел азарт. – Знаешь, Лео... Я тут подумал... Надеюсь, что теперь... теперь про нас будут легенды другие складывать. А? Не про то, как мы по борделям да кабакам шастали... А про то... ну, знаешь... – он смущенно мотнул головой, – про то, как мы... ну... людей спасали. Мерзавцев в людей превращали. Как добропорядочные... гм... ну, не святые, конечно, но... благородные господа!» Он выпалил это последнее слово и засмеялся, но в смехе этом была надежда. Искренняя, горячая надежда на то, что их дружба, их новая жизнь, только начинается. И что она будет куда ярче старых, пьяных легенд.

Я рассмеялся в ответ, глядя на этого большого, грязного, храброго ребенка, который вдруг нашел свое настоящее призвание.

«Добропорядочные господа, ага, – улыбнулся я. – Звучит... непривычно. Но чертовски интересно. Договорились, Луи. Пишем новые легенды. Начинаем прямо сейчас. Завтрак закончен? Пойдем к Марко. Надо обсудить один визит... в гнездо змеи.»

Глаза Луи загорелись новым, уже знакомым мне огнем – огнем азарта и готовности к действию. Он отшвырнул салфетку. «Пойдем, граф! Рассказывай!»

И в этот момент, глядя на его решительное лицо, я понял: какой бы ад мы ни увидели в резиденции Брагадина, мы пройдем его вместе. И выйдем победителями. Потому что теперь за моей спиной был не просто Луи де Клермон, повеса. А Луи де Клермон, друг. И это меняло все.