Текст книги ""Фантастика 2026-133". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Helena Reuelly

Глава 28. Морской бриз и сухопутные тревоги

Четыре дня в открытом море стали странной, вытянутой во времени передышкой, межмирьем между адом Венеции и предстоящей битвой в Париже. Воздух пах солью, смолой и свободой, которой, мы все понимали, на самом деле не было. Мы были в клетке из дерева и парусины, мчащейся к новой, куда более изощрённой ловушке.

Наш маленький отряд раскололся на два лагеря: страдающих и наслаждающихся. Луи, бледнее моего венецианского камзола, лежал на палубе у леерного ограждения, в позе, красноречиво говорящей о полной и безоговорочной капитуляции перед морской болезнью. Он стонал при каждом крене и, кажется, уже молился не о спасении, а о скорейшей смерти.

– Я ненавижу воду, – хрипел он, зажмуриваясь от очередного порыва ветра. – Ненавижу корабли, ненавижу рыбу, ненавижу Нептуна, Посейдона и всех их водяных родственников. Зачем люди вообще покинули сушу? Это была роковая ошибка.

На другом конце палубы царила совершенно иная атмосфера. Оттавио и Катарина, облокотившись на борт, смотрели на рассекающий воду форштевень и играющих в кильватере дельфинов. Морской ветер румянил их щёки, а в их глазах впервые за долгое время появился не страх, а любопытство. Для них это было приключение.

– Смотри, Катарина! Вон там, кажется, медуза! – воскликнул Оттавио, и в его голосе звучала непритворная живость.

– Похожа на летящий кринолин, – улыбнулась она в ответ.

Оттавио на секунду задумался, глядя на уплывающую в глубину студенистую тень.

– Знаешь, я никогда не видел моря, – признался он неожиданно просто, без привычной бравады. – Венеция – это каменная ловушка, лабиринт из каналов и сплетен. А это... – он широко взмахнул рукой, очерчивая горизонт, – это свобода. Кажется, отсюда можно доплыть до края света.

Катарина молча кивнула, и в её глазах мелькнуло понимание. Они оба были беглецами, и этот бескрайний простор был для них символом надежды.

Я наблюдал за ними, прислонившись к мачте и стараясь не двигать раненым плечом. Вид их странной, зарождающейся дружбы действовал успокаивающе. Луи, открыв один глаз, мрачно проворчал в мою сторону:

– Предатели. Цветы жизни на проклятой солёной жиже. Я им сейчас устрою цветение... – Он попытался приподняться, но очередная качка заставила его снова бессильно обрушиться на палубу с тихим стоном.

Я усмехнулся и подошёл к нему, присев на корточки.

– Держись, друг. Осталось всего ничего.

– Лео, я умру. Похорони меня на суше. В крайнем случае, выбрось за борт, но так, чтобы меня обязательно съели. Я не хочу быть похороненным в этой... этой жидкой бесконечности.

Его комедийные страдания разряжали обстановку, но не могли заглушить главный вопрос, витавший в воздухе: что ждёт нас в Марселе?

Вечером того же дня, когда Луи на время пришёл в относительное человеческое состояние, мы собрались в тесной каюте.

– Итак, план, – начал я, разложив на столе грубую карту Франции. – Мы – политические преступники. Официального вызова я не дождался. Король, скорее всего, уже получил известие о моей «смерти» и, быть может, даже вздохнул с облегчением.

– Значит, нам нельзя появляться в Париже под нашими именами, – заключил Луи, с наслаждением глотая глоток вина, который, кажется, впервые за день оставался у него внутри. – Нас либо арестуют на подступах к городу, либо тихо прирежут в первом же тёмном переулке. Слуги Лоррена вездесущи.

– Первое убежище – не Париж, – сказал я, тыча пальцем в карту. – Здесь. Имение Елены, моей жены. Оно в Нормандии, в стороне от главных дорог. Тетушка уже должна была получить послание и понять, что к чему. Там мы сможем перевести дух, сменить одежды и... разработать дальнейший шаг.

– А как добиться аудиенции с королём? – спросил Оттавио, с непривычным рвением вглядываясь в карту. – Если вы нежелательная персона...

– Есть только один человек, который может провести кого угодно куда угодно, минуя все официальные каналы, – Луи хитро улыбнулся и посмотрел на меня.

Я кивнул.

– Мадам де Монтеспан. Она обожает скандалы, интриги и всё, что может потешить её тщеславие и подчеркнуть её влияние. Известие о том, что я жив и вёз с собой сенсационные доказательства против кардинала де Лоррена, будет для неё лучшим развлечением после бала. Она получит мне аудиенцию. Я в этом уверен.

– Рискованно, – поморщился Луи. – Фаворитка переменчива. Если король намекнёт, что моё воскрешение его не радует, она первая же велит повесить нас на воротах Версаля.

– Другого пути нет. Мы должны играть ва-банк, – я откинулся на спинку скрипящего кресла. – Мы прибудем в Марсель под видом купцов. Оттуда – разными дорогами, малыми группами, в Нормандию. Встреча в имении Елены.

– А как мы узнаем, что имение не под наблюдением? – спросил Оттавио, и в его голосе впервые прозвучала не праздная любознательность, а неподдельная озабоченность. Он учился мыслить категориями заговора.

– Тетя Элиза, – односложно ответил я. – У нее есть свои люди в порту. Они должны встретить нас и доложить обстановку. Если будет малейший признак опасности, мы изменим маршрут. У меня есть ещё два контактных дома в Провансе.

Луи мрачно хмыкнул: «Отлично. Значит, нас либо убьют в Марселе, либо по дороге в Нормандию. Замечательный выбор». Но он уже изучал карту, прокладывая в уме самый быстрый и незаметный путь на север.

В каюте воцарилась тишина, нарушаемая лишь скрипом корабля и плеском волн за бортом. План был шатким, как наша качающаяся палуба, но другого не было.

Позже, когда все разошлись, я остался один на палубе. Ночь была ясной, небо – усыпанным бесчисленными бриллиантами. Я смотрел на север, туда, где осталась моя Франция. И моя Елена.

Сердце сжалось от внезапной, острой тоски. Её образ встал перед глазами так ясно, будто она стояла здесь, рядом: тихая улыбка, тёплый взгляд, спокойствие, которое она умела дарить одним своим присутствием. Я скучал по ней каждую минуту всех этих долгих месяцев.

Всё, что я делал, всё, через что прошёл – ради того, чтобы вернуться к ней. Чтобы наш дом был нашей крепостью. Теперь же я вёз с собой не только надежду на победу, но и смертельную опасность.

«Держись, моя любовь, – мысленно шептал я в ночь, обращаясь к ветру, который, как мне хотелось верить, долетит до неё. – Я почти дома».

Я не знал, что ждало её в Париже. Здорова ли она сейчас? Что ей рассказывали о моей «смерти»? Мысль о её слезах была для меня мучительнее венецианских кинжалов.

Я стоял так долго, пока холод не начал проникать под плащ. Впереди была буря при дворе, но сейчас, под этим бесстрастным звёздным небом, я позволял себе быть просто мужем, который очень сильно скучает по своей жене и надеется, что с ней всё хорошо. Это была тихая, личная молитва, единственная точка опоры в надвигающемся хаосе.

Завтра мы будем в Марселе. А там – начнётся война.

Глава 29: Твёрдая земля под ногами

Марсель встретил нас оглушительной какофонией порта. После морской тишины гам докеров, крики торговцев, пронзительные вопли чаек и запах рыбы, чеснока и смолы обрушились на нас, как физическая стена. Но для меня это был не шум возвращения на родину, а гулкий гонг, возвещавший начало нового, ещё более опасного раунда игры.

Луи, едва ступив на шаткие мостки причала, поцеловал шершавый камень с почти религиозным благоговением.

– Земля! – выдохнул он, и краска жизни уже заливала его побледневшее за время качки лицо. – Прекрасная, твёрдая, неподвижная земля! Клянусь, я никогда больше с нее не сойду!

Его искренняя, почти детская радость была единственным светлым пятном в моём мрачном настроении. Я не разделял его восторга. Эта земля была для меня полна старых ран и новых ловушек. Мы были не триумфаторами, а беглецами, ступившими на вражескую территорию под покровом слухов о моей смерти.

Нас быстро нашли. К нам протиснулся невысокий, коренастый человек в потертом, но опрятном камзоле, делая вид, что проверяет канат.

– Погода в Нормандии нынче ветреная, – бросил он бесстрастно, не глядя на нас.

– Мы предпочитаем избегать сквозняков, – откликнулся я на условный знак, который нам передал Марко.

Человек кивнул почти незаметно.

– Повозки ждут на северной окраине, у таверны «Три рыбы». Дорога чиста.

Он растворился в толпе так же внезапно, как и появился. Люди тети Элизы сработали чётко. Это вселяло слабую, но надежду.

Путь в Нормандию занял несколько дней. Дорога казалась бесконечной. Каждый скрип колёс, каждый шаг лошади приближал меня не к дому, а к горькому напоминанию о моём положении. Я возвращался не в Шато де Виллар, где мы с Еленой провели те два коротких, украденных у судьбы дня после свадьбы. Не в место, где осталась её тень. Я ехал в имение де Вольтер – часть её наследства, поместье, в котором она никогда не жила, которое видел лишь пару раз в жизни. Это был не дом, а безопасная ячейка в огромном улье, который плела моя тетушка.

И вот, наконец, знакомый по описанию поворот. Высокая ограда из темного камня, не столько замок, сколько солидное, хорошо защищённое поместье. Чужое место. Я смотрел на него без радости. Это была не крепость, а укрытие. Потайная клетка для человека, которого официально не существовало.

Ворота отворились после недолгого переговора Луи со стражником. Нас встретила не толпа слуг, а всего несколько человек во главе с пожилой, сухопарой экономкой с ключами у пояса. Мадемуазель Клер. Её лицо, обычно непроницаемое, дрогнуло от изумления и… испуга.

– Месье граф! Вы… вы живы! Мы получили известия… ужасные известия…

– Они ошиблись, мадемуазель, – холодно пресёк я её. – Но для внешнего мира граф де Виллар мёртв. Запомните это. Любая оплошность будет стоить дорого.

Её испуг сменился почтительной, но напряжённой собранностью. Она молча кивнула. Слуги были малочисленны и сдержанны – как и полагается в доме, где настоящая хозяйка отсутствует годами. Люди тети. Её тихая армия.

Я вошёл в холл. Высокие потолки, дорогая, но строгая мебель, портреты незнакомых мне предков де Вольтеров по стенам. Всё было безупречно чисто, пахло воском, травами и… абсолютной, звенящей пустотой. Здесь не было ничего от неё. Ни намёка на её присутствие, ни отголоска её смеха. Это было просто место. Убежище. И в этой отстранённости была своя горькая правота. Я не ждал её здесь и не увидел. Мои воспоминания о ней были навсегда привязаны к нашему шато, откуда меня выдернули по приказу короля, а её, тремя днями позже, увезли в Версаль.

Меня проводили в кабинет. Комната была просторной, но безличной. На столе лежали свежие карты, чернильница, бумага – всё необходимое и ничего лишнего. Всё для работы, ничего для жизни.

– Твоя тетушка... – протянул Луи, разминая затекшие плечи. – Она словно паук, плетущий невидимую паутину от самого Версаля до этой богом забытой норы. И я, черт возьми, рад, что эта паутина сегодня на нашей стороне.

Я поднялся по широкой лестнице. Мадемуазель Клер почтительно распахнула дверь в главную спальню – спальню графини.

– Мы приготовили для вас эти покои, месье граф…

Комната была огромной, холодной и абсолютно безличной. Роскошная кровать под балдахином, тяжёлые гардины. Ничего своего. Ничего нашего. Я вышел на балкон. Отсюда открывался вид на ухоженный парк, на поля. Её земли. Но не её дух. И не моё сердце.

Я сжал перила, чувствуя, как холод камня пронимает ладони. Гнев, острый и ясный, наконец-то прорвался сквозь апатию. Они отняли у нас всё. Даже право на память.

Вечером мы собрались на кухне – самом тёплом и, как ни странно, самом живом месте в этом мёртвом доме. Ужин был простым и сытным: похлёбка, хлеб, сыр. Луи, Оттавио и Катарина ели молча, поглощённые усталостью и чувством временного, но хрупкого покоя.

Катарина, закутавшись в слишком большую для нее шаль, притихла и казалась еще более юной. Её взгляд скользил по грубым стенам, по скромной утвари, и в нем читалось не разочарование, а облегчение. После пышного, но ядовитого уюта венецианских палаццо эта простая, честная бедность была ей куда милее.

Когда трапеза закончилась, я остался один в кабинете. Луи вскоре вошел, неся два бокала с коньяком.

– Лео... – начал он, протягивая один из них.

– Не надо, – я оборвал его, отстраняя бокал. – Сострадание не вернёт её ко мне. Это сделает только сила. Холодный расчёт и железная воля.

Я подошёл к карте Франции, висевшей на стене. Мой палец резко ткнул в Версаль.

– Она там. В самом логове льва. И чтобы вытащить её оттуда, мне нужно не сидеть сложа руки в этом пустом склепе, а действовать. Мне нужно не просто встретиться с Королём. Мне нужно сломать его волю.

Луи тяжело вздохнул, отставив оба бокала.

– И как ты это сделаешь? Ты сейчас – мёртвый человек, у которого нет ни титула, ни положения, чтобы что-то требовать. Ты жив лишь пока тайна твоего воскрешения не раскрыта.

– У меня есть кое-что поважнее титула, – я обернулся к нему, и в глазах у меня горел холодный огонь решимости. – У меня есть доказательства измены его правой руки, кардинала де Лоррена. Доказательства, купленные кровью в Венеции. Это не ключ, Луи. Это таран. И я использую его, чтобы обрушить стены её тюрьмы.

Я посмотрел в тёмное окно, за которым скрывалась ночь. Где-то там, в нескольких днях пути, была она. Моя Елена. В заточении, но, я надеялся, в безопасности. Пока я был «мёртв», с ней, вероятно, обращались хорошо. Но теперь всё изменилось. Моё воскрешение ставило под удар и её. Медлить было нельзя.

– Завтра, – сказал я тихо, но так твёрдо, что слова, казалось, вмёрзли в холодный воздух кабинета. – Завтра с первым светом мы начинаем. План не просто аудиенции. План наступления. Я поставил всё на кон в Венеции и выиграл. Теперь пришло время сорвать самый главный банк в Версале.

Эта ночь не будет спокойной. Но впервые за долгое время я чувствовал не бессильную тоску, а ясную, чёткую цель. Я вернулся не для того, чтобы прятаться в чужом доме. Я вернулся, чтобы забрать своё. Война начиналась завтра. И на этот раз я не отступлю.

Я остался один в кабинете после ухода Луи. В доме воцарилась гробовая тишина. Я подошел к окну. Ночь за стеклом была слепой, безлунной. Где-то там, за лесами и полями, был Версаль. И в одной из его бесчисленных комнат, под присмотром королевских стражников, спала или не спала моя жена. Я сжал кулаки. Пальцы сами собой сложились в знакомый жест – будто я снова сжимал эфес шпаги. Оружия у меня сейчас не было. Но было нечто более острое и смертоносное – ярость и любовь. Этого хватит. Этого должно хватить. Завтра мы начинаем войну. И на этот раз я буду сражаться не за короля, не за страну, а за себя. За неё. За наше украденное будущее. И пусть весь Версаль содрогнётся.

Глава 30: Призыв к оружию

Два дня. Сорок восемь часов напряжённой, методичной работы. Кабинет в имении де Вольтер превратился в штаб операции по спасению моей жизни и возвращению моей жены. Мы с Луи прорисовывали маршруты, обсуждали возможные сценарии аудиенции у короля, составляли списки союзников при дворе, которых могла задействовать тетушка. Воздух был густ от табачного дыма и концентрации.

Катарина и Оттавио держались особняком, понимая серьёзность момента. Но на второй день терпение юного Фоскарини лопнуло. Он ворвался в кабинет без стука, с горящими глазами.

– Я хочу помочь! – выпалил он, его голос дрожал от обиды и желания доказать свою значимость. – Вы не можете оставить меня здесь, как какую-то ненужную поклажу! Моя матушка отдала меня вам на перевоспитание, чтобы я стал настоящим мужчиной! А настоящие мужчины не прячутся, когда их друзья в опасности!

В дверях, испуганно прижавшись к косяку, стояла Катарина. Услышав его громкий голос, она прибежала и теперь смотрела на него с тревогой. Оттавио встретился с ней взглядом, и его пыл немного поутих, сменившись смущением. Он видел в её глазах не только страх, но и старую, глубокую боль – боль, причину которой он хорошо знал и за которую теперь нёс тихую, мучительную ответственность. Его собственный голос прозвучал для него самого укором.

Луи поднял глаза от карты, готовый грубо оборвать его, но я опередил его. Я отложил перо и внимательно посмотрел на Оттавио. В его позе была не просто юношеская бравада, а искренняя, пусть и необузданная, потребность в искуплении.

– Твоя матушка отдала тебя мне, чтобы ты научился думать, – сказал я спокойно. – А настоящий мужчина – это не тот, кто безрассудно лезет на рожон. Настоящий мужчина – это тот, кто защищает. Кто берет на себя ответственность за тех, кто слабее.

Я сделал паузу, дав словам проникнуть в его сознание.

– Я и Луи едем навстречу большой опасности. Здесь, в этом доме, останется Катарина. Одна. Слуги тети – люди надёжные, но они не аристократы и не смогут защитить её, если сюда придут те, кто охотится на нас. Ей нужна защита. Защита человека её круга, который знает, как вести себя с сильными мира сего и не стушуется. Мне нужен кто-то, кому я могу доверить её безопасность. Мне нужен ты.

Оттавио замер. Его взгляд переметнулся на Катарину. Он увидел не просто девушку, а хрупкое, израненное существо, которое он когда-то обидел и которое теперь было ему доверено. Это была не игра в рыцаря, а искупление. Его бунтарский пыл мгновенно сменился чем-то другим – серьёзностью, важностью миссии.

– Ни один волос не упадёт с её головы, – произнёс он твёрдо, и в его голосе впервые не было ни каприза, ни высокомерия. Он давал слово не Леонардо. Он давал его ей. Катарина слегка улыбнулась ему, неловкий, прощающий жест, и он выпрямился ещё больше, ощущая тяжесть этой защиты и её чести.

– Ни один волос не упадёт с её головы, – произнёс он твёрдо, и в его голосе впервые не было ни каприза, ни высокомерия. Только данное слово. Честь дворянина.

Катарина слегка улыбнулась ему, и он выпрямился ещё больше. Проблема была решена.

Вечером мы в четвером ужинали в той же напряжённой, но уже более спокойной атмосфере. Оттавио теперь не выглядел обиженным пажом; он сидел с видом командира гарнизона, готового к осаде. Его движения стали осознаннее. Когда Катарина потянулась за кувшином с водой, он молча опередил её, налил и поставил кувшин обратно так, чтобы ей было удобнее. Небольшой, почти незаметный жест. Катарина взглянула на него с лёгким удивлением и кивком поблагодарила. Ничего не было сказано, но в воздухе повисло тихое перемирие, первый росток чего-то нового, выросший на бесплодной почве их общего прошлого.

Именно в этот момент снаружи донёсся отчаянный топот копыт, ржание загнанной лошади и громкие голоса у ворот. Через мгновение в столовую вбежал запыхавшийся слуга.

– Месье граф! Гонец из Версаля!

В комнату вошел, едва переставляя ноги, запылённый человек в ливрее дома де Эгриньи. Его лицо было землистым от усталости, он шатался.

– Месье граф... – он тяжело дышал, опираясь о косяк двери. – От... мадам де Эгриньи... Вам... – Он судорожно глотнул воздух и выдохнул самое страшное: – Беда. Король... вас признал политическим преступником. Заочно. Ваши владения... конфискованы. А графиню... – он чуть не свалился, но Луи подхватил его. – Графиню Елену... по указу короля... заточили в Фоларскую башню.

Звенящая тишина, в которой было слышно, как трещат поленья в камине и как у меня в ушах бешено стучит кровь. Пол под ногами будто ушёл из-под ног. Мир сузился до одного имени – Елена. Фоларская башня. Не просто тюрьма, а холодная, сырая могила для тех, кого король желал забыть навсегда. Оттуда не возвращались. Своды, пожирающие надежду, и стражи, глухие к мольбам и золоту.

– Когда? – мой собственный голос прозвучал чужим, низким и безжизненным.

– Вчера... на рассвете... – прошептал гонец. – Мадам умоляла... Скакал без передышки...

Я оттолкнулся от стола. Все глаза были прикованы ко мне.

– Подготовьте мне лошадь, я выезжаю немедленно.

– Лео... – начал было Оттавио, но я резко обернулся к нему.

– Ты знаешь свой долг. Остаёшься. Защищаешь.

Он сглотнул, но кивнул, сжав кулаки. Катарина побледнела, но смотрела на меня с пониманием.

Луи уже не было в комнате. Я вышел в холл, на ходу накидывая плащ. Он появился из конюшни через несколько минут, с двумя оседланными лошадьми.

– Я с тобой, – его слова не требовали ответа. Это был факт.

Я хотел было сказать ему остаться, присмотреть за ними, но увидел его лицо – решительное, непоколебимое. И просто кивнул. Некоторые вещи важнее слов.

Мы выехали в ночь, оставив позади островок тревожного спокойствия. Гонец остался, его уже отпаивала вином заботливая мадемуазель Клер.

Мы мчались по тёмной дороге, и холодный ветер бил в лицо, но не мог остудить жгучую ярость внутри. Они посмели тронуть её. Они заперли её в каменном мешке.

Если ехать без сна и отдыха, сменяя лошадей, мы будем там через два дня.

Два дня до Версаля. Два дня до её тюрьмы. Два дня до начала конца.

– Мы её вытащим, – крикнул мне Луи, его голос едва перекрывал свист ветра и топот копыт.

– Нет, – я крикнул в ответ, и в моём голосе был лёд и сталь. – Мы не будем её вытаскивать. Мы снесём эту проклятую башню к чертям. Вместе с теми, кто посмел её туда запереть.

Ярость, пылавшая во мне, вдруг схлынула, испарилась, оставив после себя нечто новое – абсолютный, беззвёздный холод. Пустота, в которой остался только голый расчет и одна-единственная цель. Я был больше не графом де Вилларом. Я был орудием. Молотом.