Текст книги ""Фантастика 2026-133". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Helena Reuelly

Соавторы: Александра К.,Евгений Рудашевский,Натали Карамель
сообщить о нарушении

Текущая страница: 309 (всего у книги 353 страниц)

Глава 11
Мурдвин

И сказано им, что грядущее Затмение будет последним. А пробуждение станет смертью.

И сказано им, что прольется кровь черноитов, и начнется Черный мор, и восстанут лигуры против нас, не знающих их подлинную силу и назначение.

И сказано им, что проснется Спящий и укажет путь Акмеону, и оставит он нас, лишив духа и знания.

И нет спасения ни праведным, ни преступным, ни сильным, ни слабым. Та к заканчивается то, что было начато. И каждый шаг предрешен, но оттого не меньше воли потребуется, чтобы его совершить.

Листовка на Подвозном рынке в Багульдине. Вместо подписи – знак рассеченной клинком Большой луны

– Смотри. – Дочь наместника подошла к бортику одной из чаш. Подняла руку, улыбнулась и погрузила ее в огонь.

Синее пламя обхватило наруч, взмыло по руке и полыхнуло в шею.

Громбакх в два широких прыжка оказался возле Миалинты и, прежде чем она смогла ему что-то сказать, рывком отбросил в сторону.

– С ума сошла! – закричал он шепотом.

Девушка отлетела на целую сажень, споткнулась о каменный выступ, к которому крепились стальные растяжки, и упала навзничь. Конра в ножнах на ее спине глухо ударилась о пол.

Тенуин посмотрел вглубь кузен, проверяя, заметил ли случившееся кто-то из рабочих.

– Наш друг всегда отличался хорошими манерами, – вздохнул Теор.

Миалинта замерла. Чуть приподнявшись, сухо бросила охотнику:

– Никогда больше не прикасайся ко мне. Даже если я захочу сжечь свою руку до углей, это будет мой выбор, и не тебе в него вмешиваться.

Громбакх растерянно посмотрел на меня и следопыта. Я только пожал плечами.

Поднявшись на ноги и поправив косу, Миалинта уже спокойнее сказала:

– В эти чаши свир попадает перемешанный с ольтанской солью. Здесь он выгорает. Но огонь… – девушка покосилась на охотника, – огонь не обжигает. Он просто теплый, как вода в термической ванне. Дыма, как видите, тоже практически нет. Единственный недостаток – ядовитые свирные отложения. Все чаши по очереди раз в месяц гасят и вычищают. Отложения на деревянных тягах вместе с другими отходами отправляют к Подземелью и выбрасывают в бездну калургера.

Здесь ничего не изменилось за эти века с тех пор, как была построена Свирная башня. Только приходится подновлять крепления. И во время соляной оспы тут обвалилось несколько балок… Теперь Орин настраивает Городской совет на то, чтобы несколько чаш отдать отдыхающим.

– Кто-то захочет нырнуть туда? – Громбакх осторожно поднес руку к огню.

– Можно и так сказать. Орин предлагает сделать навесы, чтобы гости Багульдина могли принимать ванну из свирного огня с ольтанской солью. Он уверен, что наверняка найдутся безумцы, готовые хорошо за это заплатить.

– Лежишь себе на сеточке, – охотник все увереннее опускал руку в огонь и радовался тому, что совсем не обжигается, весело смотрел на то, как языки пламени медленно ползут по его руке, – поджариваешься, как кусок хорошей баранины. Только успевай подставлять бока. А кругом работают кузни. Ты весь такой голый и пламенный, а вокруг все такие потные и злые. Вот это я понимаю отдых!

– Идем, – позвала Миалинта.

Громбакх нехотя отошел от чаши. Потом сообразил, что на пути будут и другие. Перебежал вперед, опять вытянул руку в огонь. Задержав дыхание, нагнулся над бортиком, до пояса ушел в пламя. Даже попытался что-то сказать из чаши, но я не разобрал слов. Охотник так и застыл – таращился на меня из огня, будто обезумевший кунг из подземных царств Своаналирского плато. Миалинта без улыбки заметила:

– Смотри не прыгни в плавильный горн. Там огонь настоящий, без соли.

Охотник опять утробно пробурчал из огня что-то неразборчивое.

Мы находились на втором горизонте Свирных кузен. Всего горизонтов было четыре. Нижний, четвертый, служил усыпальницей для основателей города. «Традиции крепче камня». Они хотели служить башне и после смерти, поэтому завещали держать там их тела. Каменщики древности, собранные Миносом ас Айнуром, чтобы укротить горный свир, обещали стоять на страже Багульдина еще десять веков. Если за это время башня не выдержит, если придуманная ими конструкция подведет и свир вырвется на свободу, он уничтожит не только городские постройки, но и усыпальницы – они падут первыми. «Значит, я не достоин, пусть забудут мои имена», – высечено на каждой гробнице. Если же башня прослужит десять веков, тела каменщиков завещано торжественно захоронить под горой Эридиус. «Значит, я достоин, пусть запомнят мои имена», – высечено под первой надписью. Основатели города хотели, чтобы обе надписи постоянно напоминали об ответственности. Здесь же, в усыпальнице, были воспроизведены плиты с аллеи Памяти.

Третий горизонт сейчас был заброшен. Там складывали ядовитые свирные отложения и дробили их, прежде чем выбросить вниз с горного обрыва. Тогда наместники еще не придумали пользоваться калургером и не знали, что однажды к нему проведут подземный тоннель.

На верхнем, самом жарком горизонте располагалась бóльшая часть кузен; каждая была огорожена каменными переборками, образуя небольшое, закрытое с трех сторон помещение, где в самом центре полыхал настоящий свирный огонь без добавления солей, а под ногами шли два канала: по одному текла холодная чистая вода, в другой можно было сливать воду грязную. Над кузнями высились массивные дымоотводы.

С верхнего горизонта начинался подъем в рабочее крыло ратуши и переход в квартал Каменщиков.

Посреди второго горизонта располагалось строение, напоминающее огромную перевернутую пиалу, от которой шли каменные трубы. Здесь также было открыто несколько кузен, но основное пространство было отдано массивным чашам – именно к ним по трубам поступали излишки свира. Его поток из недр был настолько сильным, что в первые годы высота огня над Багульдином превышала высоту самой башни. Каменщики понимали, что однажды она не выдержит такого напряжения. Каким бы прочным ни казался кумаранский камень и какой бы силой ни обладал заложенный в него лигур, свир мог с годами их одолеть. К тому же он не успевал прогореть и сжиженной огненной массой падал на землю – для его отвода пришлось сделать временные каналы. Тогда поблизости не было ни одного жилого строения.

В куполообразной башне были установлены пять дианитовых[24]24
  Диани́т – сплав железа с углеродом и очищенной каланной рудой.


[Закрыть] заслонок. Они регулировали поток свира в чаши. Всего чаш, каждая из которых была не менее десяти локтей в ширину, было двадцать семь. Сейчас из них горели только восемнадцать. Остальные задействовались в те дни, когда поток горного свира иссякал; рабочие полностью задвигали все пять заслонок на тот случай, если возобновившийся поток окажется значительно сильнее. Кроме того, мастера древности предусмотрели дополнительные отводы свира в горные полости, которыми, однако, еще ни разу не пришлось воспользоваться.

Два верхних, открытых, горизонта выводили к обрыву. Там была устроена каменная ниша, выйдя на которую можно было увидеть откос верхней кромки, той самой, где тянулась балюстрада аллеи Памяти.

Миалинта поначалу вела нас к лестнице, но потом заметила, что вокруг пустых чаш, расположенных на дальнем краю горизонта, собирают деревянные времянки. Там сновало множество строителей, возвышались пирамиды ящиков, тюков, бочек. Это так взволновало дочь наместника, что она, несмотря на возражения Громбакха, быстрым шагом направилась туда, к спешно возводимому городку.

Чем ближе мы подходили, тем молчаливее становилась Миалинта. Ее шаг замедлялся, кулаки сдавливались.

Я рассеянно шел за ней. Не задумывался о том, зачем сюда принесли резную мебель, фарнитные вазы, поделки из карнальского камня. Все это было обложено тканью, обмотано веревками.

На сундуках встречались знаки знатных родов. Только оруны – знака рода Торгорда – отчего-то нигде не было.

Скрученные гобелены, картины, старинные трельяжи и гардники. Мешки с крупами, пряностями, солью. Кровати, столы, стулья. Будто самые богатые и знатные люди Багульдина задумали переселиться из своих просторных домов в теснину кузен. Все, кроме Орина.

Не меньше рабочих суетилось возле дианитовых заслонок. Они, тихо переговариваясь, скручивали тяжелые болты, выбивали клинья из пазов, веревками вытягивали длинные стальные рейки.

Я видел все это, но не придавал этому значения, не догадывался, что именно здесь происходит, потому что был занят совсем другими мыслями.

Чувствовал, что в моих руках собрались разрозненные кусочки одной большой истории. Стеклышки разбитых витражей, которые нужно восстановить в полноте их изначальной красоты. Ключевыми оказались слова Мурдвина. Теперь факты, осевшие в моей голове за все время пребывания в Багульдине, начали притягиваться друг к другу.

Тайна Хубистана перемешалась с историей Лианила, с тем, что говорил Эрин, с тем фактом, что нас преследовали наемники Орина, со словами Зельгарда, Сольвина, Миалинты, братьев портных… Воспоминания вернулись одновременно, голоса пульсировали общим гулом.

«Ровно десять лет назад сын наместника стал черноитом. Тогда же в последний раз затихала свирная башня».

«Два года назад Орин купил собственную ветку в Карнальских каменоломнях. Тогда же вновь стали появляться фаиты».

«Орин буквально завалил свой двор новыми изделиями – никогда прежде ему не удавалось работать в таком темпе. А в квартале Каменщиков кто-то предлагает двойникам убежище».

«Зельгард ненавидит фаитов, с наслаждением убивает их своими руками, при этом разрешает наемникам Орина выезжать с фаитами из города».

«Контрабанда горлинского сыра из наместной сыроварни. Село Горлин – в семнадцати верстах на юг от Багульдина».

«Орин хотел поженить своего сына и приемную дочь Тирхствина, но ему отказали».

«Комендант оказался в городе из-за Миалинты».

«Орин уговаривает других каменщиков уехать из города. Скупает жилые дома, таверны, подворья и рынки Багульдина. Сам остается».

Слухи, суеверия, истории жителей города. Числа, даты, отдельные фразы, намеки. Они крутились передо мной разноцветным облаком аольных бабочек, а я должен был выхватывать их по очереди, чтобы сложить в единственно правильную последовательность.

Я ничего не замечал вокруг. Поначалу даже не обратил внимания на то, как побледнела Миалинта, как она слабым голосом выдавила:

– Они сошли с ума…

– Что там? – Охотник уже не пытался шутить. Видел, как сильно встревожена девушка, и понимал, что время шуток закончилось.

– Они сошли с ума… – повторила Миалинта. – Они нас всех погубят.

Я не слышал ее. Вспоминал разговор с Мурдвином. Если б дочь наместника сразу сказала, кто он, я бы совсем иначе воспринимал его слова. Но тогда, на входе в землянку гиблого яруса, когда Громбакх помогал Миалинте открывать дверь, моя голова была полна совсем других мыслей. Да никто из нас не подозревал, что именно произойдет. Все было так спокойно. Нам было не по себе, но никакого подвоха мы не ждали. Простая землянка. В ней явно жили. Мы с облегчением зашли внутрь. Оказалось очень приятно хоть ненадолго уйти с прогнивших досок внешней улицы.

Нас встретили духота, смрад и едва тлевший травяной светильник. Каморка через несколько шагов от входа начинала сужаться, и возле ее дальней стены помещалась лишь кровать без ножек, над которой низко нависал земляной потолок.

Справа был проход в соседнее, гораздо лучше освещенное помещение.

Мы с охотником топтались на пороге, не решаясь пройти дальше. С интересом осматривались. В углу гнила бухта веревки. По стенам на полочках лежали тряпичные свертки, стояли глиняные миски.

Тенуин вообще не торопился заходить в землянку.

Миалинта между тем направилась в соседнее помещение и позвала нас за собой.

Мы с Громбакхом сделали несколько шагов и замерли: на кровати кто-то зашевелился и приподнялся. Старуха. Замерла. Вслушалась. Приглядевшись, я понял, что она слепая. Большие белые глаза. Вся сухая, грязная, заросшая серыми, больше похожими на свалявшуюся пыль, волосами. Под моей ногой скрипнул камешек, и старуха крикнула высоким, срывающимся голосом:

– Кто здесь?!

Еще движение возле кровати. Встал пес. Худой – его бока с острыми ребрами напоминали остов перевернутой лодки, – с проплешинами и мутными, злыми глазами. Он тоже был слеп.

Миалинта опять позвала нас. Громбакх на всякий случай перехватил топор. Ему не нравились ни пес, ни старуха. Пожалуй, старухи он, несмотря на всю ее дряхлость, побаивался чуть больше.

– Мы только… – начал я.

– Что тебе надо?!

– Мы пришли к вашему сыну, Адна, – спокойно сказала Миалинта.

– А! – Старуха до того резко дернулась к изножью, что я невольно отступил на шаг.

Пес тихо, утробно зарычал.

– Мы вас не побеспокоим. – Дочь наместника опять махнула нам, теперь более настойчиво.

Я молчал, но старуха не отводила от меня своих белых глаз. Миалинтой она не интересовалась.

– Ну конечно. Вот мы и встретились. Я давно тебя жду, только не думал, что ты придешь так рано.

Мы с Громбакхом переглянулись. Старуха говорила о себе в мужском роде. Охотник прошептал мне:

– Может, она с детства слепая и ей никто не сказал, что она… женщина?

Я только толкнул его локтем в ответ и шагнул к Миалинте.

Тонкие пальцы с желтыми, вспученными ногтями обхватили бортик кровати. Старуха захрипела и улыбнулась, безумно оскалив черные, источенные зубы. Пес зарычал еще громче. Наклонив голову, Адна не сводила с меня глаз. Будто разглядывала.

– Вашей псине не помешал бы намордник, – сказал охотник и тихо добавил: – Да и вам тоже. С такими зубами…

– А! – опять вскрикнула Адна и медленно перевалилась через бортик кровати, сползла на пол.

Будто паук. Или змея. Она была в сером вретище, сквозь которое проглядывало пепельное тело. Только сейчас я заметил, что ее ноги скованы металлическими кольцами, от которых к полу тянулась ржавая цепь. Собака тоже была на привязи.

– Тебе бы, мать, выйти, что ли, воздухом подышать. – Громбакх тоже увидел цепь и сразу осмелел.

Старуха не то простонала, не то усмехнулась и тихо, едва приоткрывая рот, пропела:

Спина к спине, идем вдвоем.

С тобой мы вглубь себя войдем.

Мы с охотником шаг за шагом наконец приблизились к Миалинте и по короткому коридору вошли в другое помещение. За спиной, позвякивая цепью, старуха обезумевшим, радостным голосом провозгласила:

– Теперь я знаю твое имя! Знаю!

Дальше она сбилась на бормотание, разбирать которое у меня не было никакого желания.

Тенуин остался снаружи, возле открытой двери.

Вторая каморка оказалась чуть более просторной и светлой. С потолка свисали сразу два травяных светильника. Кроме того, на столе в дальнем углу горело несколько свечей. Там сидел мужчина. В серой залатанной хламиде, с перепачканными руками, он весь сжался, вдавился в земляную стену, будто хотел слиться с ней и стать незаметным. Наш приход его явно напугал.

– Это вы… – пролепетал он с облегчением.

– Да, Сит, это я.

– Хорошо. – Мужчина подобострастно кивнул и тут же возвратился к прерванному занятию.

Наше присутствие, кажется, его больше не волновало. Он принялся бережно крутить в руках начатую деревянную поделку: срезать, выковыривать все лишнее. Подносил ее к свечам, осматривал, затем вновь принимался обрабатывать коротким лезвием, с широкого конца обмотанным тряпкой. Перед ним стояли чаши с красителями. Как я понял, Сит делал игрушки.

В этой комнате, в отличие от той, где жила старуха, стены были не такими ровными, бугрились крепкими скальными выходами. Некоторые камни были отесаны и приспособлены в качестве стула или полки. Под потолком виднелась деревянная сетка отдушины. Низкий проход справа уводил в темную земляную глубь.

Миалинта положила мне руку на плечо и увлекла вперед, к столу. Пододвинула угловатый, но крепко сбитый табурет. Попросила сесть.

– Сколько чести, – пробурчал сзади Громбакх. – На приеме у властелина грязных горшков.

– Сит, – ровным, спокойным голосом сказала дочь наместника, – расскажи моему другу историю.

– Историю? – Мужчина отвлекся от поделки.

– Ту самую. О поэте, который мечтал уехать в Вер-Гориндор.

– Зачем вы… – начал было я.

Но Миалинта меня перебила:

– Просто выслушай.

– Да… – Сит слабо хихикнул. Протер предплечьем перепачканный в краске лоб. – Это я могу. Сит хорошо рассказывает.

Услышав, что мужчина говорит о себе в третьем лице, охотник пробормотал:

– Славная семейка.

Дочь наместника с неодобрением покосилась на него, но промолчала.

Сгорбившись, высматривая в поделке какой-то важный недостаток и пытаясь подрезать его кончиком лезвия, Сит с улыбкой говорил. В его глазах не угадывалось безумия, но все слова он произносил как-то округло, излишне мягко, с придыханием:

– В Багульдине жил молодой поэт. Жил хорошо. У него была добрая жена. В его небольшой уютный дом на улице Адельвита часто приходили друзья. И все же он страдал. Потому что свои стихи мог писать только в одиночестве. Макал перо в свою грусть – как в чернильницу – и творил. В любимой семье ему было хорошо, но чернильница пересыхала. В радости стихи получались сухими, ломкими. Он разрывался, не зная, какую участь выбрать. Стать счастливым отцом или уйти в скитания, жить в печали, на дороге, но писать прекрасные баллады. Он не мог отказаться от жены, но и без поэзии жить не хотел. Это были горькие терзания. Днем он улыбался, а ночью в тайне ото всех плакал над клочками исписанной бумаги.

Сит, улыбнувшись, отложил лезвие. Он окончил поделку и теперь в последний раз осматривал ее перед свечой. Это была фигурка девочки с длинными, оплетающими все тело вьющимися волосами. На полках слева стояли десятки точно таких, только раскрашенных девочек.

– Ты, кажется, забыл вырезать глаза, – заметил я.

– Нет, Сит не забыл. Глаза нужно нарисовать. И все будут думать, что она видит.

– Ты не хочешь, чтобы она видела?

– Сит не хочет, – качнул головой мужчина.

– Что случилось, когда в Багульдин приехали кочевники? – спросила Миалинта.

Сит кивнул. Улыбнувшись, вернулся к рассказу:

– Жена поэта забеременела, а в город приехали кочевые музыканты. Жена говорила о счастье очага, а кочевники – о радостях странствий, о том, что на стихи поэта будут слагать песни в Вер-Гориндоре. А поэт всегда мечтал побывать в престольном городе, куда со всех Земель стягиваются чудеса и таланты. Город, праздник в котором не прекращается, лишь меняет цвета и переходит из квартала в квартал. Но он не мог бросить семью. К тому же его отец был тяжело болен…

Молодой поэт днем слушал жену, ухаживал за отцом, а вечером, в таверне, слушал кочевников. И так ему стало нестерпимо, таким отчаянием он проникся, что его грудь рвалась, наполнялась криками, и в момент наивысшей боли, наибольшего страдания он отпустил себя. И вот золотовласый поэт ушел с музыкантами, а я остался с семьей.

– Это были вы? – не без удивления спросил я.

– Это был Сит, – кивнул мужчина. – С тех пор он не написал ни строчки.

– Где же ваша жена и ребенок?

Сит ответил не сразу. По-прежнему осматривал законченную фигурку.

– Дочь погибла при родах. В этот год пошла бы на посвящение.

– Десять лет, – прошептал я.

– А жена оставила меня. Ей было в тягость жить с моим больным отцом. Но я ни о чем не жалею. Только иногда хочется хоть глазком взглянуть на себя другого – поэта. Быть может, на мои стихи в самом деле слагают песни в Вер-Гориндоре? Быть может, я счастлив?

– Так появился первый фаит, – прошептала Миалинта.

Сит остался доволен фигуркой и теперь принялся ее раскрашивать.

– Если ты знаешь эту историю, – просипел Громбакх, – за какими червями мы сюда спустились?

– Сит, мой друг хочет поговорить с Мурдвином.

– С отцом? – улыбнулся мужчина.

– Да. Мой друг хочет поговорить с твоим отцом, – спокойно, неторопливо произнесла Миалинта. – Ведь ты нас проводишь?

– Да, конечно.

Сит кивнул несколько раз и продолжил раскрашивать фигурку. Осторожно проводил по ней тонкой кисточкой, часто подносил к свече, чтобы проверить точность линии. Осматривал красители. Могло показаться, что он забыл про нас.

Так продолжалось минуту или две, прежде чем Миалинта напомнила:

– Сит?

– Да! Да! Да! – с неожиданной злобой закричал мужчина.

Я невольно отпрянул от стола и схватился за рукоятку меча.

– Что вы тут! Понял я, понял!

Сит кричал натужно, надрывно, при этом не переставал улыбаться. На глазах появились мутные капли слез, они быстро перемешались с грязью на веках.

Миалинту такое поведение ничуть не удивило.

– М-да, – только и произнес охотник.

Наконец Сит встал. Сгорбленный, укутанный в серую хламиду, с редкими, перепачканными в земле волосами, он снял один из светильников и пошел в темный коридор. Мы последовали за ним.

Коридор, пол и потолок которого бугрились отшлифованными гранями камней, привел к лестнице. Ступени были укрыты мягкими, пропитанными влагой досками. По стенам тянулись пазы от некогда закрепленных тут перил.

– Что-то я не понимаю твою подругу, – шептал мне охотник. – Ну, посмотрели мы этого Сита. Обаятельный парень, чего уж тут. Очаровашка. Услышали его сопливую историю. Теперь-то что?

– Скоро поймем.

– Хорошо бы.

Лестница привела к темной, душной комнатке, откуда в разные стороны уводили два тоннеля и начиналась еще одна лестница вниз. Сит повел нас по ближнему тоннелю.

Громбакх все чаще оглядывался. То закидывал топор на плечо, то снимал его и принимался крутить в руках.

Тоннель оказался не таким длинным. Уперся в деревянную дверь, петли которой держались на торчащей из земли кромке гранитного валуна.

Сит достал ключ. Лязгнул металл. Дверь подалась вперед.

Еще несколько шагов, и мы оказались в просторной землянке, размерами в несколько раз превосходившей комнату самого Сита.

Миалинта неожиданно приблизилась ко мне. Было приятно в духоте подземного смрада уловить тонкие нити аромата, сотканного из червоцвета и адельвита.

– Ты должен с ним поговорить. Мы будем стоять здесь.

– Кто? И что… о чем… – растерялся я, но дочь наместника не дала мне договорить, подтолкнула вперед.

Охотник хотел последовать за мной, но Миалинта остановила его за руку:

– Подожди здесь.

Комнату освещали светильник в руке Сита и свеча на столе в дальнем углу. Там кто-то сидел, и я, стараясь ступать как можно тише, направился к незнакомцу.

Поначалу мне казалось, что возле стен насыпаны груды земли и камни, но теперь я увидел, что это – обувь. Все углы были завалены тапками, сандалиями, ботфортами, сапогами, калошами, легкими бегунцами, гвардейскими грондами…

Огонь от свечи подрагивал. В сумраке кучи обуви казались черными и большими, будто уходили вглубь стен, растворялись там в темноте. Бескрайние черные сопки, мимо которых я шел к столу, на котором уже просматривался станок, мотки ниток, стопки кожаных обрезков. И даже потолок, едва освещенный, казался высоким ночным небом, на котором не было ни одной звезды.

Пахло кожей и гуталином.

– Я давно тебя жду, только не думал, что ты придешь так рано, – приятным, распевным голосом обратился ко мне незнакомец.

Такими же словами меня приветствовала и старуха на входе в землянку.

– Вы и есть Мурдвин? – спросил я и подошел к столу вплотную.

Перед станком горела толстая свеча. Рядом с ней рыхлой кучкой лежали огарки.

Незнакомец был одет в черную потрепанную одежду. Весь заросший густыми рыжими волосами, перемазанный гуталином, он чуть улыбался. Его пальцы были перевязаны серыми ленточками. В одной руке он держал молоток с заостренным бойком, в другой зажимал кожаный наладонник.

– Мне не сказали, что вы сапожник.

Сзади послышался приглушенный голос Громбакха, но Миалинта тут же шикнула на него.

– Что ты мне шикаешь? – возмутился охотник. – Хангол уже умом тронулся от твоих прогулок, а ты…

– Ты все испортишь! Помолчи. Просто помолчи. И подожди.

В голосе Миалинты угадывалось сильное волнение. Я не понимал, что именно ее тревожит.

– Я знал, что ты придешь. Меня предупредили. – Мурдвин отложил молоток. Принялся строчить. Изредка поднимал взгляд от станка и смотрел на меня. В его зрачках угадывались оттенки красного.

– Предупредили? – удивился я. – Кто?

– Тот, кто встретит тебя в темнице.

– О чем вы? Какая темница?

Перекинув шпульку, Мурдвин вздохнул:

– Все уже началось. Как ты и хотел. И мальчик уже там, где ты его оставил. Знаю, что уже не встречу тебя. – Мурдвин тихо, беззвучно рассмеялся. Снял со станка подошву. Стал проводить по ней скребком, а кожаную стружку тщательно сдувал на пол. – Жаль. А мне очень интересно, как это произойдет. Я бы много отдал, чтобы увидеть. Только ведь мне и отдать-то нечего. Разве что это? – Старик показал подошву и опять усмехнулся.

«Жаль, что я не увижу, чем все закончится. А мне очень интересно», – вспомнились слова двойника Миалинты.

Мурдвин был явно безумен. Возможно, перепутал меня с кем-то. В том, что он говорил, не было никакого смысла. Я обернулся. Посмотрел на дочь наместника, надеясь, что она подскажет, о чем говорить со стариком. Увидел взгляды тех, кто стоял у входа, и почувствовал, как по спине опускается холодный воздух. Миалинта, Громбакх и Сит смотрели на меня не то с удивлением, не то со страхом. Будто настоящим сумасшедшим здесь был именно я. Не понимая, что именно так их потрясло, решил не отступать. Было бы глупо сейчас развернуться и уйти.

«Нужно задавать вопросы, ведь мы только ради этого сюда и спустились».

Я опять повернулся к Мурдвину и спросил напрямую:

– Ты что-то знаешь о тумане?

– Я его чувствую. – Старик довольно кивнул. – Чувствую.

– Откуда он пришел?

– Отовсюду.

– Что будет с нами, если мы отправимся в низину, если пойдем дальше через мглу?

– Густой туман никуда не ведет. Теперь все стало туманом. Идти можно только в его глубь.

– Мы уже глубоко?

– Вы даже не сделали первого шага.

– А если сделаем?

– Этот путь не для тебя.

– Почему?

– Ты сам так захотел.

Я поморщился. Мне не нравились эти игры. Если старик и знал нечто важное, то говорил так путано, что вынести из этого хоть какую-то пользу было трудно.

– И что там, в глубине тумана?

– Начало и конец жизни. – Мурдвин старательно обтер подошву серой ветошью, закрепил на верстаке и принялся стамеской вырезать по краю узкую дорожку.

– Предположим…

Я старался придумать как можно более точный вопрос в надежде услышать что-то вразумительное.

– Туман пришел из-за лигура?

– Нет. Туман привлекло страдание осветленных.

– Осветленных?

– В них живет последняя надежда новой жизни.

Я догадался, что Мурдвин говорит о фаитах.

– Когда осветленных лишают свободы, они выдыхают страдание. И оно привлекает туман. Чем больше страдания, тем сильнее туман. Он окутывает все забвением.

В этом была хоть какая-то логика. Сразу вспомнилось, как двойники Оэдны и Миалинты выдыхали пар в минуты страха.

– Фаиты… Осветленные появились из-за лигура?

– Он дал им свободу, – кивнул Мурдвин.

– Откуда ты это знаешь?

– Я его чувствую.

– Ты чувствуешь лигур, из-за которого пришли осветленные?

– Я стал его частью.

– И ты знаешь, где он?

– Рядом.

– Рядом?

– Когда-то он был в моих руках.

– Где ты его взял?

Мурдвин исчез. Вместе со станком. Вместе с обувью. В одно короткое мгновение. Передо мной – пустой земляной угол. Ни следа. Ничего. Я похолодел. Боялся пошевелиться.

Оглянулся. Сзади тоже никого. Миалинта, Громбакх и Сит пропали. Вместо двери – стена. Я оказался в замкнутой яме без выхода. Здесь не было ни светильника, ни свечи, но их свет остался. Одиночество затаенного полумрака. Погребен под толщей земли. Живым брошен в могилу.

Я опустил взгляд. Вздрогнул. Прежде браслет скрывал только запястье, а теперь… теперь вся кисть была из желтого металла, похожего на потемневшее золото, с черными прожилками узоров. Вместо суставов матово поблескивали шарики черного стекла, совсем как то, что мы видели на пути к Подземелью. Полоска такого же стекла обхватывала запястье – тонкая линия, отделяющая кисть и предплечье.

Я вытянул руку перед собой, не решаясь пошевелить пальцами. Боялся, что они не откликнутся. Боялся, что все тело станет таким – металлическим, обратив меня в статую.

– Ты в порядке? – издалека донесся голос охотника.

Я моргнул, и все стало прежним. Пелена забвения исчезла так же быстро, как появилась.

Громбакх явно хотел подойти ко мне, но Миалинта его удерживала. Сит, едва удерживая в дрожащих руках светильник, вжался в земляную стену.

– Не надо, – умоляла дочь наместника.

– В порядке, – прошептал я и повернулся к старику.

Мурдвин, как и прежде, сидел за станком. Будто ничего и не произошло. Быть может, мне и в самом деле это привиделось?

Посмотрел на руку. Только браслет. Никакой металлической перчатки.

– Лигур все еще у тебя? – слабым голосом спросил я.

Что бы тут ни творилось, я должен был довести начатое до конца.

– Я отдал его. – Старик отложил стамеску и ногтем проверял вырезанную на подошве дорожку.

– Кому?

– Наместнику.

– Тирхствину?!

– Да.

– Откуда он узнал о лигуре?

– Он первый меня встретил. И я показал ему.

– Встретил? Ты куда-то уходил? Куда?

И вновь все исчезло, а вместо Мурдвина передо мной стоял Теор. В своем привычном черном костюме с завязками, с кнутом на поясе.

Я уже спокойнее встретил новое видение. Страх слабой пульсацией расходился по груди, но я старался его не замечать. Нужно было попытаться что-то сделать. Оборачиваться к двери я не хотел. Догадывался, что никого не увижу. Но подумал, что сзади теперь тоже стоят другие люди. Чуть наклонил голову и услышал, как Теор, не открывая рта, произнес:

– Он тебя предаст, но ты ему доверься. Его предательство поможет. Он не виноват. Ты сам так захотел. Это только игра.

Голос точно принадлежал Теору.

– О ком ты?

– Иногда ложь – единственный путь к правде. Кому, как не тебе знать об этом. Ты и сам многих обманул и еще обманешь. Взять того же каменщика.

– Какого каменщика?

– Которого ты обманул.

Я посмотрел вниз, на руку. Кисть опять была металлической. Браслет на запястье стал лишь ее звеном.

– Господа! – Теор улыбался, но по-прежнему говорил с закрытым ртом. – Я был рад нашему знакомству. Помогите мне встать. Не хочу последние секунды провести на коленях.

– Что это значит?

Теор только улыбнулся. Он смотрел прямиком на меня и молчал. Я сделал шаг в сторону. Он проводил меня взглядом. Куда бы я ни пошел, он следил за мной. Будто кукла.

Обернулся. Как ни странно, Громбакх и Миалинта тоже были в этом видении. Вместо Сита теперь стоял Тенуин. Я услышал сдавленный голос охотника, будто он говорил из соседнего помещения:

– Главное, чтоб это было не заразно.

– Они тоже меня предадут? – спросил я, глядя на своих спутников.

– Во-во! – Громбакх с недовольством посмотрел на Миалинту. – Крыша потекла, теперь успевай ведра подставлять.

Я испугался. Подумал, что начинаю путать видения и явь.

Повернулся к Теору. Его уже не было. В углу, как и раньше, сидел Мурдвин. Он отложил подошву и неспешно подтачивал резцы, то и дело пальцем проверяя их остроту.

Я вдохнул поглубже. Нужно было продолжать разговор.