Текст книги ""Фантастика 2026-133". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Helena Reuelly

Глава 31: Каменный мешок

Меня разбудил не мягкий утренний свет, пробивающийся сквозь шелковые занавески, а грубые руки и резкий окрик. Я метнулась на постели, сердце бешено заколотилось, ударяя в виски набатом тревоги.

– Вставайте! По приказу короля!

Надо мной стояли двое стражников в синих мундирах королевской гвардии. Их лица были каменными, глаза смотрели сквозь меня. В дверях моих покоев теснились перепуганные служанки, а Мари, бледная как полотно, пыталась что-то сказать, но ее оттолкнули.

– Что происходит? – прошептала я, судорожно натягивая на плечи тонкую шаль. Холодный ужас сковал меня прочнее любых цепей.

– Вас надлежит препроводить в место заключения, мадам, – безжизненно произнес один из стражников. – Одевайтесь. Простое платье.

Меня одевали как куклу, мои пальцы не слушались. Все мысли путались, кружась вокруг одного: «Малыш. Как я защищу тебя? Господи, только бы не ударили, не толкнули…»

Когда меня, уже одетую в темное, простое платье без всяких украшений, повели по коридорам, случилось нечто невообразимое. Из-за поворота, сметая все на своем пути, появился де Лоррен. Его лицо было искажено яростью и растерянностью. Он был не напыщенным павлином, а загнанным зверем.

– Это недоразумение! – кричал он, обращаясь больше к стражникам, чем ко мне. – Я требую остановиться! Я сейчас же пойду к королю! Я все решу!

Он пытался приблизиться ко мне, но старший из гвардейцев грубо преградил ему путь алебардой.

– Приказ Его Величества, месье герцог. Не мешайте исполнению.

Лоррен замер, его взгляд, полный бессильной ярости, впился в меня. Он был ошарашен. Его великая игра рушилась на глазах, и он не мог ничего поделать. Он, могущественный герцог, был бессилен перед прямым приказом короля.

– Елена! – выкрикнул он уже мне вслед, и в его голосе впервые прозвучала не расчетливая страсть, а отчаяние. – Держись! Я вызволю тебя! Это ошибка!

Я не обернулась. Его слова были пустыми. Он был частью машины, которая теперь перемалывала меня.

У главного входа, у подножия мраморной лестницы, стояла не золоченая королевская карета, а закрытая, неуклюжая повозка с решетками на маленьких окнах. Возница и двое дополнительных стражей ждали у дверцы.

Перед тем, как затолкать меня внутрь, старший гвардеец развернул пергамент с королевской печатью и монотонно, громко, чтобы слышали все придворные, столпившиеся на галереях, зачитал:

– «Сиим указом предписывается заключить под стражу Елену де Виллар, подозреваемую в соучастии в деяниях против интересов короны Франции. Заключение осуществить в Фоларскую башню до выяснения всех обстоятельств ее дела и дел ее супруга. Дано в Версале, рукою Людовика…»

Фоларская башня. Я слышала о ней. Не Бастилия, нет. Секретная тюрьма для особо важных узников из числа аристократии, чье исчезновение нужно было скрыть. Холодная, сырая башня на окраине версальских владений.

Дорога тряслась и укачивала. Я сидела на жесткой деревянной скамье, обхватив живот руками, пытаясь унять дрожь. За решеткой окна мелькали уходящие прочь ухоженные парки Версаля, сменяясь все более угрюмыми и пустынными пейзажами.

Наконец повозка остановилась. Меня вывели. Передо мной высилась круглая, серая, мрачная башня, уходящая острым шпилем в низкое хмурое небо. Воздух пах сыростью, прелой соломой и забвением.

Старший гвардеец грубо толкнул массивную дубовую дверь, и та со скрипом, словно стоном давно умершего узника, отворилась. Внутри нас встретил не просто холод, а ледяное, насыщенное влагой дыхание камня, пропитанное вековой тоской.

– Двигайтесь, – бросил один из стражников, подталкивая меня в спину.

Мы начали подниматься по винтовой лестнице. Каменные ступени были стерты посередине до вогнутой гладкости ногами бесчисленных заключенных и их тюремщиков. Они были скользкими от конденсата, и я то и дело оступалась, цепляясь руками за грубую, мокрую стену, чтобы не упасть. Мои тонкие башмаки промокли почти мгновенно, и холодный камень забирал последнее тепло.

Лестница была узкой и темной. Лишь редкие щелевидные окна, забранные такими же решетками, пропускали скупые лучи серого света, в которых кружились пылинки, похожие на пепел. С каждым витком, с каждым новым пролетом воздух становился все тяжелее и затхлее. Я задыхалась, но не от усталости, а от нарастающего ужаса. Мы поднимались все выше, и с каждой ступенькой рвалась последняя тонкая нить, связывающая меня с внешним миром, с надеждой, с жизнью.

Я думала о малыше. Каждый мой неверный шаг, каждый толчок в спину заставлял меня инстинктивно прижимать руки к животу, образуя слабый, ни на что не способный барьер между ним и этим беспощадным миром.

«Держись, – мысленно молила я его. – Пожалуйста, держись. Прости меня за это».

Наконец подъем прекратился. Мы стояли на маленькой площадке перед очередной дверью, еще более массивной и почерневшей от времени. Стражник с грохотом вставил ключ в замочную скважину, и скрежет железа по железу заставил меня вздрогнуть. Дверь со скрипом отворилась, и из проема пахнуло запахом старой пыли, мышей и отчаяния.

– Обживайтесь, ваше сиятельство, – буркнул он с издевкой в титуле, грубо вталкивая меня внутрь.

Дверь захлопнулась за моей спиной. Щелчок тяжелого замка, глухой стук засова прозвучали оглушительно громко, окончательно и бесповоротно. Это был звук, который навсегда отделил меня от всего, что я знала.

Я обернулась, медленно осматривая свое новое жилище. Круглая комната. Голые каменные стены, покрытые пятнами сырости и плесени, которые складывались в причудливые, пугающие узоры в слабом свете. Скудная узкая кровать с тонким, просевшим тюфяком, набитым, судя по запаху, прелым сеном, и одно грубое, колючее одеяло. Деревянный столик с огарком свечи в подсвечнике – моя единственная защита от надвигающейся тьмы. И в углу – деревянное ведро, назначение которого не требовало объяснений.

И окно. Одно-единственное узкое окно, больше похожее на бойницу, с толстой железной решеткой, в которую, казалось, вросли камни. Сквозь него лился тусклый, холодный свет, которого едва хватало, чтобы разглядеть собственную тень.

Меня била крупная дрожь, вызванная не только холодом. Я медленно подошла к окну и вцепилась пальцами в холодные, облезлые прутья решетки. Они были непоколебимы, как сама судьба. Отсюда, с самой вершины, был виден лишь клочок серого неба и бескрайнее море голых, промокших полей, уходящих к горизонту. Ни души. Ни признака жизни. Только ветер, завывавший в щелях и приносивший ледяное дыхание приближающейся зимы. Даже Версаля отсюда не было видно. Словно его никогда и не существовало.

Я осталась совсем одна. В каменном мешке, на вершине мира, который отверг меня. Я опустилась на колени на ледяной каменный пол, обхватив себя за плечи, и наконец позволила себе то, чего не позволяла все это время – тихо, безнадежно плакать от страха, бессилия и леденящего одиночества. Слезы были горячими на ледяной коже, но согреть они не могли. Они лишь оставляли на камне соленые следы, которые должны были высохнуть, как и любая надежда.

Глава 32. Уборная комната и заветный блокнот

Сутки промелькнули в ледяном оцепенении. Холод въедался в кости, сырость покрывала кожу липкой пленкой. Скудная еда – черствый хлеб и мутная вода – стояла комом в горле. Я ела, заставляя себя, через силу, думая только о нем, о малыше. Каждый мой вздох, каждая дрожь были молитвой: «Держись, просто держись».

К вечеру вторых суток заскрипел тяжелый замок. В проеме возникла знакомая фигура старшего гвардейца.

– Вас требует король. Живо.

Сердце рванулось в горло, забившись безумной надеждой. Король… Значит, Лео вернулся? Жив? И он сейчас там, с королем? Это единственная мысль, которая смогла разбить лед страха внутри меня.

Меня повели вниз по той же скользкой лестнице. Ноги, ослабленные холодом и голодом, подкашивались, но я шла, цепляясь за шершавые стены, ведомая призрачным шансом на спасение.

У подножия башни ждала та самая неуклюжая повозка с решетками. Дорога в Версаль показалась вечностью. Каждый камень на мостовой отдавался болью во всем теле, каждый толчок заставлял инстинктивно прикрывать живот. Я молилась, чтобы эта тряска не навредила ребенку.

Наконец, знакомые запахи, знакомые звуки. Повозка остановилась. Меня вывели не к парадному входу, а в один из боковых дворов. Стража стала почтительной, но никак не комментировала мое появление.

– Мне нужно в мои покои, – выдохнула я, обращаясь к сопровождавшему меня офицеру. Голос звучал хрипло и непривычно.

Он покачал головой, взгляд его был отрешенным.

– Покои герцогини де Виллар уже опечатаны и готовы для нового владельца.

У меня сжалось сердце. Но я выпрямила спину, собрав все остатки своей воли.

– По приказу короля я еду на аудиенцию. Я не могу предстать перед Его Величеством в таком виде. Это оскорбление. Мне нужна одна моя личная вещь. Только она.

Я смотрела на него, не отводя глаз, пытаясь передать всю силу своего отчаяния. Он помедлил, затем кивнул и повел меня знакомыми коридорами. Двери в мои бывшие апартаменты были действительно запечатаны, но по его приказу печать сорвали.

Комната была пуста и прибрана, будто меня здесь никогда и не было. Воздух пах пылью и чужими духами. Я прошла в небольшую уборную и, сердце колотясь, сунула пальцы в знакомую щель. Край мраморной плитки поддался, и я ощутила шероховатость бумаги. Я вытащила свой самодельный блокнот и судорожно сунула его за складки платья.

– Я готова, – сказала я, обернувшись.

Великолепный Зеркальный зал показался ослепительным и нереальным после моего каменного мешка. Сотни свечей, отраженных в зеркалах, резали глаза. И сотни взглядов – любопытных, злорадных, испуганных – впились в меня.

Я сделала шаг вперед. Ноги подкашивались, но я заставила себя идти медленно, выпрямив спину. Я была бледной, как полотно, в своем простом, грязном платье, но в тот момент мне было важно только одно.

Мой взгляд метнулся по залу, отыскивая его. И вот он. Лео. Живой, невредимый, стоящий перед королем. Его глаза встретились с моими, и в них я прочла все: и боль, и ярость, и бесконечное облегчение. Мы не побежали друг к другу – это было бы смертельной ошибкой. Но в этой тихой встрече взглядов было больше силы, чем в любых объятиях. Он был моим якорем, моей твердой землей под ногами.

Я заняла место рядом с ним, едва кивнув королю. Пальцы белели от силы, с которой я сжимала свой самодельный дневник.

Людовик, казалось, был вне себя от гнева, но гнев этот был направлен не на нас.

– Я выполнил ваше условие, месье, – холодно бросил он Леонарду. – Вашу супругу вернули. Теперь ваша очередь. Где доказательства измены герцога де Лоррена?

Лео вынул из-за пазухи сверток в промасленной коже – ту самую книгу, ради которой он рисковал жизнью.

– Все здесь, Ваше Величество. Отчеты, шифры, переписка с заговорщиками. Все с печатями и подписями.

Книгу передали королю. Он взял ее со скептическим видом, но, открыв и пробежав несколько строк, его лицо исказилось. Скепсис сменился ледяной, беспощадной яростью.

Именно в этот момент я сделала шаг вперед. Мой голос, тихий, но четкий, прозвучал в гробовой тишине зала.

– Ваше Величество. Возможно, мои скромные записи дополнят картину. То, что я слышала и видела при дворе.

Я протянула свой потрепанный блокнот. Король, не отрываясь от книги, кивнул, и мой дневник положили поверх злополучного фолианта.

Людовик медленно поднял на нас глаза. Гнева на нас в них больше не было. Теперь они пылали холодным огнем предательства.

– Ваши условия приняты, граф де Виллар. Вы и ваша супруга свободны и находитесь под моей защитой. Что касается герцога де Лоррена… – Он бросил взгляд на книгу, и его губы сложились в тонкую, безжалостную линию. – С ним разберутся. Надлежащим образом.

Аудиенция была окончена.

Мы вышли из зала, не говоря ни слова, плечом к плечу. Только когда тяжелые двери закрылись за нами, Лео остановился и обернулся ко мне. Он взял мое лицо в свои ладони. Его руки были такими теплыми.

– Все кончено, – прошептал он. – Ты свободна.

Я прижалась к нему, и наконец позволила дрожи, сковывавшей меня все это время, вырваться наружу.

– Это действительно конец? – тихо спросила я, пряча лицо на его груди.

– Да, – он обнял меня крепче. – Охота окончена. Впереди только мир.

Мы стояли, обнявшись, в бесконечной версальской галерее. Где-то там, впереди, нас ждал дом. Детский смех и тихие вечера у камина. Путь домой был долгим, но впервые за долгое время мы шли по нему вместе.

Глава 33: Эпилог

Справедливость, хоть и запоздалая, всё же восторжествовала. Имя де Виллар было полностью очищено королевским указом, зачитанным на всех площадях Франции. Конфискованные владения вернули, а герцог де Лоррен и его сообщники получили суровое, но заслуженное наказание, навсегда исчезнув с политической арены Королевства.

Для Леонардо и Елены де Виллар наконец-то настало время тихого, мирного счастья. Их брак, закалённый в огне испытаний, стал настоящим союзом двух любящих сердец. Спустя несколько месяцев после их воссоединения Елена подарила Лео наследника – здорового крепкого мальчика, которого назвали Робертом. Позже в семье графа родился ещё один сын и две прекрасные дочери. Обе девочки, к радости своей матери, унаследовали её любовь к искусству и с упоением брали уроки рисования у Катарины. Талантливая служанка, ставшая личным художником семьи, писала великолепные картины, а её семейные портреты получались настолько живыми, что, казалось, вот-вот заговорят.

Когда младшая дочь появилась на свет, Елена, улыбаясь, положила руку на руку мужа и сказала: «Довольно, мой любимый. Наше счастье полно». Лео лишь обнял её, соглашаясь.

Мирная жизнь в поместье была прекрасно обустроена. Дела Елены по производству парфюмерии и косметики, начатые когда-то в имении «Де Домино», процветали и приносили немалый доход. Управлял этой частью её империи Лука, талантливый парфюмер, который нашел свое счастье с Мари. Верная служанка и искусная шпионка, пережившая с госпожой все невзгоды, вышла замуж и теперь сияла от радости, став настоящей душой и незаменимой помощницей в большом хозяйстве графа.

Маркиза де Эгриньи, тётушка Лео, чувствовала себя совершенно счастливой. Её гостиные всегда были полны детским смехом её внучатых племянниц и племянников. Она стала для них любимой бабушкой, хранительницей семейных историй и традиций. Она тихо угасла в своей постели в преклонном возрасте, окружённая любящей семьёй, оставив после себя не только состояние, но и наследие верности и силы.

Луи де Клермон остался самым верным другом и соратником Леонардо. Он стал крёстным отцом маленького Роберта и любимым «дядюшкой Луи» для всех детей де Виллар.

Свое тихое, мирное счастье обрела и Клеманс де Вальтер. Она уехала на юг Франции, где встретила доброго и достойного человека, который с радостью принял в свою семью не только её, но и маленькую Лисбет, которую они удочерили и полюбили как родную дочь. Оттуда приходили светлые, наполненные солнцем письма, в которых Клеманс описывала свою новую, спокойную жизнь.

А Леонардо и Елена де Виллар, сидя вечерами на террасе своего поместья и глядя, как их дети играют в саду, знали, что их война окончена.

– Мы выстояли, – тихо говорил Леонардо, его пальцы переплетались с пальцами Елены.

– Мы выстояли, – соглашалась она, опираясь головой на его плечо. – И теперь у нас есть всё.

Они заплатили высокую цену за своё счастье, но обрели то, о чём мечтали – мир под собственной крышей и любовь, которая пережила всё.

Именно таким и должен быть настоящий конец.

Натали Карамель
Клятва маркиза

Глава 1: Удар молнии и первая рана

Я нервно поправил кружевной манжет. Весь дом пропах лимонным воском и напряженным ожиданием. Сестры – Мари, Софи, Анн-Луиз – пронеслись по лестнице вихрем, их споры о том, какое платье больше подойдет новой соседке, графине де Вольтер, долетали до меня обрывками.

Говорили, она вдова. Говорили, невероятно красива. Говорили, приедет с невесткой и маленькой девочкой. Я слушал вполуха. Меня куда больше тревожил отец. Маркиз напоминал нависшую грозовую тучу, его мрачное настроение заранее отравляло воздух.

«Новые соседи, Шарль, особенно дамы без мужского покровительства, требуют... осмотрительности,» – бормотал он, расхаживая по залу.

Мать лишь мягко улыбалась, поправляя вазу с розами, но и в ее спокойствии чувствовалось напряжение. Я ощущал себя неловко в новом камзоле. В свои девятнадцать я все еще чувствовал себя скорее старшим братом сестер, чем мужчиной света. Мой мир был тесен: семья, книги, верховые прогулки в лесу с отцом.

Женщины... они казались мне прекрасными, но далекими картинами в Лувре, лишенными дыхания и тепла.

И вот дверь открылась. Я поднял глаза – и время остановилось.

Она вошла. Неспешно, с достоинством, которое не имело ничего общего с надменностью. Луч солнца из высокого окна выхватил каштановые волосы, уложенные просто, но изысканно. Черное траурное платье, строгое и лишенное украшений, лишь подчеркивало хрупкость ее фигуры и мертвенную бледность кожи. Оно делало ее глаза – глубокие, с таинственной, манящей грустью – еще более пронзительными. Это была не просто красота. Это было... сияние. Спокойное, глубокое, зрелое, но окутанное печалью. Графиня Елена де Вольтер.

Рядом с ней – Клеманс, ее невестка. Она казалась еще более хрупкой, чем Елена, словно тень, с большими, постоянно испуганными глазами, которые редко поднимались от пола. Ее рука судорожно сжимала руку маленькой Лисбет, которая крепко вцепилась в юбку тети.

Я знал, что Елене всего двадцать четыре, но в ней чувствовалась глубина, недоступная мне, а Клеманс выглядела так, будто малейший шум мог заставить ее сжаться в комок. Что с ними случилось? В их молчании, в их взглядах читалась общая, тяжелая тайна.

«Мадам, месье, благодарю за приглашение,» – голос Елены был низким, мелодичным, как звук виолончели. Он прошелся по мне теплой, смущающей волной.

Обед тянулся в вежливой беседе. Отец расспрашивал о поместье, мать любезничала с Клеманс (которая отвечала односложно) и Лисбет, сестры старались изо всех сил быть очаровательными. Я молчал. Я ловил каждое слово Елены, каждый жест. Как аккуратно она поправляла салфетку. Как внимательно слушала отца, не льстя, но и не выказывая скуки. Как мягко, почти незаметно улыбнулась, когда Лисбет что-то шепнула Клеманс, и та на мгновение разжала губы в слабой улыбке.

В моей душе, такой защищенной и неопытной, что-то мощное сдвинулось с места. Это не было похоже на мимолетное восхищение. Это был удар молнии. Ослепляющий, оглушающий. Она.

Недели спустя. Бал у маркиза де Тревиля. Париж гудел за стенами особняка. Я метался в отчаянии, отыскивая в толпе один-единственный силуэт. Бал был в самом разгаре. Я, затянутый в новый, неудобный мундир, чувствовал себя выброшенной на берег рыбой. Вино, духи, громкий смех, навязчивые взгляды девиц – все это давило. Я искал ее.

Она не танцевала. Я заметил ее, когда она быстро шла через центр бального зала, словно стремилась пронзить толпу, чтобы достичь противоположного выхода. Лицо ее было бледнее лунного света, падавшего из высоких окон, восковым и напряженным. Взгляд, обычно такой спокойный и глубокий, был прикован к цели – выходу из этой духоты, – но в нем читалась не просто целеустремленность, а бегство. От чего? От шума? От притворства? От собственных мыслей?

Она направлялась прямо к столу с прохладительными напитками. Я, как ошпаренный, ринулся вперед, едва не опрокинув пару кавалеров. Сердце колотилось в такт скрипкам, но громче.

Я настиг ее как раз у стола с хрустальными бокалами. Она обернулась на мой торопливый подход, и я увидел ее лицо вблизи. Беззащитность. Глаза – огромные, темные озера – были полны тревоги, почти паники. Губы слегка дрожали. Она выглядела так, будто вот-вот разобьется о невидимые стены этого праздника.

«Графиня!» – вырвалось у меня, я протянул ей бокал с прохладным лимонадом, который схватил машинально. – «Вы... вам нехорошо? Вы бледны, как... как мрамор этой колонны.» Голос мой дрожал от волнения и страха за нее.

Она взглянула на бокал, потом на меня. Испуг в ее глазах сменился волной такого глубокого, почти болезненного облегчения, что у меня перехватило дыхание. Она узнала меня. И в этом узнавании было нечто большее, чем простое знакомство. Была спасительная соломинка.

«М-месье де Сен-Клу...» – ее голос, обычно виолончельный, был прерывистым, как стук собственного сердца. Она машинально взяла бокал, но даже не притронулась к нему. «Простите... Да, душно... невыносимо душно. Мне нужен воздух. Сейчас же.» Она сделала шаг, словно собираясь идти дальше, но пошатнулась. Ее рука инстинктивно схватилась за край стола.

В этот миг что-то внутри меня сломалось. Жалость, обожание, ярость против всего, что причиняло ей боль, слились в одно пламенное желание быть ее щитом.

«Позвольте мне проводить вас!» – сказал я твердо, забыв о светских условностях. «Там, в галерее, тихо и прохладно. Портреты... можно посмотреть портреты...» Я указал на арку, ведущую в полутемную галерею. Это был единственный выход, который я видел для нее в эту секунду.

Она кивнула, слишком быстро, слишком благодарно. Не глядя по сторонам, почти прижавшись ко мне в толчее, она позволила мне провести ее сквозь арку. Ее плечо слегка касалось моего рукава, и это мимолетное прикосновение жгло, как огонь.

Галерея встретила нас тишиной и прохладой. Она сразу же прислонилась к холодной стене у окна, закрыв глаза, глубоко и с усилием вдыхая воздух. Плечи ее все еще слегка вздрагивали.

«Мадам?..» – осторожно спросил я.

Она открыла глаза. «Простите... Это... это проходит. Благодарю вас, месье де Сен-Клу. Вы явились... вовремя.» В ее взгляде была не просто благодарность. Было признание. Признание того, что в этот миг паники он был единственной опорой.

Мы медленно пошли вдоль темных полотен. Я говорил о картинах все, что приходило в голову – истории, сплетни, технику художников. Говорил, чтобы заполнить тишину, чтобы успокоить ее, чтобы скрыть собственное бешеное биение сердца.

Мы остановились у окна, выходящего в ночной сад. Тишина галереи, прерываемая лишь нашим дыханием, обволакивала нас.

«Благодарю вас, месье де Сен-Клу...» – прошептала она, и в этом шепоте были облегчение, глубокая признательность и та вечная грусть, но теперь смешанная с трепетом от этой неожиданной близости. – «Вы... вы были моим спасением сегодня. Ваши рассказы... они помогли. Вы помогли.» Она посмотрела на него прямо, и в ее взгляде, помимо благодарности, мелькнуло что-то теплое, почти нежное, что она тут же постаралась погасить, опустив ресницы.

Вдруг меня охватила дикая дрожь. Щеки пылали. Я пробормотал что-то о чести джентльмена.

Но ее пальцы снова легли мне на рукав – на этот раз чуть увереннее, задерживаясь на мгновение дольше. «Спасибо, Шарль,» – поправилась она, и это невольное использование имени прожгло меня, как молния. В ее голосе слышалась усталость, но и мягкость, которую она больше не пыталась скрыть полностью.

Мы говорили потом. В той галерее, в сумраке. Я не помню точных слов. Но помню ее голос, виолончельный, и взгляд, в котором благодарность боролась с вечной грустью и... с той самой теплотой, что вспыхнула у стола с напитками и теперь тлела в глубине ее глаз.

Помню, как она слушала мои, наверное, наивные рассуждения о жизни, о чести – не как старшая, а как равная, ловя в них искренность, которой ей так не хватало. Помню, как я чувствовал себя в тот миг не мальчишкой, а мужчиной, рядом с женщиной, которая на мгновение позволила своей броне треснуть, показав уязвимость и... ответное пламя. Эта ночная беседа...

В тот момент, глядя в ее глаза, где под влажным блеском пережитого испуга теплилась та самая нежность, я понял: я потерян. Окончательно. Это была преданность. Как у рыцаря к его даме сердца. И в глубине ее души, под всеми тенями, ответила крошечная, но жаркая искра.

Недели превратились в мучительное ожидание. Каждая встреча – блаженство и пытка. Чувства росли, как безумный сорняк, душа рвалась наружу. Решение родителей отправить сестер на море с Клеманс и Лисбет стало последней каплей. Мы приедем за мадам Клеманс. Это был мой шанс. Шанс сказать... все. Я ждал возле кареты, когда Елена вышла на террасу проститься с Клеманс. Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот вырвется из груди. Я подошел. Она обернулась. Увидев мое лицо, ее взгляд стал осторожным, почти... печальным.

«Графиня...» – начал я, и голос мой слегка дрогнул. «Я... сопровожу сестер и мадам Клеманс с Лисбет…» я замолчал, собираясь с духом, мои щеки залились румянцем. «Елена... позвольте мне называть вас так. Я знаю, что я еще молод... но мои чувства к вам... они не ребячество. Я...» я не мог найти слов, но мои глаза говорили красноречивее любых признаний. В них горел огонь первой, чистой и безрассудной влюбленности.

Елена слушала. Не перебивая. В ее глазах не было насмешки или гнева. Только глубокая, бездонная грусть и... нежность? Она взяла мою руку – не как возлюбленная, а скорее как старшая сестра, как понимающий друг. Ее пальцы были холодными.

«Шарль,» – сказала она мягко, но так, чтобы я услышал сквозь стук копыт и детские крики. Она положила свою руку поверх моей руки, лежавшей на поручне кареты. Ее прикосновение было теплым, но отстраненным, как у старшей сестры. «Ты – прекрасный, честный юноша. И твои чувства делают тебе честь. Но...» Она встретила мой горячий взгляд своим спокойным, чуть печальным. «Я не могу принять этот дар твоего сердца. Не потому, что не ценю его. А потому, что было бы жестокостью с моей стороны – позволить тебе нести его ко мне. Твоя жизнь только начинается, Шарль. Она должна быть легкой, яркой, полной открытий... а не омрачена заботами и... тенями, которые следуют за мной.»

Я хотел возразить, протестовать, но она слегка сжала мою руку, не давая говорить. «Не трать свою юность на ожидание того, что не может случиться. Стань мужчиной, Шарль. Найди свой путь, закали свою волю, обрети достоинство не по праву рождения, а по праву своих поступков. Мир ждет тебя.»

Елена убрала руку. Ее слова обрушились на меня, как удары холодной стали. Боль. Острая, режущая до самого нутра. Обида – не на нее, а на судьбу, на себя, Горячие слезы подступили, предательски жгли веки. Но гнева – не было. Только ледяная пустота и ветер разочарования, выдувающий душу. Я выпрямился во весь рост.

Посмотрел на нее. Не на недосягаемую богиню теперь, а на женщину, только что нанесшую мне первую, самую глубокую рану. И в этой ране родилось что-то новое. Твердое. Непоколебимое. Сталь.

«Я стану мужчиной, Елена,» – произнес я тихо, но так, что каждое слово легло на сердце тяжелым камнем. Звучало как клятва, высеченная в граните. «Я докажу вам. Я вернусь. И тогда...» Я не стал договаривать, но мой взгляд, полный внезапно обретенной, жгучей веры, закончил мысль: «И тогда вы увидите. И тогда... может быть...» Где-то крикнули, что карета трогается. Я резко кивнул, словно отдавая честь не ей, а тому решению, что только что родилось во мне. Повернулся и ловко вскочил на подножку уже тронувшейся кареты, где сидели мои сестры, бледная Клеманс и Лисбет, машущие платочками. Я не оглянулся. Стоя на запятках, выпрямив спину, глядя вперед, на пыльную дорогу, уносящую меня из Парижа, в неизвестность. В моей позе была вся юношеская бравада, вся боль отвергнутого сердца и непреклонная решимость человека, нашедшего свою цель. Дорога звала. Служба ждала. Мужчина рождался в муках. Мой путь только начинался.

[ image1 ]