Текст книги ""Фантастика 2026-133". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Helena Reuelly

Соавторы: Александра К.,Евгений Рудашевский,Натали Карамель
сообщить о нарушении

Текущая страница: 351 (всего у книги 353 страниц)

Обрубок руки и конра.

Грохот дождя в висках.

Миа попятилась.

Клинок просвистел возле шеи. Она даже не заметила, как Горсинг опять настиг ее. Забыла о его существовании. Споткнулась в третий раз. Падая, ошеломленно смотрела на руку.

Пульсация раскаленным молотом лупила по обрубку, щипцами разрывала предплечье, поднималась к плечу, но боли не было.

Миа не заметила, как упала. Только повернула голову и поняла, что лежит. Увидела Горсинга. Увидела стрелу у него в груди.

Дождь выжигал глаза.

Вновь посмотрела на обрубок и в испуге дернула рукой, будто могла вытащить ее из темноты – увидеть целиком. Опять дернула. Потом стала медленно вести. Но рука оставалась ненастоящей, чужой.

Кровь. Слишком много крови. Так не бывает.

Рядом что-то упало. Горсинг. Две стрелы. Третья только задела его ногу и отскочила от брусчатки.

Теперь они лежали втроем с Ситом.

Миа растерянно подумала, как же ей теперь поднять конру, если у нее нет кисти, и в это мгновение пришла боль. Не сдержавшись, закричала. По телу пошла дрожь. Разом почувствовала впивающиеся в спину камни, влагу промокшей цаниобы и острый гул в затылке, оставшийся после падения.

Рядом стояла Эрза. Она плакала. Или это только дождь? Опустившись на колени, вцепилась в Горсинга. Что-то говорила ему. И да, это были слезы. Выхватила нож. Стала снимать тахом. Горсинг еще был жив. Его руки чуть приподнимались. Кажется, он хрипел. Боль оглушила, затуманила взгляд, но Миа отчетливо видела, как Эрза срезает родовую сигву еще живого мужа.

Поцеловала его в губы и только тогда поднялась. Долгую минуту стояла, глядя на затихающее тело Горсинга. Потом взяла лук. Положила на него стрелу и повернулась к Мие.

Ожидание было долгим. Первая волна ошеломления закончилась. Осталась только боль и невыносимая пульсация в плече.

Миа покорно ждала. Понимала, что не уйдет от смерти. Готовилась до последнего мгновения сопротивляться, но знала, что Эрза будет наслаждаться ее метаниями, поэтому осталась на месте. И только пережала запястье левой рукой.

– У тебя кровь, – растерянно прошептала Эрза.

– Неужели? – процедила Миалинта и удивилась своему голосу, будто не слышала его многие дни.

– Кровь… Но ты же салаур…

Миалинта не сдержала усмешку. Лежала с искалеченной рукой, истекала кровью, горела в приступах нарастающей боли, готовилась умереть и все же развеселилась, увидев потерянный взгляд подруги.

– А ты чего ждала? Что из меня черви полезут?

Эрза не ответила. Только стояла с натянутым луком и чуть заметно покачивалась. Ее глаза затянула дымка отрешения.

Из-за дождя было трудно разобрать, но Миалинте показалось, что Эрза вновь плачет.

– Чего ты ждешь? – спросила Миа.

– Уходим. – Эрза неожиданно опустила лук.

– Что…

– Нужно идти.

Срезала один из кожаных ремешков с доспехов Миалинты и перетянула ей запястье. Помогла вернуть конру в ножны. Помедлила, глядя на обрубок руки.

– Больно? – рассеянно спросила Эрза.

У Миалинты не было сил нагрубить в ответ. С каждой минутой боль становилось все более отчетливой. Рука пульсировала так, будто разбухла до предела и готовилась лопнуть густым кровавым всплеском.

Кратко обсудили, куда направиться: в дом книжника или в укрытие Феонила. Они еще не знали, удалось ли мне что-то сделать с книгой Нитоса. В доме книжника их могли встретить лишь мертвые тела. Или живые и обозленные наемники. Не хотелось рисковать. Эрза допускала, что все уже собрались вокруг Шанни и принимают противоядие, и тем не менее сказала:

– Идем в библиотеку. Там обработаем рану. Тебе нужна глина.

– Откуда столько заботы…

– Осмотримся издалека. Если будет тихо, зайдем внутрь. С Феоном ничего не случится. К нему всегда успеем. У него-то все руки целы.

Сам Феонил в эти мгновения истекал кровью. Его тело дрожало глубокой дрожью. Онемели, будто замерзли, пальцы на ногах. Живот скрутило острой резью. Рана над ключицей горела. Следопыт из последних сил зажимал ее куском сорванной с цаниобы ткани и глухо бормотал:

– Нет… Не делай этого… Прошу…

Шанни металась по комнате. В шуме ливня и бурлящих раскатов грома она напоминала обезумевших личин, навсегда вживленных в стены котлована – там, на дне Гусиного озера.

Казалось, сразу несколько людей ожили внутри девушки и теперь каждый рвал ее на свою сторону. Шанни отчаянно сопротивлялась. Кричала, бросалась на стены. Ломая ногти, царапала кирпичную кладку. Клочками выдергивала тонкие белые волосы. Потом вдруг замирала с раскрытым ртом, выпрямлялась, приподнималась на цыпочках, запрокидывала голову, подобно мокрецам из Лаэрнорского леса. Стояла так, затем, обмякнув, падала. Начинала в припадке лупить себя кулаками, кататься по полу. Вскочив, впивалась в кровоточащую рану на плече и бередила ее, насилу проталкивая пальцы как можно глубже. Опять раскрывала рот, и сквозь немой крик вдруг прорывался вой – истошный, надрывный.

Изнурив себя, Шанни рухнула между полосами ковра, на голый каменный пол. Сцепила над животом руки. Стала из последних сил медленно, неспешно выламывать себе пальцы. Оттягивала до громкого щелчка, вздрагивала и принималась за другой палец.

Феонил не мог отвести взгляда от этого безумия. Ни чувств, ни мыслей. Даже страха не осталось.

Наконец Шанни изломанными, израненными руками стала торопливо выворачиваться из лохмотьев продранной дханты. Испачканная кровью, ее кожа казалось особенно бледной. Жалкое, изможденное тело. Тонкие полосы ребер. Стянутый живот. Пояс с травами. Девушка пыталась снять его. Возилась непокорными руками с неестественно изгибающимися пальцами. Так и не управившись с поясом, стала сдергивать завязки с самих мешочков.

– Нет… – из забытья прошептал Феонил.

Шанни высыпáла травы.

– Не делай этого…

Опустошала один мешочек за другим. Травы мешались с кровью и мелким сором.

– Прошу…

Когда все травы оказались в одной куче, Шанни замерла. Набиралась сил. Боль окончательно ее оглушила. Перекатилась на живот. Подползла. Стала жадно, ударяясь зубами, заглатывать смесь. Давилась. Глотала. Водила лицом по шершавому камню. Обдирала губы, десны. Когда трав почти не осталось, в последний раз провела окровавленным языком, приподняла голову и стала тяжелыми, хлюпающими ударами биться лицом о твердую поверхность пола. Сминая нос, рассекая брови, ломая зубы. Потом издала утробный, захлебывающийся хрип – и замерла.

– Нет… – пробормотал Феонил.

Из его глаз текли слезы. Он ничего не мог поделать. Только крутил головой из стороны в сторону. И неотрывно смотрел на Шанни.

Противоядия не осталось, а с ним – последней надежды на спасение.

Следопыт понял, что теперь для него не имела значения ни рана над ключицей, ни книга Нитоса, в которую мы с Тенуином безуспешно вносили все новые и новые записи.

– Попробуй это. – Тенуин протянул мне листок с очередным вариантом.

– Постой. – Я качнул головой.

Прислушался к шелесту дождя на улице. Духота отступала. Хотелось скорее выйти из дома. Снять цаниобу. Распахнуть себя навстречу освежающему дыханию влаги. Забыться в однообразном грохоте прозревшей грозы.

– Нельзя останавливаться.

– Тен… Постой. Я пытаюсь понять. Мы все делаем не так. Мы что-то упускаем…

– Думаешь, мы ошиблись с книгой?

– Нет… Тут все верно. Вспомни, старуха сама сказала, Шанни проследит, чтобы «начертанное стало явью, что корень обрублен». И она действительно дала нам подсказку.

– Начертанное стало явью…

– Так что с книгой мы не ошиблись. Но то, что мы пытаемся записать, – неверно. «Закрыть дверь, чтобы она никогда не открылась». Заметь, Азгалика просила именно закрыть дверь. Не обвалить, не сжечь, не заложить кирпичом. Просто закрыть… Мы в чем-то ошиблись…

Я встал из-за стола. Прошелся вдоль книжных шкафов. Рассеянно оглядел корешки старых книг. Опять прислушался к волнистым порывам ветра, к влажной поступи дождя. Он заглушал городской шум.

Я закрыл глаза. Представил, что ливень выхлестывает по моему телу. Забирает тревоги, растворяет в себе всю эту бессмысленную, напрасную суету. «Я лишь песчинка против бури, сметающей планеты».

«Закрыть дверь».

– Мы пытались ее сжечь, залить хлорисом, изрубить топором, но это глупо, – продолжал я вслух. – Ведь там, между дверями, пустота. Там нет ни огня, ни настоек, ни оружия. Там нет ничего, кроме пустого пространства и одинокого стола. Ведь и комнаты наверняка появляются с приходом нового гостя, ведь это комнаты сознания. Значит… Закрыть дверь… Закрыть комнату… Закончить эту безумную историю… Историю, которую пишет Нитос. Уже двенадцать лет… Постой! – Я резко повернулся к Тенуину. – А если… А что, если мы все усложнили? Знаешь… отец часто говорил: «Ум играет с нами странные шутки. Заставляет искать сложные ответы там, где нужен простой. И порой десятку взрослых не решить задачу, с которой без труда справится ребенок. Это стремление все усложнять однажды приведет нас к гибели – в день, когда потребуется сделать последний, самый простой и самый ответственный выбор».

Я замер возле отопительного углубления в стене. Рассеянно посмотрел на пустую латунную поленницу.

– Ну как? – К нам в очередной раз заглянул обеспокоенный Громбакх.

– Мы должны просто закрыть книгу! – вскрикнул я, еще не до конца уверенный в своей догадке.

– Понятно… У вас тут веселуха, – буркнул охотник.

– Закрыть дверь. Закрыть книгу. Закончить историю. Сделать то, что должен был сделать Теор. Не убивать отца. Не выжигать из себя. Нет. Просто закрыть его историю. Оставить внутри, позволить ему там жить, но пойти дальше. Оставить эту книгу в прошлом. Пусть себе стоит на книжной полке, пусть напоминает своим корешком о том, через что мы прошли. Ведь мы все так и живем – в окружении корешков прожитых и закрытых книг. Так просто…

– Мозги не забудь прополоскать. – Гром понял, что мы еще не закончили, и, недовольный, ушел.

Я вернулся к столу. Схватил листок. Принялся неспешно выводить новую запись. Перечеркивал отдельные слова. Потом – целые строки. Наконец вычеркнул весь абзац. Начал заново. Перечитал. Остался недоволен. Смял листок. Взял другой. Заторопился, пустил чернильную кляксу. Со злостью смял и второй листок. Взял третий. Закрыл глаза. Постарался успокоиться, привести мысли в порядок. Прислушался к дождю за стенами дома. И написал: «Устав от долгого труда, перо отбросил Нитос. Захлопнул книгу, застегнул. Продел сквозь петли ремешок, стянул его негнущимся узлом. Последний вдох, последний выдох. Дверь закрыта. Ратуша забыла смерти, гниль и чернота исчезли вместе с памятью о том, что здесь случилось».

Когда Тенуин перевел эти строки, я застыл с занесенным пером.

– Что-нибудь не так? – спросил следопыт.

– Ты не думал, что мы… если мы закроем дверь, ведь это освободит все, что сейчас живет в Лаэрноре?

– Думал.

– А что, если Пожиратель – это вроде как естественная защита? Что, если это правильно, когда вырожденный город закрывается?

– Не все вырожденные города закрываются.

– Ну, значит, именно такие.

Я ждал, что Тенуин будет спорить. Скажет, что это дело кромешников, и, если Лаэрнор откроется, они сами с ним разберутся, что нам нужно думать о собственной жизни и не гадать, как все сложится потом. Но следопыт промолчал. Не сказал ни слова.

– Ладно… – вздохнул я. – Там разберемся.

С удвоенной кропотливостью перенес каждый штрих ворватоильских букв. Поставил последнюю точку и замер. Затаив дыхание, следил за тем, примется ли на странице новая запись.

Слова остались четкими. Чернила не выцветали. Но я не торопился ликовать. Склонился над книгой. Ждал. Не сразу заметил, что в библиотеке стало по-вечернему темно. Дождь стих. Вместо шума грозы – голоса. Кто-то ломился в прихожую, но сейчас меня это не беспокоило. Тенуин отскочил к двери. Вышел в зал.

«Наемники?.. Неважно. Ну же!»

Мои строки не исчезли. Прижились.

Библиотека окончательно погрузилась в сумрак. Я едва различал написанное. Встал из-за стола. Потянулся к мечу. Его не было на месте. Я растерянно посмотрел на пояс. Увидел меч. Тряхнул головой, не понимая, что происходит.

Шум за стенами домов. Ржание лошадей, окрики возничих. Смех. Звуки усиливались. Становились нестерпимо громкими. Смешивались в единый неразличимый гул – он волнами окатывал дом Нитоса, то стихал до шепотов, то надрывался клокочущим ревом. Я вновь попытался вытащить меч. Даже не смог уцепить рукоятку. Пальцы не слушались меня. Ноги ослабли. Голова кружилась. Опасаясь потерять сознание, я сел возле стола. Оперся спиной о его резные ножки.

Шум стих.

Тишина.

Темнота окончательно сгустилась. Ничего не видно.

– Тен? – позвал я, но не услышал своих слов. Совсем как в тумане Багульдина.

Заметил под дверью узкую полосу неестественного зеленого свечения. Закрыл глаза, но свечение не исчезло. Я еще несколько раз закрывал и открывал глаза. Настойчиво моргал. Не видел разницы. Зеленая полоска оставалась на месте. Она была везде, куда бы я ни повернул голову. Поднял к лицу руки. Заслонил глаза ладонями. Полоска осталась. Пальцами коснулся век и не смог понять, смежены они или нет.

Удар.

Еще один.

Все задрожало. Вернулся городской шум – теперь рваный, путаный; не удавалось различить в нем ни одного отдельного звука. Грохот каменного обвала. Казалось, дом вырвали, подняли над Авендиллом и стали трясти. Со стеллажей посыпались книги и свитки. Слетели портреты – их рамы глухо раскололись. Треснули стены. Со стола на меня упала чернильница, и чернила холодными струйками потекли за шиворот. Сам стол накренился, как и вся библиотека. Книги, колбы с проявляющей жидкостью летели прямиком в меня. Били по телу, по рукам. Рядом обрушилась люстра – слишком звонко, будто в ней было не меньше десяти витков чистейшего хрусталя.

С потолка что-то капало. Слизь. Или кровь. Чернила растекались по спине, покрывали ее тугой холодной пленкой.

Зеленая полоса затрепетала перед глазами. Из-под двери, перекрывая шум, вытянулся утробный вой – он усиливался, давил на виски, затягивал в глубь себя, будто я оказался в центре гигантского водоворота.

Закричал от боли в голове, но не услышал своего крика. На плечи опустились холодные липкие руки. Они пригвоздили меня к полу, не позволяли сдвинуться. Я уже не знал, сижу, лежу или стою. Только чувствовал, как пальцы чужих рук удлиняются – текут по моей груди тонкими леденящими струйками. Вой из-под двери поднялся до такой пронзительной, острой ноты, что стал неразличим, растворился в окружающей меня пустоте. А потом все резко оборвалось глухим хлопком.

Я открыл глаза.

Увидел под собой поросшую травой землю. Удивился. Поднял голову и сразу понял, где именно нахожусь. Дикая яма. Никаких сомнений. Передо мной – обшелушенное ограждение боевого круга. Раззявленные ворота загонов. И пустующие смотровые ряды, давно оглохшие от непривычной для них тишины.

Кое-где поблескивали скупые нити серебристой сети. Никаких струн. Только незначительные и почти не заметные обрывки ячеек.

Застыл. Не мог вспомнить, как и почему здесь оказался. Только что прятался под столом в библиотеке Нитоса, а теперь в одно мгновение перенесся на Белую площадь. Или мгновение было вовсе не одно?

«Неужели я и сам не понял, как сюда пришел? Но где тогда остальные? Почему бросили меня? Они мертвы?»

«Они все давно мертвы, и ты это знаешь. В них никогда не было жизни. Пустые личины».

«Что… Откуда эти мысли? Что это значит?!»

Я поднял руки, чтобы сдавить себе лоб, но в испуге вскрикнул – отвел их от себя, будто они могли обжечь. Это были чужие, но хорошо знакомые мне кисти. Правую украшала сигва из спирали с тремя кружками в центре. Левую затянуло желтым металлом: вместо суставов – комочки черного стекла, вместо привычного узора вен – переплетение черных прожилок, ногти белые, как выжженная солнцем кость, и толстые, как каменная пластинка.

Я почувствовал собственную усмешку, будто сам же насмехался над собственным страхом.

«Всего лишь видéние… Оно не причинит вреда. Я сейчас лежу в библиотеке Нитоса. Потерял сознание. А это – видение. Нужно только подождать, пока оно закончится. Кто-нибудь разбудит меня. Гром или Тен…»

«Как ты узнаешь, где сон, а где явь, если никогда не проснешься?»

«Старая детская сказка про спящую гусеницу. Неужели ты думал испугать меня таким вопросом?»

«Нет. Я думал испугать тебя, заставив говорить с самим собой. Разве я не преуспел?»

«Преуспел? Преуспевание, преуспение, преуспевальный… Какое-то неудобное слово».

«Неудобное? Может быть. Тебе еще трудно».

«Да. Слова рассыпаются. Что это?»

«Обернись. Тебе пора. Ты еще не готов».

Сосредоточенный на собственных мыслях, я и не думал оборачиваться. Однако мои ноги послушно сдвинулись. Я встал лицом к колонне.

На меня повеяло ужасом.

Путаные мысли и попытки разобраться в происходящем унесло, как порывом ветра уносит рассыпанную на камнях пыльцу.

Над Дикой ямой, как и прежде, возвышалась смотровая чаша – она венчала колонну. Спрятанную в ней деревянную ложу дополнительно придерживали витые канаты, протянутые к стоявшим вокруг Белой площади домам. И сейчас вдоль канатов на длинных веревках висели тела.

Настоящие марионетки. Куклы из мертвой плоти. Закрепленные в неестественных позах. Один казался пляшущим. Второй застыл в акробатическом прыжке. Третий церемонно присел, приветствуя зрителей. Все – в лохмотьях прогнившей одежды, с обветренной, высушенной кожей.

Веревки насквозь пробили им руки, ноги, грудь и с обратной стороны крепились толстыми узлами.

Десять, нет… двенадцать или даже больше человек. Я не мог их сосчитать. Взгляд рассеивался. Не сразу понял, что узнаю эти восковые лица. Наемники. Приглядевшись, увидел Горсинга и Вельта. Рядом с ними висел Сит. Да, это были они… И магульдинцы…

На самóй колонне, в двух саженях от земли, на кольцах, предназначенных для оружия бойцов Дикой ямы, висел Гийюд. Руки растянуты по сторонам и закреплены цепями. Ноги связаны. Обрюзглое серое тело обнажено и расцарапано, будто кто-то огромными когтями торопливо срывал с него одежду. Окуляр сетчатого стекла разбит, сохранился только мягкий ободок с осколками, удерживавшими последние капли травяного раствора.

Гийюд был еще жив. Щурился, старался как можно ниже опустить брови и поднять щечные бугры, но его глаза, лишенные век, все равно оставались обнаженными и выгорали на солнце – раскрасневшись, покрылись мутной пленкой слез.

Возле Гийюда пролетали густые черные капли. Я сразу заметил их, но еще долго не мог отвести взгляд от страдавшего магульдинца. Он был омерзителен в своих поступках и словах, однако никто не заслуживает подобной смерти.

«Это лишь видение. Гийюда сторожит Гром. Я еще смогу его допросить».

«Уверен?»

Подняв взгляд, я увидел, что смотровая чаша, некогда выкрашенная белой краской, затем облупившаяся и ставшая серой, теперь потемнела. Над Белой площадью расцвел черный каменный бутон. И я уже знал, что в нем умирают зордалины. Отчаяние давно выжгло в них все человеческое. Пожиратели страдали, как не способен страдать никто из живущих людей. Я видел их боль, мог различить ее оттенки, как Тенуин видит тепло чужого тела. Понимал, что зордалины в последних судорогах приветствуют смерть. Тянутся к ней, как страждущий ребенок тянется к матери в надежде встретить утешение.

Я открыл глаза.

Никаких мыслей или чувств. Опустошение.

За окном пасмурный день.

Библиотека молчала. За ее стенами – шум дождя и тишина давно заброшенных руин. Ни смеха, ни песен, ни цокота копыт.

Я сидел на полу под столом. Спина затекла.

Осторожно поднявшись, увидел, что в библиотеке все осталось нетронутым: портреты и люстра висят, книги стоят, чернильница прикрыта колпачком. Ничего не упало, не разбилось. Ни малейшего следа от безумствовавшего здесь урагана.

Дверь распахнулась. Вбежал Тенуин. Он был явно встревожен.

– Что там? – Я вспомнил, что в прихожую кто-то ломился.

– Эрза и Миалинта. – Следопыт осматривал библиотеку, будто впервые в ней оказался. – Что тут было? Я слышал шум. Не мог открыть дверь.

– А Нордис? – спросил я.

Тен качнул головой. Заметив, что он неотрывно смотрит на стол, я обернулся. Книга… Ее листы сгорбились, пожухли. Выцветшие полосы строчек едва просматривались сквозь налет темной зелени.

– Получилось. – Следопыт подошел к книге. Бережно коснулся ее иссушенных и ломких страниц. – Теперь я вижу надписи.

– Получилось… – кивнул я с неожиданным для самого себя сожалением.

Странное чувство. Будто я упустил нечто важное, какую-то возможность, в сути которой просто не успел разобраться.

«Ты еще не готов». К чему? Я действительно говорил с тем человеком, так похожим на меня, или это было частью наваждения?

– Дом трясло? – спросил я.

– О чем ты?

– Понятно… Идем!

В зале никого не было. Только Вета. Она по-прежнему лежала с обнаженной спиной. Тихо постанывала. Не шевелилась. Ее даже не пришлось связывать. Но ни участь наемницы, ни то, что здесь произошло между ней и охотником, меня не интересовало. Я смотрел на ее красную сигву. На одиночную башню, обвитую змеем.

Мне уже доводилось видеть этот знак. Я его узнал.

Именно такие башня и змей были на попоне торговца, приехавшего в Кар’yн-Ай выкупить у моего отца браслет. Этот же символ украшал грудь Грет-Индита из дома Харконов – наемника белого флага, продавшего свою верность чужестранцу, а затем убившего моих родителей и всех жителей нашей нейлы…

Три года. Тысячи верст. Десятки смертей. И все это – под знаком красного легиона, который преследовал меня с того самого дня, как браслет слился с моей рукой. И я узнал об этом только сейчас.

В лагере на Старой дороге Тенуин находил клинки магульдинцев, однако на них был вытравлен несколько иной рисунок – башня, опоясанная цепью. Тогда я даже не попытался связать эти символы. И уж конечно никогда бы не подумал, что чужестранец прибыл к моему отцу под знаком Волчьей башни крепости Магуль Индр…

Все было предопределено. Меня будто нарочно заманили в Земли Эрхегорда. Я сам приехал сюда. Красным не пришлось за мной гоняться, если только они действительно тут замешаны. В совпадении символов я не сомневался и все же не мог придумать этому логичного объяснения.

Зачем магульдинцу ехать в такую даль и там выкупать браслет, пусть даже он когда-то действительно был составной частью лигура или пустышки? Зачем?! Ему бы только порадоваться, что кому-то удалось вывести браслет за границы Земель Эрхегорда. Разве не к этому стремятся красные? Разве они не хотят очистить свою ойгурию от мерзости?! И если магульдинцы действительно загнали меня сюда, почему не устроили засаду, не поймали еще на подъезде к Харгою?

Я слишком устал от круговерти происходящего и бесконечной путаницы мыслей.

«Интересно, Гийюд что-нибудь об этом знает?»

Огляделся. Магульдинца нигде не было. Хотел спросить о нем у Тенуина и тут увидел возле лестницы разодранную одежду и мотки веревки. Похолодел. Понял, что очередной сон не был простым видéнием. Подошел осмотреть одежду, чтобы убедиться. Кожаная рубашка с застежками в виде когтей орлеута. Кожаные штаны с толстыми рубцами и крепежами для ниоб. Их будто содрали большой когтистой лапой…

Я ужаснулся, представив, что Гийюд сейчас в самом деле висит на колонне Дикой ямы. Это означало одно. Магульдинец мертв. Если еще не умер, то умрет в ближайшее время. Значит, допросить его не удастся. Подумав так, я отчасти испытал облегчение – не хотел возвращаться за ним в Дикую яму.

– Что с девчонкой? – Из прихожей к нам вышла Эрза.

Никогда прежде не видел ее такой бледной.

– Какой девчонкой? – не понял я.

– Этой! – Эрза показала на неподвижную Вету.

– Пусть лежит.

– Нужно от нее избавиться.

– От себя избавься! – прогремел заходящий следом охотник.

Эрза промолчала в ответ.

– Нужен огонь. – Громбакх, не объясняя своих слов, схватил ближайший стул и с размаха ударил им о пол.

Вета от испуга вздрогнула, но промолчала. Стул оказался крепким, даже не треснул. Охотнику пришлось взяться за топор.

Я выглянул в прихожую, надеясь найти Миалинту. Входная дверь была распахнута. На комоде по-прежнему стояла клетка. Раньше в ней сидел парунок – птица, обученная доставлять красным послания Гийюда. Что бы там ни было в его последней записке, птица наконец улетела. Город действительно открылся.

Затем я увидел, что на веранде сидит Миа. Обрадовался, только сейчас вспомнив о том, как переживал за ее судьбу. Вышел расспросить о том, как все прошло. И увидел ее руку…

Когда Эрза привела Мию, Громбакх не стал задавать вопросов. Не ужаснулся, не удивился – сразу, будто давно продумал план действий на такой случай, побежал в соседний дом, где раньше ночевали магульдинцы. Там, в лекарском запасе, он еще в прошлый раз заметил кусок розовой глины. Понадеялся, что у красных не нашлось повода его израсходовать. Горячка[71]71
  Горя́чка (реже «вáста») – вастная глина. В обиходе называется так из-за необходимости нагревать после нанесения на рану.


[Закрыть] не лучшее средство, но сейчас оно могло оказаться спасительным.

Пока Тенуин ломился ко мне в библиотеку, охотник успел вернуться к Миалинте. Обмыл рану из бурдюка. Не обращая внимания на стоны, смочил культю настойкой цейтуса и, пока не срезая рукав, принялся обмазывать рану уже размягченной глиной. Миа потеряла сознание.

Когда я вышел к ней, она уже пришла в себя. Боль стихла, осталась лишь глухая пульсация. Охотник использовал всю горячку, старательно размазав ее от обрубленного запястья до локтя. Теперь требовалось нагреть глину на огне, чтобы избежать внутреннего воспаления. По словам Громбакха, горячка затвердеет и нужно будет еще неделю или две каждое утро и каждый вечер по несколько минут держать ее над огнем.

– Кисть не отрастет, но и рука не сгниет.

Я слышал недовольство поторапливавшей нас Эрзы, ворчание Грома, его призывы на прощание разбить хрусталиновый куб, в котором красные рассчитывали вывезти зордалина, слышал путаные объяснения Миалинты, а сам стоял и ходил в отрешении, будто это мою руку искалечил Горсинг.

После всего, что нам довелось увидеть в Авендилле, такая рана не должна была пугать, но я от случившегося пришел в ужас. Кажется, потеря собственной руки не подействовала бы на меня так угнетающе. Что уж там, я бы даже обрадовался, оставив правую кисть с браслетом где-нибудь на брусчатке Авендилла.

– Прости, – прошептал я Миалинте.

– Ничего. – Миа посмотрела на меня. – Я уже умирала. И не раз. А тут всего лишь рука.

– Иди помоги Тену собраться, – буркнул охотник, следивший за тем, чтобы глина равномерно прогревалась над костром. – Жива, и ладно. Подтираться можно и левой. Научится, никуда не денется.

Миа усмехнулась. Чуть ли не впервые шутка охотника показалась ей смешной.

Магульдинцев в городе осталось немного, и все же мы не хотели с ними сталкиваться. Торопливо подготовились к отъезду. Взяли одну триголлу и четырех лошадей. Эрза, не дожидаясь, пока мы соберем припасы, ускакала первой.

Спустя два часа мы нашли ее в убежище. На полу. Возле умиравшего Феонила.

Следопыт уже бредил, лишь ненадолго приходя в себя. Просил прощения. Плакал. Говорил, что ничего не смог поделать. Принимался вновь и вновь путано пересказывать все, что случилось в наше отсутствие.

Труп Шанни источал сладковатое зловонье. Тело, перенасыщенное травами, быстро разлагалось. Теор по-прежнему лежал у стены. Безмятежный, маленький, будто уснувший после долгого дня вольных прогулок.

– Мы обречены… – шептал Феонил.

– Ты обречен. – Эрза встала. – А у нас есть шанс.

– О чем ты? – устало спросила Миалинта.

Сейчас о ее руке никто не вспоминал. Неожиданно ее рана показалась мелочью по сравнению с тем, что нам всем предстояло испытать.

– Плевать на триголлу. – Эрза отошла от Феона. Он ее больше не интересовал. – Седлаем лошадей.

И едем в Ворт. До рассвета должны успеть. Там найдем лекаря.

– И что?

– А то! Нужно хоть что-то делать! Я так просто не сдамся. Выпьем каких-нибудь трав! Может, это задержит яд, даст больше времени, и мы…

– Что? – все так же безвольно повторила Миа.

– То! Вернемся в Целиндел. Я знаю хороших травниц, они помогут… Попробуют понять, какой нам дали яд…

– Ну да. – Миалинта неловко придерживала руку в глиняном лубке. – Заодно сдашь меня красным. Теора сдашь Птеарду. Правда, полную оплату не получишь. Ведь Теор неожиданно помолодел…

Громбакх и Тенуин не вмешивались в разговор. Следопыт бережно изучал тело погибшей девушки. Охотник безучастно осматривал свой топор. Могло показаться, что он смирился с тем, что смерть неотвратима, и не хотел последние часы тратить на пререкания.

– Замолчи! – Эрза сжала кулаки.

– Всех нас куда-нибудь сдашь, – не останавливалась Миа. – Хорошая идея.

– Тихо! – крикнул я. – Тихо… Теор ошибся. Он был уверен, что я войду в его сознание…

– Нет, нет, нет, – запричитала Эрза. – Оставайтесь тут. Делайте как хотите. Я уезжаю. Нельзя терять ни минуты.

– А Феонил? – горько усмехнулась Миа.

– Он мертв.

Юный следопыт простонал. Он уже не слышал наши голоса. Окончательно впал в забытье. Но в краткие мгновения ясности вновь принимался бормотать оправдания.

– Постой. – Я поднял руку.

– Да что, что тебе?! – взвилась Эрза. – Едем, если хочешь жить! Или оставайся тут гнить со всеми.

– Пусть едет, – спокойно сказал Гром. – От нее уже башка трещит.

– Нет!

Я достал из-за пазухи кисет. Не знаю, почему так медлил. Мог бы давно показать его, все объяснить. Сказывалась усталость. Я уже давно так не выматывался. Слишком много событий выпало на последние дни. Слишком много крови, видений и загадок.

– Что это? – Эрза, едва сделав шаг к выходу, замерла.

– Сказал же, Теор ошибся. – Я говорил, одолевая усталость, и был благодарен всем, что меня не перебивают. – Из комнаты выходишь с самым ценным. С тем, чего желаешь больше всего. Но выбираешь, разумеется, из того, что уже есть в твоем сознании. Теор правильно решил, что главным для меня будет выжить. Он нарочно доводил меня до отчаяния. И ведь… Он ошибся. Да, я помог ему найти отца. Не нашел. А помог найти.

Эрза хотела что-то сказать, но сдержалась.

– Я бы не смог проникнуть в зеркало. Это сделал сам Теор. Отражение принадлежало ему. Только он мог как-то на него воздействовать, и уж конечно только Теор мог его уничтожить. Он вынес из себя то, что искал на самом деле. – Я с сожалением посмотрел на спавшего мальчика. – Не тело отца. Не его похоронную савву[72]72
  Сáвва – льняная ткань с традиционными треоглунскими узорами, которой покойнику оборачивают голову перед погребением. Треоглунский обычай также приписывает срезать покойнику веки, чтобы он, погребенный, мог найти успокоение в призванных такими узорами снах, однако после Темной эпохи такой обычай сохранился по большей части лишь в Западных Землях.


[Закрыть]. Он вынес самого себя. Чтобы начать все сначала – так, будто ничего не было. Не нам его судить…

Я умолк, задумавшись об участи Теора.

– И? – нетерпеливо протянула Эрза.

– Не нам его судить, – повторил я, нащупывая прежнюю мысль. – Да.

– И?!

– Я тоже кое-что вынес из его сознания. То единственное, что там было для меня ценным. Я вынес жизнь.

– Противоядие, – понял Тенуин.

– Да. Я не помню, где и как взял этот кисет. Все совпадает. Изъятое забываешь.

– Но ты взял его не из своего сознания, – удивилась Миа.

Я растерянно пожал плечами:

– Это уже не имеет значения.

– Почему ты раньше не сказал?