Текст книги ""Фантастика 2026-133". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Helena Reuelly

Глава 39. Цена слова

У нас не было времени на раздумья. Гроза, собиравшаяся весь день, разразилась не в виде тропического ливня, а в виде людского моря, вышедшего к стенам города.

Они стояли на окраине Порт-о-Пренса – несколько сотен человек. Рабы с мотыгами и заостренными кольями, бедные люди со старыми ружьями и ножами. Их лица были ожесточены годами страданий, глаза горели яростью и отчаянием. Это была не армия – это была стихия, готовая смести все на своем пути.

Я вышел к ним один. Без охраны, без оружия на виду. Тибаль остался с солдатами у баррикады, его лицо было каменным, но я видел, как его пальцы белели на рукояти пистолета. Это был безумный риск, но иного выхода не было. Стрельба по толпе стала бы началом конца.

Воздух звенел от ненависти. Мне кричали проклятия, тыкали пальцами, требовали «свободы» и «справедливости». Я стоял, впитывая эту волну гнева, давая им выплеснуть самое страшное. А потом поднял руку.

И о чудо – крики стали стихать. Им было любопытно, что скажет этот молодой, новый начальник.

Я говорил. Говорил без пафоса, без угроз. Говорил о том, что я видел сегодня. О «Черном Болоте» и пьяном управителе. О припрятанном зерне на «Убежище Скарабея». Я назвал имена и названия. Я не оправдывал старую власть – я клеймил ее. Я сказал, что понимаю их гнев. Но я также сказал, что сжигание плантаций и убийства – это путь в никуда, путь, который приведет только к виселицам и новым, еще более жестоким хозяевам.

Я пообещал. Не золотые горы, а конкретные вещи: суд над самыми жестокими управителями, пересмотр квот на продовольствие, создание совета из выборных от рабочих для подачи жалоб лично мне. Я говорил о законе. Не о милости, а о праве.

И они слушали. Сначала с недоверием, потом с интересом, потом с робкой надеждой. Ярость в их глазах понемногу сменялась усталым любопытством. Я видел, как самые разумные из них кивали. Стихия начала отступать, уступая место здравому смыслу.

В итоге они согласились разойтись. Не все – несколько десятков самых ожесточенных, с горящими глазами фанатиков, выкрикивали проклятия и обвиняли остальных в слабости. Но основная масса, уставшая от хаоса, потянулась назад, к своим лачугам.

Я стоял, пока последние из них не скрылись в сумерках, чувствуя, как адреналин медленно отступает, оставляя после себя леденящую усталость. Тибаль подошел ко мне и молча хлопнул по плечу. В его взгляде читалось нескрываемое уважение. Это было красноречивее любых слов.

Но триумф был недолгим. Не прошло и часа, как примчался новый гонец, весь в пыли и крови.

– «Убежище Скарабея»! – выдохнул он, падая передо мной на колени. – Те, что ушли… они напали на складскую усадьбу! Резня! Управитель убит, охрана перебита! Они грабят амбары!

Холодная ярость закипела во мне. Я дал им слово, а они его нарушили. Я видел этих людей – их не интересовала справедливость. Ими двигала жажда крови и наживы.

– Коня! – рявкнул я. – Тибаль, бери десяток самых надежных! Быстро!

Мы мчались в ночи, под звездным тропическим небом, которое теперь казалось насмешкой. Вдали, на холме, уже полыхало зарево – горели амбары «Убежища Скарабея».

Картина, открывшаяся нам, была адской. Несколько десятков мародеров, опьяненных свободой и ромом, крушили все вокруг. Они уже не напоминали тех угнетенных людей у стен города. Это были озверевшие бандиты.

Мы врубились в их толпу. Тибаль и солдаты работали штыками и прикладами, разя без разбора. Я скакал между ними, пытаясь найти зачинщиков, кричал, чтобы они остановились. Но их уже ничто не могло остановить.

Именно тогда я увидел его – одного из тех, кто кричал громче всех у стен города. Он тащил за волосы молодую служанку, дочь управителя, которую мы видели днем. В его глазах был не голод, а животная, гнусная похоть.

Я спрыгнул с коня и ринулся к нему, выхватывая шпагу.

– Отпусти ее!

Он обернулся, его лицо исказила гримаса ненависти. Он бросил девушку и с диким воплем размахнулся мачете. Я парировал удар, и клинки звеняще встретились в снопе искр. Он был силен и яростен. В следующее мгновение я почувствовал острую, жгучую боль в левом предплечье – кто-то сзади ударил меня ножом.

Боль пронзила, горячая и резкая. Я споткнулся, едва удерживая шпагу. Мой нападавший воспользовался этим и занес мачете для нового удара. Но тут из темноты возникла могучая фигура Тибаля. Его кулак со всей силы обрушился на голову бандита, и тот рухнул без чувств.

– Ранен? – коротко бросил Тибаль, прикрывая меня собой.

– Пустяк, – сквозь зубы процедил я, чувствуя, как по руке течет теплая струйка крови.

Бой стих так же быстро, как и начался. Увидев, что их предводитель повержен, а солдаты бьются с яростью обреченных, мародеры бросились бежать, унося награбленное.

Я стоял, дыша прерывисто, зажимая рану платком. Боль была неприятной, но терпимой. Больше всего болела душа. От предательства. От напрасной крови. От понимания, что путь к миру будет долгим и кровавым.

Тибаль помог мне сесть на коня.

– Ну что, братец, – хрипел он, отирая кровь с лица. – Принял боевое крещение по-настоящему. Добро пожаловать в Сен-Доминго.

Мы медленно двинулись назад. Я смотрел на горящую усадьбу, на трупы, на испуганные лица тех, кого мы спасли. Я успокоил одну бурю, но породил ли я тем самым новую, еще более страшную?

Боль в руке была лишь физическим отголоском той, куда более глубокой раны, что зияла теперь в моей уверенности. Я дал им слово. И это слово уже стоило крови. Моей и чужой.

Глава 40. Тихая гавань

Полгода.

Невероятно, но прошло уже полгода с того дня, как я впервые ступил на эту опаленную солнцем землю, пахнущую хаосом и отчаянием. Полгода каторжного труда, бессонных ночей, трудных решений и мелких, но таких важных побед.

Сейчас, окидывая взглядом с балкона своей резиденции улицы Порт-о-Пренса, я с трудом узнавал тот город, в который въехал тогда. Мостовые были расчищены и подметены. На рынке шла бойкая, но упорядоченная торговля, а не грабеж. Из порта регулярно отходили корабли, везя во Францию сахар, кофе, индиго – не разворованные, а учтенные и обложенные справедливым налогом, который шел не в карманы плантаторов, а в казну колонии. На эти деньги мы чинили дороги, строили новую больницу, укрепляли форты.

Людовик, к моему удивлению и огромной благодарности, оказался мудрым правителем. Он не сыпал золотом, но внимательно изучал мои отчеты и высылал ровно столько, сколько было необходимо – на конкретные цели: на жалование солдатам, на закупку инструментов, на зерно для самых бедствующих плантаций. Его поддержка была не щедрой, но разумной, и она дала мне возможность действовать.

Власть… я научился ее чувствовать. Не как груз привилегий, а как тяжелый, но точный инструмент. Мои приказы больше не обсуждались с усмешкой. Имя де Сен-Клу произносили с уважением, а иногда и со страхом. Я научился быть жестким с теми, кто этого заслуживал, – несколько показательных судов над самыми жадными управителями и контрабандистами быстро охладили пыл многих. И справедливым с теми, кто честно трудился. Созданный мной совет из выборных представителей – рабов и свободных цветных – теперь регулярно собирался, и их голос имел вес. Это была не тирания. Это была разумная, твердая власть, основанная на законе, пусть и суровом колониальном законе.

Тибаль стал моей правой рукой в военных делах. Из грубого солдата он превратился в настоящего командира, пусть и такого же бесцеремонного и прямого. Гарнизон был укреплен, дисциплина наведена, а патрули теперь обходили даже самые дальние уголки нашей территории. Мы с ним по-прежнему были братьями, и вечером за кружкой доброго эля часто вспоминали наши первые, самые темные дни здесь.

Но главным моим открытием, моей опорой и… моим тихим чудом стала Аделина.

Она была везде. Не в навязчивом смысле, а в самом лучшем. Она не просто вела мое хозяйство – она стала моим неофициальным секретарем. Ее тонкий, аккуратный почерк заполнял учетные книги, ее ясный ум помогал мне систематизировать отчеты для Версаля. Она помнила все цифры, все имена, все данные. Ко мне приходили с проблемами, а она, склонившись над бумагами в углу кабинета, могла мягко подсказать: «Месье де Сен-Клу, по этому вопросу мы получали прошение от такого-то, оно лежит в папке за прошлый месяц».

И я… я прикипел к ней. Это была не та безумная, всепоглощающая страсть, что я когда-то испытывал к Елене. Та была ярким, ослепляющим пожаром юности. Это было нечто иное. Глубокое, теплое, спокойное чувство. Это было уважение к ее уму и силе духа. Восхищение ее добротой, которая не была слабостью. Нежность, которую вызывала ее хрупкость, скрывавшая стальную волю.

Я ловил себя на том, что ищу ее взгляд в конце тяжелого дня. Что мне становилось спокойнее, когда она была рядом, в своей скромной темной одежде, наполняя тишину дома легким шелестом страниц или запахом свежеиспеченного хлеба. Я начал бояться сделать ей больно неосторожным словом, резким тоном. Ее тихая улыбка стала для меня лучшей наградой.

Я понял. Понял совершенно четко. Я не хочу бурь и страстей. Их с лихвой хватает мне за стенами этого дома. Я хочу этой тихой гавани. Этого спокойного мира с ней. Хочу приходить домой не в пустые, холодные покои, а туда, где меня ждут. Где меня понимают. Где меня любят не за титул или должность, а просто за то, что я есть.

И я решился.

Вечером, закончив последний отчет, я не позвал ее обсудить дела. Я просто посмотрел на нее, сидевшую у камина с шитьем.

– Аделина, – сказал я, и мой голос прозвучал тише обычного.

Она подняла на меня свои огромные, ясные глаза.

– Да, месье де Сен-Клу?

– Я… я написал сегодня письмо своим родителям в Париж, – произнес я, чувствуя, как странно громко бьется сердце. – Я пригласил их приехать сюда. Когда они будут здесь… я хотел бы представить им вас. Не как свою экономку. А как женщину, которую я прошу стать моей женой.

Она замерла. Игла выскользнула из ее пальцев и упала на пол. В ее глазах отразился шок, затем недоверие, потом – чистая, безудержная радость, которую она пыталась сдержать. Слезы брызнули из ее глаз, но это были слезы счастья.

– Шарль… – прошептала она, впервые назвав меня по имени. – Вы уверены? Я… я ведь не знатна…

– Я уверен, – перебил я ее, подходя и беря ее дрожащие руки в свои. – Я уверен, что вы – мое счастье. И я сделаю все возможное, чтобы вы никогда об этом не пожалели.

Она не смогла говорить, лишь кивала, сжимая мои руки в ответ.

В ту ночь я засыпал с чувством, которого не знал давно – с полной, абсолютной уверенностью в завтрашнем дне. Я нашел не просто любовь. Я нашел свою тихую гавань. И я был готов ее защищать. Всегда.

Глава 41. Благословение и тревога

Корабль бросил якорь в бухте Порт-о-Пренса в один из тех ослепительных дней, когда солнце, кажется, выбеливает небо до белизны, а море сияет, как расплавленный сапфир. Я стоял на причале, сжимая в своей здоровой руке пальцы Аделины. Ее ладонь была прохладной и чуть влажной от волнения.

– Не бойтесь, – тихо сказал я ей. – Они вас полюбят. Я уверен.

Она лишь молча кивнула, сжимая мою руку в ответ, ее взгляд был прикован к спускающемуся с корабля трапу.

Первыми появились мои сестры – Мари, Софи и Анн-Луиз. Их яркие, шелковые платья казались нелепым, прекрасным цветком среди выгоревших на солнце красок порта. Они спускались, широко раскрыв глаза, озираясь и громко щебеча:

– Боже правый, Софи, посмотри на этих попугаев! Они совсем ручные!

– А запах! Это жасмин? Нет, что-то другое… О, а что это за фрукты несут? Никогда таких не видела!

– Мари, смотри, какая женщина! В платке и с корзиной на голове! Как она это делает?

Их восторженный щебет был внезапно перекрыт резким криком осла и грубым окриком носильщика на креольском наречии. Сестры на мгновение смолкли, прижимаясь друг к другу, словно стайка воробьев, увидевшая ястреба. Их глаза, привыкшие к сдержанным полутонам парижского осеннего неба, слепило не только солнце, но и буйство красок: ультрамарин моря, киноварь цветков фуксии, золото манго на лотках уличных торговцев.

За ними, с невозмутимым видом истинных аристократов, сходили отец и матушка. Отец опирался на трость, но держался прямо, его острый взгляд сразу же нашел меня и медленно, оценивающе скользнул по Аделине. Матушка, бледная от качки и волнения, уже протягивала ко мне руки.

– Шарль! Сын мой!

Я сделал шаг вперед, и она обняла меня, пахнущая дорогими парижскими духами и морской солью.

– Мама, отец… сестры. Добро пожаловать на Сен-Доминго.

Представление прошло лучше, чем я мог надеяться. Матушка, увидев скромное платье Аделины и ее искреннюю, лишенную жеманства учтивость, растаяла и обняла ее, как дочь. Сестры сразу же окружили ее, забрасывая вопросами о жизни на острове. Отец ограничился вежливым, но не холодным поклоном и комплиментом в адрес пирога, который Аделина испекла к их приезду.

Вечером, после ужина, когда женщины ушли обсуждать виды тканей на рынке, отец пригласил меня в кабинет – выкурить трубку и выпить коньяку.

– Ну, сын, – начал он, выпуская облако ароматного дыма. – Ты… преуспел. Город не узнать. Я ожидал худшего. Гораздо худшего.

– Здесь еще много работы, отец, – ответил я, с благодарностью принимая бокал.

– Всегда много работы, для тех, кто хочет ее делать, – он помолчал, глядя на огонь в камине. – Девушка… Аделина. Она хорошая. Это видно. Скромная, умная, хозяйственная. Руки у нее трудолюбивые, а взгляд честный.

Я почувствовал прилив гордости.

– Она – моя опора, отец. Без нее я бы не справился.

Отец кивнул, его взгляд стал серьезнее.

– Именно это меня и беспокоит, Шарль. – Он повернулся ко мне. – Я вижу тебя счастливым. Спокойным. Уверенным. Но я не вижу в тебе… той огненной страсти, что готова горы свернуть ради возлюбленной. Той, что была у тебя когда-то. Ты смотришь на нее не как влюбленный юноша, а как… мудрый муж, нашедший себе прекрасную и надежную спутницу. Это так?

Его слова попали точно в цель. В самое мое сомнение, которое я тщательно скрывал даже от себя.

– Это иная любовь, отец, – сказал я, тщательно подбирая слова. – Не ослепляющая, а зрячая. Не разрушительная, а созидательная. Она именно то, что мне нужно. Та, с которой я хочу строить свою жизнь. Спокойную, прочную.

– Я верю тебе, – отец отхлебнул коньяку. – Но вопрос не в том, сделаешь ли ты себя счастливым с ней. Ты – мужчина, ты выбрал, ты уверен. Вопрос в другом. – Он пристально посмотрел на меня. – Сможешь ли ты сделать счастливой ее? Девушку, которая смотрит на тебя с обожанием и преданностью щенка? Она молода. Ей нужны не только уверенность и покой. Ей нужны и те самые горы, пусть и маленькие. Цветы. Нежность. Безрассудные поступки. Готов ли ты дать ей это? Или твое сердце, уставшее от бурь, ищет лишь тихую гавань, забывая, что и в гавань иногда заходят красивые корабли с алыми парусами?

Я замер, сжимая бокал. Его слова, мудрые и точные, как шпага, пронзили меня. Он был прав. Я был так уверен в своем счастье с ней, что забыл спросить себя – а будет ли полностью счастлива она со мной? Со мной, у которого за полгода ни разу не нашлось времени сорвать для нее цветок или устроить неожиданный пикник? Который ценил ее за практичность и ум, но видел ли в ней женщину, мечтающую о романтике?

– Я… я не думал об этом, – честно признался я.

– Подумай, сын, – отец положил свою тяжелую, жилистую руку мне на плечо. – Она этого заслуживает.

Он вышел, оставив меня наедине с моими мыслями и тихим треском поленьев в камине. Уверенность в завтрашнем дне вдруг дала трещину. Я был уверен, что смогу быть ей хорошим мужем. Но сможет ли он, Шарль де Сен-Клу, королевский комиссар, уставший от страстей, стать для нее тем, кто подарит не только покой, но и счастье? Эта мысль глодала меня куда сильнее, чем любая угроза бунта.

Цветы. Нежность. Безрассудные поступки. Я мысленно перебрал наши с Аделиной дни. Каждый из них был расписан по часам: отчеты, инспекции, встречи с плантаторами, суды. Я приходил усталый, и она встречала меня ужином и тихой улыбкой. Я хвалил ее за рагу и порядок в доме. И... все? Да, все. Я ни разу не привез ей безделушку с рынка, не читал ей стихов, не танцевал с ней при лунном свете на веранде. Я строил для нее крепость, даже не спросив, хочет ли она жить за стенами

Глава 42. Вопрос, терзающий душу

Утро после разговора с отцом я встретил с тяжестью на сердце. Его слова, мудрые и безжалостные, эхом отдавались в моей голове: «Сможешь ли ты ее сделать счастливой?». Я смотрел на Аделину, которая со своей обычной, тихой эффективностью расставляла на столе завтрак, и внезапно с болезненной ясностью осознал, что был эгоистом. Я строил планы на наше общее будущее, исходя лишь из собственных потребностей в покое и надежности. Но чего хотела она? О чем мечтала?

Решение пришло мгновенно. Сегодня не будет бумаг, не будет отчетов, не будет совещаний. Сегодня будет только она.

– Аделина, – сказал я, откладывая ложку. – Погода прекрасная. Давайте… прогуляемся. Устроим пикник.

Она подняла на меня удивленные глаза.

– Пикник, месье? Но у вас же…

– Сегодня нет никаких «но», – мягко, но твердо прервал я ее. – Это приказ вашего губернатора. Соберите, пожалуйста, что-нибудь вкусное. Я велю оседлать лошадей.

Она кивнула, и в ее взгляде мелькнуло что-то похожее на робкую надежду, но затем она опустила глаза, снова надевая маску скромной экономки. Это лишь усилило мою тревогу.

Час спустя мы стояли во дворе рядом с двумя оседланными лошадьми. Я легко вскочил в седло и уже собрался было двинуться, как увидел, что Аделина неуверенно подобрала подол своего простого платья, собираясь занести ногу в стремя. Без долгих раздумий я спрыгнул на землю.

– Позвольте, – сказал я, подходя к ней.

Она смущенно взглянула на меня.

– Я сама могу, месье де Сен-Клу, я…

– Я знаю, – улыбнулся я и взял ее за талию, легко подняв и усадив в седло. Ее тело было легким и податливым, а щеки залились ярким румянцем. Она потупилась, не в силах выдержать моего взгляда. Эта милая, искренняя реакция заставила мое сердце сжаться от нежности и… стыда. Почему я не делал таких простых вещей раньше?

Мы ехали молча. Я выбрал тропу, ведущую в холмы, откуда открывался вид на изумрудные долины и лазурное море. Каждый из нас был погружен в свои мысли. Я украдкой наблюдал за ней: она сидела в седле прямо и грациозно, ее глаза с любопытством ловили новые пейзажи. Она определенно нравилась мне. Все в ней – ее тихая сила, ее ум, ее красота – отзывалось во мне глубоким, спокойным чувством. Но отец был прав. Нравится – мало. Смогу ли я разжечь в ее глазах тот самый огонь, который заставит ее смеяться громко и беззаботно, а не учтиво улыбаться? Смогу ли я стать для нее не просто надежной гаванью, но и источником радости?

Место, которое я выбрал, оказалось еще прекраснее, чем я помнил. Небольшая зеленая поляна на склоне холма, окруженная тенистыми деревьями, с ручьем, весело журчавшим неподалеку.

Я снова помог ей слезть с лошади, на этот раз ее пальцы ненадолго задержались на моем плече. Я расстелил на траве плед, достал из корзины еду – простую, но вкусную: сыр, фрукты, холодную курятину и бутылку легкого белого вина.

Первое время мы болтали о пустяках. О красоте этого места, о том, как изменился город, о смешных привычках Тибаля. Разговор тек плавно и легко, но между нами все еще висела невидимая стена учтивости. Она называла меня «месье де Сен-Клу», а я ловил себя на том, что веду себя как на официальном приеме, а не на пикнике с женщиной, которую хочу сделать своей женой.

Вино немного смягчило напряжение. Сделав глоток, я набрался смелости.

– Аделина, – начал я, глядя на бокал, а не на нее. – Мне нужно спросить вас кое о чем очень важном. И я прошу вас быть абсолютно честной со мной.

Она насторожилась, ее пальцы сжали край пледа.

– Я всегда честна с вами, месье.

– Я знаю. И потому верю вам. – Я глубоко вздохнул. – Вчера… у меня был разговор с отцом. Он спросил меня, смогу ли я сделать вас счастливой. И я понял, что был слепым эгоистом. Я так увлекся собственным покоем, своей уверенностью в нашем будущем, что никогда не спрашивал вас… чего хотите вы? О чем вы мечтаете? Я поступаю по отношению к вам несправедливо, предлагая вам жизнь, которая, быть может, вам вовсе не по душе. Будете ли вы… действительно счастливы со мной? Со мной, таким… занятым, серьезным, не склонным к безумствам?

Она слушала меня, ее глаза постепенно наполнялись не недоумением, а какой-то глубокой, тихой печалью. Она помолчала, обдумывая ответ.

– Месье де Сен-Клу… Шарль, – поправилась она, и мое сердце екнуло. – Вы предлагаете мне то, о чем я не смела и мечтать. Безопасность. Уважение. Дом. Человека, которым я искренне восхищаюсь и которому… которому я давно уже отдала свое сердце. Да, – она выдохнула, видя мое изумление. – Я буду с вами счастлива. Более чем. Я не нуждаюсь в безумствах. Мне достаточно вашего присутствия, вашей улыбки, возможности быть вам полезной.

Ее слова должны были успокоить меня. Они были полны искренности и любви. Но вместо этого холодная складка легла у меня на лбу. Я принял ее ответ, кивнул, даже улыбнулся. Но внутри что-то щелкнуло.

Это было не то. Это была благодарность преданного щенка, а не страсть женщины, которая видит в своем избраннике не только опору, но и источник радости, азарта, легкого безумия. Она соглашалась на ту жизнь, которую я ей предлагал, не смея желать большего.

И в этот момент я понял. Понял с ослепительной ясностью. Я не просто хочу, чтобы она была рядом. Я хочу видеть, как ее глаза сверкают не только от умиления, но и от смеха. Хочу слышать, как она спорит со мной, а не только почтительно соглашается. Хочу видеть ее не только доброй и спокойной, но и капризной, или злой, или страстной – любой, но настоящей, живой, без этой проклятой учтивой маски, которую она надела, служа в доме губернатора.

Я хочу делать ее счастливой не так, как я считаю нужным. А так, как хочет она. И для этого мне предстояло сначала узнать, чего же она хочет на самом деле. И… научиться этому самому.