Текст книги ""Фантастика 2026-133". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Helena Reuelly

Глава 3: Утро в безвоздушном пространстве

Серый, унылый рассвет прокрался в мои версальские покои, словно вор. Я лежал на спине, впиваясь взглядом в потолок, где гирлянды лепных роз теперь казались погребальными венками. Глаза не смыкались ни на секунду. Ночь была бесконечной пыткой. Каждая мысль, каждый удар сердца – о ней. О ней.

Две ночи. Слово жгло мой мозг, как раскаленное железо. Всего две ночи настоящего, безудержного, ослепительного счастья. Какая глупая, бессмысленная жестокость судьбы! Почему я медлил? Почему не обручил Елену с собой немедленно, как только осознал, что без нее – просто ходячий труп? Бросил бы вызов всем этим гнилым условностям, сплетням, самому этому королю-пауку! Увез бы ее подальше от этой ядовитой змеиной ямы Версаля. В глушь, на край света... Куда угодно! Лишь бы с ней! Но нет. Я, дурак, играл по их правилам, старался сделать все «как положено», «благородно». И вот плата – вечность разлуки за один миг блаженства. Справедливость? Ха! Справедливость здесь сдохла, истлела под мраморными плитами Версаля.

Горечь, острая и знакомая, подкатила к горлу. Я зажмурился, отчаянно пытаясь вызвать ее образ во всех, до мельчайших, деталях: как солнечные зайчики пляшут в ее каштановых волосах, как смешные морщинки лучатся у глаз, когда она смеется, как губы шевелятся, когда она что-то увлеченно, с горящими глазами, рассказывает... Но сильнее всего, настойчивее, врезалось другое. Ресторан «Облако». 2025 год. Тусклый желтый свет, назойливый звон посуды, терпкий запах кофе. И она. Сидящая напротив за столиком у мутного окна. Совсем другая, но... неоспоримо, безошибочно – та самая. Сердце тогда сжалось странной, мучительной болью, как от укола ностальгии по чему-то, чего еще не было. Я не разглядел. Не подошел. Не понял, что это – моя судьба, мой воздух, мой смысл, явившийся на миг в чужом, холодном времени. Идиот! – мысль ударила молотом по вискам, заставив сглотнуть ком. Надо было схватить ее тогда же! Утащить, спрятать, сделать своей навсегда, вопреки всему! Но я проморгал. И теперь мы здесь, в этом проклятом, вонючем XVIII веке, разлученные по прихоти мелкого, мстительного тирана, возомнившего себя богом. Несправедливость клокотала во мне черной, вязкой лавой.

О, как я жаждал сейчас старого, доброго сотового телефона! Хоть бы услышать ее голос. Сонный, хрипловатый или взволнованный – неважно. Просто услышать: «Лео?» А лучше – видеозвонок. Увидеть ее лицо, пусть даже пиксельное на экране. Убедиться, что она дышит, что улыбается сквозь тревогу, что ждет... Но здесь... Ничего. Абсолютная, оглушающая тишина. Разлука – это черная дыра, засасывающая звуки, образы, саму жизнь. Я был замурован в каменном мешке прошлого, и единственная ниточка – это ненадежная, медленная почта, проходящая через десятки таких же, как я, заложников интриг и предателей. Четыре месяца молчания. А может и больше. Эта мысль сводила с ума, выедая мозг.

Сборы прошли как в густом, сером тумане. Камзол, плащ, шпага – все надевалось моими руками на автомате, без мысли. Вещи укладывали слуги. Я лишь сжимал в кармане платок – мой якорь, мою пытку. Пахнущий жасмином и запекшейся кровью от моих вчерашних, впившихся в ладонь ногтей. Карета мерно тряслась по дороге к причалу, а я видел не мелькающие за грязным стеклом поля, а ее глаза в тот последний миг. Полные любви и бездонной веры. «Ты вернешься.» Это был не вопрос. Это был приказ моего сердца.

Причал оглушил гомоном, дикими криками матросов, скрежетом лебедок и едким коктейлем запахов: деготь, соль, гниющая тина и пот. Корабль – «Морская Ласточка» – казался жалкой щепкой на фоне безбрежной, свинцово-серой стихии. Последние тюки швыряли на борт. Я стоял в стороне, пытаясь наблюдать за суетой, вцепиться хоть в какую-то видимость действия, чтобы заглушить рвущуюся наружу тоску. Рядом, как назойливая муха, вертелся Луи де Клермон, сияющий свежестью и безмятежностью новенького луидора. Его нелепый, вычурный костюм кричал среди грубой робы матросов.

«Ну что, граф, в путь-дорогу, к приключениям!» – Луи щелкнул языком, подбоченясь с нарочитой небрежностью. Его взгляд, наглый и оценивающий, скользнул по мне, и на губах заиграла язвительная усмешка. – «А ведь не прошло и двух ночей после вашей... э-э-э... блистательной свадьбы, как вы уже сбежали от своей... ледяной маркизы.» Он фыркнул, презрительно сморщив нос. «Неужто так холодна в постели, ваша драгоценная? Не смогли разжечь в ней хоть искорку? Жаль, что не мне досталась такая диковинка. Поверьте, я бы знал, как ее... разогреть! У меня талант растопить даже самую строптив...»

ВСЕ.

Весь шум причала – грохот, крики, плеск волн – схлопнулся в одно мгновение. В ушах остался только высокий, звенящий вой пустоты. Я не думал. Не кричал. Просто развернулся. Весь накопившийся за эти сутки ад – боль разлуки, ярость от несправедливости, бессилие, леденящий страх за нее – сконцентрировался в кулаке. В кулаке, который со всей моей нечеловеческой силой, со свистом рассекая воздух, врезался прямо в центр этого наглого, самодовольного лица.

ХРУСТ.

Звук был отвратительный, влажный, как будто кто-то раздавил спелый гранат. Не крик. Не стон. Просто хруст ломающегося хряща и кости. Луи даже не ахнул. Его красивые, наглые глаза округлились до предела, застыв в немом, абсолютном шоке. Тело на миг зависло, словно марионетка с перерезанными нитями, а потом рухнуло на грязные, вонючие доски причала, как мешок с костями. Алая, почти черная в сером свете кровь мгновенно хлынула из его расплющенного носа, заливая кружевные манжеты, щегольской камзол, заплетаясь в светлые волосы.

Тишина. Гробовая. Матросы, замершие с тюком на полпути, уставились на эту картину с открытыми ртами. Потом один, коренастый детина с лицом, изрытым оспинами, тихо, но так, что было слышно даже в моем звоне в ушах, процедил:

«Вот это... прямо в яблочко!»

И тишину разорвал дикий, одобрительный рев. Грубый, раскатистый хохот. Матросы закатывались, тыкая грязными пальцами в бесчувственное тело щеголя.

«Ай да граф! Чистый удар!»

«Вот это ответ! Прям в рыло, по-мужски!»

Капитан «Морской Ласточки», мужчина с лицом, словно высеченным из старого дуба штормами и солью, стоял на трапе. Он видел все. Его пронзительные, морские глаза скользнули с окровавленного месива, бывшего Луи де Клермоном, на меня. И в них не было ни осуждения, ни страха. Был... взвешивающий взгляд. Потом он медленно, очень медленно, кивнул. Один раз. Решительно. Ни слова. Просто этот кивок говорил громче любых речей: «Так ему и надо. За дело.» В его суровом мире за оскорбление чести жены полагался именно такой, незамысловатый и окончательный ответ. Титулы здесь не имели веса. Была только честь и ее защита. В этом кивке я уловил что-то... родственное. Зародыш понимания. Возможно, даже будущего уважения. «С этим капитаном, – подумалось мне сквозь адреналиновый туман, – можно будет поговорить позже».

Я не чувствовал ни капли победы. Только дикую дрожь в сведенной судорогой руке и тупую, знакомую боль в распухших костяшках пальцев. Я смотрел на алеющую каплю под носом Луи, а видел лишь ее слезы. Физическая боль была ничтожной булавочной иголкой по сравнению с той вечной, рвущей душу агонией разлуки. Этот удар был не только за Елену. Это был мой собственный крик души, вопль невыносимой муки, вырвавшийся наружу в этом мерзком месте.

«Тащите его на борт,» – голос прозвучал хрипло, как скрип несмазанной двери. – «И приведите в чувство. Мы отплываем. Точно по графику.» Капитан бросил приказ ближайшим матросам, не глядя на них. Пусть этот щеголь просыпается в каюте с головой, как после самого жестокого похмелья, и помнит, за что. Помнит ее имя.

Я резко повернулся спиной к суматохе, поднявшейся вокруг бездыханного тела Луи, и шагнул к самому краю причала. Резкий, соленый ветер с моря ворвался в легкие, трепал волосы, швырял в лицо ледяные, колючие брызги. Я вглядывался в серую, бескрайнюю даль, где небо сливалось с бурлящей водой. Туда, где маячил призрак Венеции. Туда, где меня не ждала она.

Боль в кулаке пульсировала в такт постоянной, ноющей боли в груди. Елена. Ее имя билось в висках, как набат, заглушая все. Я сжал платок в кармане так, что ткань могла порваться, пытаясь вдохнуть последние, ускользающие капли жасмина, поймать последние крохи ее присутствия. Но ветер с моря был сильнее. Он нес запах соли, чужбины, смертельной опасности и бесконечного, всепоглощающего одиночества. Путь в кромешную тьму начинался здесь, на этом вонючем причале, прямо сейчас. И единственным светом в этой грядущей тьме оставался ее образ, выжженный в моем сердце огнем – образ, за который я был готов убить снова. И снова. И снова. До самого конца.

Глава 4: Соль на Ранах

Отплытие «Морской Ласточки» было не триумфом, а бегством. Грохот якорной цепи, лязг блоков, дикие крики боцмана – все это слилось в оглушительную какофонию прощания с твердой землей. Я стоял на корме, вцепившись в мокрые от брызг перила, и смотрел, как берег Франции медленно превращается в серо-зеленую полоску на горизонте. Каждый метр воды, ложившийся между мной и ней, был ножом в сердце. Четыре дня. Всего четыре дня в этом деревянном чреве. А потом – Венеция. Ад, затянутый бархатом.

В каюте пахло кровью, рвотой и дешевым одеколоном. Луи де Клермон лежал на узкой койке, бледный как полотно, с гигантским сине-багровым месивом вместо носа, туго перевязанным не слишком чистым бинтом. Его прерывистое, хриплое дыхание было единственным звуком, кроме скрипа обшивки. Я смотрел на него, и во рту вставал ком отвращения. Не к нему – хотя и к нему тоже. К этому замкнутому пространству, пропитанному его болью и моей тоской. К этой беспомощности. К этим стенам, которые давили, напоминая о каменных стенах Версаля, о каменных стенах разлуки. Мне стало душно, физически невыносимо. Воздух был густым, как бульон из страданий.

Надо выбраться. Наверх. Куда угодно, только не сюда.

Я выскочил из каюты, как ошпаренный, чуть не сбив с ног юнгу с ведром. Лестница на палубу встретила меня шквалом свежего, соленого, режущего ветра. И хаосом.

Палуба «Ласточки» кипела, как растревоженный муравейник. Матросы, похожие на корявые, закаленные соленой водой корни, сновали туда-сюда. Они тянули канаты толщиной в руку, их лица искажались от напряжения, жилы на шеях набухали, как канаты. Голоса, хриплые и нечленораздельные, выкрикивали команды, смешиваясь с треском парусины, лязгом железа и вечным стоном корабельных досок под напором волн. Запах был оглушающий: соленая вода, деготь, пот, старая рыба и что-то кислое, возможно, рвота новичков, прячущихся за бортом.

Я замер у сходни, впитывая этот дикий ритм жизни. Моя собственная боль, та рваная рана в груди, где должно было биться сердце, отозвалась резким эхом. Но здесь, среди этого грубого, честного усилия, она вдруг показалась... неуместной. Бесполезной. Как драгоценный фарфор в кузнице.

И вдруг, без мысли, без команды, мое тело двинулось само. Я увидел, как двое матросов, спотыкаясь на качке, пытаются закрепить огромный свернутый парус, который норовил вырваться у них из рук под порывами ветра. Мышцы на их спинах дрожали от напряжения.

Помочь.

Это было не благородство. Не жалость. Это была потребность. Жажда действия. Жажда заглушить внутренний вой хоть на минуту. Я шагнул вперед, схватил тяжелую, шершавую ткань паруса рядом с ближайшим матросом – тем самым оспиносым детина, что прокомментировал мой удар Луи.

«Тащи!» – рявкнул я, вкладывая в рывок всю силу отчаяния.

Матрос вздрогнул, мельком глянул на меня. В его глазах мелькнуло изумление, потом – сомнение. Но парус требовал усилий. Он кивнул, коротко, и мы потянули вместе, синхронно с другим матросом. Тяжелая, мокрая ткань поддалась, легла на место. Канат затянули, закрепили.

Я не останавливался. Пот тек по спине под камзолом, но я его не чувствовал. Руки сами находили работу: подал канат, который выскальзывал; придержал катушку с тросом, пока боцман сматывал; помог перетащить тяжелый ящик с припасами, вонзая пальцы в щели между досками. Грязь? Она была везде: липла к сапогам, въедалась в кожу ладоней, оставляла темные разводы на дорогом сукне. Мне было плевать. Эта физическая грязь была ничто по сравнению с липкой, ядовитой грязью тоски внутри.

Я ловил взгляды. Сначала – шокированные, недоверчивые. Граф? Наш граф? Рвет руки о канаты? Потом – оценивающие. А потом – просто принимающие. Без слов. Без поклонов. Просто кивок, жест в сторону очередной задачи. «Подержи тут, граф». «Поднажми сюда!»

Капитан. Я чувствовал его взгляд. Тяжелый, как якорь. Он стоял у штурвала, неподвижный, как часть корабля. Его лицо, обветренное и жесткое, как дубовая кора, было непроницаемо. Но я видел, как его глаза, узкие и пронзительные, следят за мной. Не постоянно, но метко. Когда я втаскивал на палубу сбившегося с ног юнгу, которого чуть не смыло волной. Когда я, не моргнув, схватил мокрый, скользкий канат, который вырвался у запыхавшегося матроса. В этих мгновенных взглядах капитана не было ни восторга, ни осуждения. Была холодная, профессиональная оценка. И, возможно, тень... удивления? Уважения? Не знаю. Но он видел. Видел, что я не просто барин, решивший размяться.

Работала. Втаптывала боль в скрипучие доски палубы. Каждый рывок, каждый удар молотком по скобе, каждый вдох соленого ветра – все это было попыткой заткнуть ту дыру, что зияла в груди. Я выжимал из себя пот, чтобы не дать вырваться слезам. Потому что если я остановлюсь... Если я позволю себе хоть секунду покоя... Это накроет меня с головой. Эта тоска, эта безумная, детская потребность забиться в самый темный угол трюма, свернуться калачиком и выть. Выть от бессилия, от страха за нее, от невыносимой пустоты без ее дыхания, без ее смеха, без самого ощущения ее рядом. Я был как загнанный зверь, который рвет зубами преграду, лишь бы не чувствовать капкана на лапе.

Работа стала моим щитом. Моим наркотиком. Я драил палубу грубой щеткой рядом с матросами, вонзаясь в щели между досками, будто хотел выскрести оттуда свою боль. Я помогал на кухне – чистил картошку тупым ножом, руки дрожали от усталости, но я не останавливался. Любое движение, любая задача – лишь бы не думать. Лишь бы не чувствовать.

Но боль была умнее. Она ждала. Она пряталась за мышечной усталостью, за онемением пальцев. И когда наступил вечер, когда стихли самые неотложные работы, когда матросы стали собираться у котла с похлебкой, а я остался у борта, глядя в бескрайнюю, темнеющую бездну – она вынырнула. Вся. Целиком. Словно гигантская волна, поднявшаяся из глубин.

Сердце сжалось так, что перехватило дыхание. Горло сдавил тугой, горячий ком. Глаза предательски заволокло влагой. Елена. Господи, Елена. Где она сейчас? О чем думает? Боится ли? Чувствует ли, как я скучаю до сумасшествия? Четыре дня плыть. А потом... неизвестность. Опасность. Возможность никогда ее не увидеть...

Я резко оттолкнулся от борта. Нельзя. Нельзя здесь. Не на глазах у этих людей, которые начали смотреть на меня иначе. Я почти побежал по палубе, ныряя в темный проход между надстройками. Нашел узкую щель, темный закоулок за сложенными пустыми бочками, куда не доносился свет фонарей и голоса матросов. Прижался спиной к холодной, шершавой обшивке. И тут... щит рухнул.

Слезы хлынули потоком. Горячие, соленые, как море вокруг. Они текли по грязному лицу, смешиваясь с потом и морской солью. Я сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони, пытаясь сдержать рыдания, но они вырывались наружу – глухие, сдавленные всхлипы, как у потерявшегося ребенка. Я уткнулся лицом в предплечье, кусая сукно камзола, чтобы не закричать. Все тело тряслось от беззвучных рыданий.

В кармане жгло. Платок. Ее платок. Я судорожно вытащил его, прижал к лицу. Жасмин. Слабый, едва уловимый, затерянный среди запахов смолы, пота и моря. Но он был. Она была. Здесь, в этом темном углу, где я, граф де Виллар, разбитый и грязный, плакал как мальчишка, этот клочок шелка был единственной нитью, связывающей меня со светом. С ней.

«Держись, любовь моя,» – прошептал я в ткань, голос сорвался на хрип. – «Держись... Я плыву... Я вернусь...»

Но слова тонули в море собственных слез и воя ветра в снастях. Первый день плавания подходил к концу. Впереди было еще три. Три дня борьбы с морем, с работой, с Луи, с капитаном... и с этой черной, всепоглощающей бездной внутри, которую не могла заполнить даже самая тяжелая работа на свете. Я сжал платок в кулаке, вытирая лицо, и сделал шаг из темноты обратно на палубу. Надо было работать. Работать, чтобы не сойти с ума. До самого берега. До Венеции. До нее.

Глава 5: Соль, рвота и ром

Второй день на «Морской Ласточке» встретил меня свинцовым небом и злобным, коротким ветром, рвущим в клочья гребни волн. Но внутри… внутри было чуть тише. Не легче. О, нет. Боль, та огромная, рваная дыра в груди, где должно было биться сердце, никуда не делась. Она была все та же – оглушающая, всепоглощающая. Но выплаканные в темном углу за бочками слезы словно смыли с нее острые, режущие кромки. Она стала тупой, тяжелой гирей, прикованной к ногам, а не лезвием, вспарывающим душу при каждом вздохе. Желание быть рядом с ней, ощутить тепло ее кожи, услышать смех – оно горело прежним нестерпимым пламенем. Но теперь я мог дышать сквозь этот огонь. Чуть-чуть.

Это относительное затишье внутри было тут же нарушено какофонией из моей каюты. Луи де Клермон очнулся. И очнулся он не в духе. Проклятия, выкрикиваемые сквозь, судя по звукам, разбитый нос и, возможно, сотрясение, были виртуозны в своей грязности. Он обзывал меня всем, что только могла придумать его дворянская фантазия, обильно сдобренная лексикой парижских трущоб, которую он, видимо, подцепил в своих «приключениях». Я стоял у двери, слушая этот поток ненависти, и не чувствовал ничего, кроме усталого презрения. Пусть лает. Пока не может укусить.

Но Вселенная, видимо, решила, что для Луи испытания одним разбитым лицом недостаточно. Его следующий вопль оборвался на полуслове, сменившись утробным, отчаянным клекотом. И знакомым звуком – звуком содержимого желудка, бьющего о стенку или ведро. Морская болезнь. Судя по силе звуков и последовавшему за ним жалобному стону, настоящая, свирепая.

Я осторожно приоткрыл дверь. Картина была живописна и отвратительна. Луи, бледный как саван, с огромным синяком, захватившим пол-лица, сидел на полу, обхватив ведро. Его трясло. Он едва поднял на меня мутный, страдальческий взгляд. В нем уже не было прежней наглости, только животный ужас и полная беспомощность.

«Ви… Виллар…» – прохрипел он, с трудом отрываясь от ведра. Потом его снова скрючило спазмом. Когда его отпустило, он вытер рот грязным рукавом и посмотрел на меня с такой искренней мольбой, что это было почти жалко. Почти. «Убей… Убей меня… Выбрось за борт… Ради всего святого… Не могу…»

Я просто покачал головой, поставил рядом кувшин с пресной водой и кусок черствого хлеба. «Держись, де Клермон. Умирать ты будешь в Венеции, как и положено по королевскому указу. А пока – мужайся». Я захлопнул дверь, оставив его наедине с ведром и собственным жалким существованием. Пусть помучается. Мне было не до него.

Палуба встретила меня знакомым хаосом. Ветер крепчал, «Ласточка» яростно раскачивалась, бросая вызов серой пучине. Матросы, словно сросшиеся с кораблем, метались по палубе, их лица напряжены, команды боцмана резали воздух, как ножи. И снова это чувство – неудержимое желание ввязаться в эту борьбу. Заглушить гирю тоски тяжестью реальной работы.

Я уже знал, куда встать, за что взяться. Помогал выбирать фок (передний парус), втаскивал мокрые, тяжелые канаты, драил палубу вместе со всеми. Руки, непривычные к такой работе, покрылись новыми мозолями поверх старых, ногти были сломаны и в грязи. Мне было плевать. Физическая боль в мышцах, жжение ссадин – это был ясный, понятный сигнал. В отличие от той, что грызла изнутри.

Именно тогда я увидел его. Юнга, мальчишка лет тринадцати, щуплый и испуганный, полез по вантам (сетке из канатов вдоль мачты), чтобы что-то поправить на рее. Качка была сильной. Он добрался почти до верха, как вдруг нога его соскользнула, а запутавшаяся в сетке штанина резко дернула его вниз. Он повис вниз головой, отчаянно вцепившись в канаты, лицо побелело от ужаса. Еще один сильный рывок корабля – и он мог сорваться или сломать шею.

Крики матросов снизу слились в неразборчивый гул. Они кинулись к мачте, но я был ближе. Гораздо ближе. Мыслей не было. Только адреналин, вытеснивший на миг всю боль. Я вцепился в ванты, чувствуя, как грубые пеньковые канаты впиваются в ладони, и полез вверх. Качка швыряла меня, как щепку, ветер рвал одежду. Я не смотрел вниз. Только на мальчишку, который висел, как перепуганная летучая мышь, его глаза огромные от страха.

«Держись!» – рявкнул я, не узнавая собственного голоса, хриплого от напряжения и ветра.

Добравшись до него, я одной рукой вцепился в ванты мертвой хваткой, другой схватил его за ремень. Он висел как мешок. Вес его, не такой уж большой на земле, здесь, на раскачивающейся мачте, казался неподъемным. Я почувствовал, как мышцы спины и плеча вопят от непосильной нагрузки. Снизу доносились крики матросов, подбадривающие, направляющие.

«Расслабься, чертенок! Я тебя держу! Высвобождай ногу!» – скомандовал я, чувствуя, как пот заливает глаза.

Мальчишка, дрожа, попытался дернуться. Штанина была затянута туго. Еще рывок. Еще. С треском ткани, она поддалась. Он повис теперь только на моей руке.

«Сейчас спускаемся! Обхвати меня за шею!» – приказал я.

Он послушно, как во сне, обвил руками мою шею. Я начал медленно, страшно медленно, спускаться вниз, чувствуя, как дрожат от перенапряжения мои руки, как сердце колотится, пытаясь вырваться из груди. Каждый шаг вниз по вантам был пыткой. Но вот, наконец, моя нога ступила на твердую… относительно твердую палубу.

Я опустил юнгу на доски. Он стоял, пошатываясь, все еще не веря, что жив. Потом его вырвало – от страха, от напряжения. Матросы окружили нас. Тот самый оспиносый детина, которого звали, кажется, Жак, первый подошел ко мне. Он не сказал ни слова. Просто протянул свою огромную, мозолистую, грязную руку. Я, не задумываясь, вложил в нее свою – тоже грязную, в ссадинах и крови. Он сжал ее так, что кости захрустели, но в этом пожатии было что-то большее, чем сила. Было признание. Потом он хлопнул меня по плечу – удар, от которого я едва устоял на ногах.

«Ловко, граф!» – пробасил он. Другие матросы загудели одобрительно, кивая, хлопая меня по спине, по рукам. В их глазах, раньше смотревших с недоверием или снисходительной усмешкой, теперь читалось неподдельное уважение. Не к титулу, а к поступку. К тому, что я не побоялся лезть туда, где мог разбиться, чтобы спасти пацана. К тому, что я работал, не жалея рук. Уважение, выстраданное потом, кровью и риском. Это был луч солнца в сером дне. Маленький, но настоящий.

Вечером, когда самые тяжелые работы были позади, ветер чуть стих, а «Ласточка» мерно покачивалась на затихающих волнах, Жак подошел ко мне с глиняной кружкой. В ней плескалась темная, пахучая жидкость.

«На, граф. Заработал.»

Ром. Настоящий, крепкий, как удар кулаком. Я кивнул в благодарность и сделал глоток. Огонь хлынул в горло, разлился по груди, заставил кашлянуть. Матросы засмеялись – добродушно, без злобы.

«Не ваше вино, граф, да?» – ухмыльнулся кто-то.

«Нет, не мое,» – согласился я, сделав еще глоток. Огонь гнал прочь холод, накопившуюся усталость… и притуплял острые углы тоски. Очень быстро. Я был не привычен к такому зелью. Тепло разлилось по телу, голова закружилась, а язык развязался сам собой.

Капитан стоял невдалеке, у штурвала, куря трубку. Его пронзительные глаза наблюдали за этой сценой. Жак поднес кружку и ему. Капитан молча кивнул и отпил.

«Так почему король-то тебя в эту змеиную яму Венецию сплавил, граф?» – спросил Жак напрямую, как и полагается среди моряков. Другие притихли, слушая. «Версальский барин… не место тебе тут, по правде говоря. Хотя руки, вижу, золотые.»

Тепло рома, усталость, это неожиданное, грубое товарищество… и вечная, незаживающая рана. Слова сорвались с губ сами, тихо, но отчетливо в наступившей тишине:

«Осмелился… Осмелился жениться.» Я снова глотнул рома, чувствуя, как он жжет. «На женщине… которую люблю. Безумно. Больше жизни. Больше всего.» Голос дрогнул. «А у короля… на нее были другие планы.» Я усмехнулся, горько. «Вот и ссылка. Под благовидным предлогом. Чтобы убрать с глаз долой… и наказать.»

Тишина повисла густая. Потом Жак тяжело вздохнул и хлопнул меня по плечу снова, уже не так сильно.

«Ну… сука жизнь, граф. Сука жизнь.»

Другие закивали, загудели что-то сочувственное, нечленораздельное. В их глазах читалось понимание. Не придворных интриг, а простой мужской правды: отобрали женщину – хуже смерти. Капитан молчал. Он смотрел на меня через клубы дыма от своей трубки. Его взгляд был непроницаем, но в нем не было осуждения. Было… знание. Знание о потерях. Он просто кивнул, один раз, коротко. Как тогда, на причале. Этот кивок значил больше всех слов.

В этот момент на палубу, шатаясь, как пьяный, хотя был трезв как стеклышко, выбрался Луи. Зеленый, мокрый от пота, он успел сделать два шага, судорожно схватился за борт, и его снова вывернуло наизнанку. Матросы фыркнули. Кто-то пробормотал: «Барин не мореход». Жак махнул рукой двум матросам:

«Тащите недобитка обратно в каюту. Пусть там с ведром милуется.»

Луи, слабо ругаясь и давясь, был уволочен обратно вниз. Его жалкое существование лишь подчеркнуло общую атмосферу тяжелого, но мужского вечера на палубе.

Я допил свою кружку рома. Огонь внутри слился с теплом неожиданного, грубого сочувствия. Боль за Елену никуда не делась. Она была все та же гиря. Но вокруг меня больше не было пустоты. Были эти закаленные морем люди, которые поняли самую суть моей беды и приняли меня, графа, не за титул, а за спасенного юнгу и выпитый с ними ром. Во тьме этого второго дня, посреди бушующего моря, в этом была своя, горькая, соленая капля… справедливости.