Текст книги ""Фантастика 2026-133". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Helena Reuelly

Соавторы: Александра К.,Евгений Рудашевский,Натали Карамель
сообщить о нарушении

Текущая страница: 346 (всего у книги 353 страниц)

Зачем? Сотканный из моих воспоминаний, он все равно не станет настоящим. Еще одно порождение лигуров. Очередной салаур… Как он потом себя проявит? Что будет, если кто-то узнает его истинное происхождение? Все это… слишком сложно.

Да и если б он был настоящим, это ничего бы не изменило. Уже здесь, в Авендилле, я понял, что постичь себя – значит признать свою слабость, назвать вещи своими именами. Я такой, какой есть, и другим не буду. Это моя сущность. И этого не изменить. Сколько одежд ни примерь, от каких воспоминаний ни отрекись, останешься самим собой. Мы – результат того, что нас сделало такими. И настоящая свобода в том, чтобы принять свою ограниченность. Принять себя. Или полностью изменить – выкорчевать самую суть. С корнями. Навсегда. – Теор процедил последние слова и сдавил рукоятку хлястника.

– О чем ты?

– Илиус – мой отец. Мы одно целое. И от этого не убежать. От себя не спрятаться ни у кочевников, ни в семье с любимой женщиной. Рано или поздно отцовская гниль во мне вновь покажет себя. И тут… Я ведь еще в Багульдине об этом задумался. Стоило посмотреть в глаза своему истинному отражению, увидеть своего фаита… Но тогда я испугался. А теперь понял, что это единственный путь.

– Теор, о чем ты?!

– Я понял, что нужно сделать. Отправиться в комнату и воплотить здесь истинное желание.

Теор помедлил, прежде чем озвучить свою мысль, будто до сих пор до конца не верил в то, что осмелится сделать задуманное.

– Я должен убить в себе своего отца.

– Что?..

– Да. Убить Илиуса. Найти его в своем сознании. Убить отца в себе, как я сделал это в жизни. И вынести из комнаты главное – его покойное тело. Убить и вынести… Тогда все изменится. Я очищусь. Избавлюсь от внутренней черноты. Смогу вернуться к Микке. Стану… настоящим. Стану собой.

– Безумие…

– Может быть. Но это безумие – ваш единственный выход из комнаты. Я был уверен, что со мной пойдет Тенуин. С его способностями, с его зрением варнаата… А потом появились вы. С вашим браслетом и даром видеть то, что скрыто от других. Когда вы… когда книга Нитоса открылась вам, когда вам удалось прочитать написанные в ней строки, я понял, что прав.

– Но если лигур, породивший эту комнату, заражен, то и мой браслет… Зараза может перейти ко мне. Об этом ты подумал?

Как ни странно, я говорил без гнева. После всего услышанного чувствовал лишь усталость. Даже не хотел подниматься с холодной земли. Ноги затекли и пульсировали. Пульсация разносилась по телу, тупо отдавалась в висках.

– Подумал. Но уже ничего не изменить. Сделайте то, о чем я прошу. И все закончится. Помогите найти отца. Помогите убить Илиуса. И в мгновение его смерти дверь комнаты откроется.

– Безумие…

– Думайте об одном. О желании жить. Это станет нашим путеводным лучом. И ваше отчаяние… только поможет. Чем глубже будет страх, тем скорее мы найдем выход. Вставайте.

Я не торопился. Рассеянно смотрел на свои колени. Думал о том, что теперь все сошлось. Собранные мною факты легли на полотно рассказанной Теором истории. Он говорил правду. Я не сомневался. Но было слишком поздно. Сейчас правда не могла уберечь от опасности. И все же я внимательно рассматривал каждый фрагмент – по-своему наслаждался тем, как он легко ложится в общее плетение полотна, тем, как он из полупрозрачного, ветхого становится крепким, ярким.

– Все сходится… – прошептал я в надежде ободриться.

– Идемте, – вновь позвал Теор. – Нас ждет долгий путь.

Глава 8
Илиус

Верские золотые монеты, принятые в Землях Эрхегорда до Темной эпохи, выплавлялись не по весу, а по чеканным размерам и были похожи на сплющенный шарик с толстыми краями. Из-за необходимости соблюдать верхние границы чеканных ободков торговцы приучились выскребать золотой песок из граней, отчего монеты по краю постепенно становились полыми.

При заключении торговой сделки дозволялось пальцами сдавить края монеты. Если ободок ломался[69]69
  Монеты, из которых до допустимого предела выскребли золотой песок – так, что дальнейшее выскребание привело бы к неминуемой уценке, назывались «чесоточными». Торговцы старались избегать таких монет, хотя не имели формального права от них отказываться. Слово «чесоточный» вошло в обиход и, характеризуя какой-то предмет, указывает, что он остается полноценным, однако находится на грани разрушения, упадка, уценки.


[Закрыть], монета признавалась уцененной и подлежала немедленной сдаче на переплавку в Казначейскую длань, где за нее давали лишь одну серебряную монету, в отличие от изначальной цены в две серебряные монеты и один серебряный полуторник.

Вольмарские монеты, введенные после «Печати нового дня»[70]70
  «Печать нового дня» – период с 249 по 251 г. от к. э., когда были подготовлены и осуществлены все основные преобразования Вольмара Адельвита.


[Закрыть], отличались от верских прежде всего плоской формой, не позволявшей выскребать из граней песок. Кроме того, был значительно усложнен сам рисунок чеканки.

«Собрание путевых заметок». Дафнар-младший из рода Ниноэла

– Кто это?

– О чем вы? – Теор с удивлением посмотрел на меня.

– Ты не видишь?

– Нет…

– Стол.

– Стол?

Теор с сомнением подошел к тому месту, куда я смотрел. Протянул руку. Она прошла сквозь столешницу, как сквозь сумеречное видение.

– Стол из библиотеки Нитоса, – прошептал я, осматривая знакомые ножки в виде передних лап маргулы.

Деревянные бортики с держателями для свитков. Каменная лампа со стеклянной емкостью. Флийные промокашки, набор перьев – одного пера из набора не было на месте.

Тяжелый, обитый кожей стул. На стуле – старик, закутанный в некое подобие коричневой дханты. Видна только голова. Редкие седые волосы над ушами. Родовые сигвы на лице. Крючковатый, чуть опухший нос.

– Это Нитос.

– Нитос?! – Теор выглядел взволнованным. – Но… как? Что он делает в моем сознании?

– Не знаю. Может, он так по-настоящему и не вышел из комнаты. Стал ее частью. Слился с лигуром.

– Но… Что он делает?

– Пишет…

Книжник в самом деле писал. Неторопливо вносил записи в раскрытую книгу – ту самую, в которой мы прочитали о ратуше, о вынесенных Теором кубках.

Длинное перо в латунной оправе, с двумя черными камушками на заднем колпачке и узором из серебряных нитей. Строгие черные буквы без завитков. Чуть закругленные, с треугольниками и угловатыми навершиями.

– Что там? – Теор вновь провел рукой, теперь рассекая грудь книжника.

– Не знаю. Это ворватоильский. Но…

– Что?

– Знакомые слова. Я их уже встречал. «Ратуша», «личины», «зордалин». Кажется, еще «смерть», «убил», «погибшие»… Не нравится мне это.

– Думаете, он до сих пор пишет ту самую книгу? И сейчас эти строчки появляются в библиотеке?

– Не знаю…

– Но как такое возможно? Даже если в переплет книги вшиты кусочки кумаранского свитка…

– Я же сказал, Теор, не знаю! Но мне это не нравится, понимаешь? Там, снаружи, явно что-то происходит. А мы тут…

– Вы знаете выход.

– Да… – Я с гневом посмотрел на Теора, но смолчал. – Идем.

Старик остался позади.

Ни ламп, ни свечей так и не появилось. Пространство оставалось светлым – его будто затянуло прозрачным утренним туманом.

Мы приблизились к череде дверей. Они стояли беспорядочно, перемежаясь, перекрывая друг друга. Ни дверных косяков, ни петель, ни стен, ни потолка. Только круглые латунные ручки. И голая земля под ногами.

– Что это? – спросил я.

– Мои воспоминания. Комнаты моего сознания. Не бойтесь, открывайте. Наши поиски начинаются.

– Но… с какой комнаты начать?

– Я только сопровождаю вас. Искать, а значит, и делать выбор предстоит вам.

– Замечательно…

– Это хорошо.

– Что?

– Злость. Напряжение. Они помогут.

– Сюда бы Громбакха, – усмехнулся я.

– Больше злости! Больше!

– Да замолчи ты!

– Вот так.

Я опустил ладонь на рукоять меча. Посмотрел на Теора:

– Что будет, если я…

– Убьете меня в моем сознании?

– Да.

– Не знаю… Скорее всего, меня не станет. Я исчезну как личность. Останусь как тело. И вы никогда отсюда не выйдете. Или станете ниадой. Вариантов много. Хотите попробовать?

Я молча убрал ладонь с рукоятки.

Дернул на себя первую дверь. Она легко, без скрипа отворилась.

Крохотная комнатушка с выбеленными стенами. Ни окон, ни мебели. Только стул, а на нем – девушка. Сидела к нам спиной. Неспешно расчесывала волосы и что-то напевала. Пустая мелодия, о которой можно было сказать только то, что она есть: ни напеть ее, ни разобрать слов я не мог.

– Аинита, – улыбнулся Теор.

– Кто это?

– Дочь аптекаря с улицы Северных гроз в Матриандире. Моя первая любовь. Я был совсем маленьким, даже не прошел Посвящения, так что на меня она не обращала внимания. А я любил наблюдать по утрам, как она на балконе расчесывает волосы. Аинита к нам не повернется.

– Почему?

– Я не помню ее лица. Сознание хранит куда больше деталей, чем кажется на первый взгляд, но и его власть не беспредельна. Многое забывается, приобретает неожиданные формы.

Следующая дверь вывела в такую же белую комнатушку, посреди которой стояла пустая кровать с мятыми простынями. Теплый влажный запах уюта. Я невольно улыбнулся, сам удивившись своей реакции. В комнате таилось счастье – тихое, едва выраженное.

– Постоялый двор «Три холма». А ведь в действительности это наверняка была грязная комната с облезлыми занавесями. С обшарпанным скрипящим полом, из щелей которого выглядывали чернокрыльники. Да… Но я запомнил только эту кровать. И этот запах. Это был первый месяц моих странствий.

Я ожидал, что так и буду за каждой дверью встречать какие-то отдельные предметы, но следующая комната оказалась куда более просторной, вместившей в себя и разнообразие мебели, и людей, и городскую суету за растворенными окнами.

– Прием по случаю моих именин. Я был маленький, а родители еще не забыли о том, каким бывает счастье. Устроили настоящее представление.

Еще одна комната. Таверна в Портсе, а в ней – кочевые артисты, друзья Теора. Самого Теора нигде не было. Только его воспоминания. В деталях восстановленное веселье. Когда мы зашли, началась драка. Половой умолял посетителей выйти на улицу, кажется, угрожал позвать стражу. Ни голосов, ни звуков. Немые крики, смех. Разбитая посуда и кровь на лицах довольных артистов.

Звуки в комнатах вообще оказались редкостью, и чаще всего это были зацикленные отрывки песен или однообразные мелодии. Бывало, что, кроме них, в комнате вообще ничего обнаруживалось – пустое пространство, по которому гуляли эхо, переливы, отзвуки.

Мы так и шли – от одной двери к другой, путешествовали по воспоминаниям, снам и надеждам Теора. Чаще всего передо мной открывались маленькие комнаты, в которых по центру лежал лишь один предмет: книга, какое-то блюдо или акробатический снаряд. Но встречались и просторные залы, полные жизни: гумна, трактиры, подворья, целые арены с затененными рядами беззвучных зрителей. Иногда за дверью клокотал водопад, а к порогу устремлялась настоящая река. Были звездные ночи, жатные поля. Улыбки, боль, силуэты девушек.

В одной из комнат под синим пологом плакала женщина. Темно-коричневая мебель, завешенное тканью зеркало. Едва открыв дверь, я почувствовал холодную, пронизывающую тоску и липкий привкус долгих слез.

– Леана, – прошептала Теор.

– Твоя мама?

– Да.

Не определенный день, не конкретная минута, а что-то обобщенное, искаженное. Такой мать жила в сознании Теора. Молодая женщина, сидевшая в свободной саффе, которую она могла бы позволить себе только в спальне, перед маленьким сыном или мужем. Полупрозрачная лиловая ткань, теплая кожа. Судя по рукам и телу, Леане было лет двадцать. Но лицо… Лицо было старушечье, обезображенное седыми клоками волос, глубоким шрамом на губе. Хмельные обрюзгшие глаза, а в пустой улыбке – гниль грязных зубов.

Я вошел в комнату, надеясь поблизости увидеть Илиуса. Его нигде не было, но теперь я знал, что могу беспрепятственно заходить внутрь, осматривать детали.

Следующая дверь вывела в тесный переулок. На деревянных ступеньках, ведущих в торговую лавку с размытой вывеской, стоял мужчина. Он держал запечатанный кувшин и, кажется, улыбался. Я не мог рассмотреть его лица. Начинал вглядываться и видел, как спешно меняются губы, нос, щеки: в его облике мельтешили десятки противоречивых черт, но одно оставалось неизменным – мужчина улыбался. А рядом с ним, уткнувшись лбом в колени, сидел мальчик.

– Мне шесть лет, – промолвил Теор. – Мама отправила меня в лавку за березовым соком. Ничего особенного. Два четвертака за кувшин. А я разбил его. Вышел довольный, предвкушая солнечный летний день, оступился на ступеньках и разбил… Испугался, что отец будет кричать. Поэтому сел на лестнице и стал плакать. Боялся идти домой. Ни о чем не думал. Просто плакал. Никто из прохожих мною не заинтересовался. Никто, кроме этого мужчины. Я даже не помню его лица, его слов. Помню только, что он спросил, почему я плачу, а узнав причину, ушел в лавку. Минутой позже вынес новый кувшин с соком. Улыбнувшись, отдал его мне и ушел. Все. Короткая история. Но она навсегда оставила во мне теплый след. Знаете, а ведь я еще многие годы мечтал его встретить. Надеялся узнать его, напомнить ему о той истории с разбитым кувшином. И… и да, я надеялся, что он будет страдать.

– Страдать?! – удивился я.

– Да. Надеялся, что у него будет какая-то беда – такая, с какой я смогу справиться. Хотел отблагодарить его. Непременно отблагодарить так, чтобы его новое счастье зависело целиком от меня. И знаю, что был бы щедр – отдал бы многое…

Мы продолжили путешествие по лабиринту из сотен разрозненных дверей. Я чувствовал, как внутри вновь зреет недовольство. Говорил себе, что попал в западню, из которой не выберусь. Казалось невероятным найти здесь Илиуса. И все чаще я напоминал себе, что утром должен принять противоядие Шанни. А в этой мешанине чужих воспоминаний можно было блуждать долгие дни, недели, месяцы. Блуждать и ничего не найти. Задумка Теора была отчаянной, глупой и бессмысленной. Он обрек на гибель не только себя, но и меня, и, возможно, всех, кого привел с собой в Авендилл. Зная, что Теора только обрадуют такие мысли, я молчал.

Веранды каменных домов, лавки старьевщиков, соломенные чердаки, детские кроватки, презрительные взгляды женщин в богатых одеждах, ржание лошадей, удары хлястника, лязг мечей. Все это утомляло. Начинало казаться, что мы ходим кругами, часто возвращаемся к одним и тем же моментам из памяти Теора – открывающимся с новой стороны, выказывающим какую-то новую деталь звуков, запахов или осязания. Нескончаемые ряды произвольно расставленных дверей, где по соседству без какой-либо ощутимой логики располагались целые кварталы, крохотные закутки, отдельные звуки. И только высвеченная пустота вокруг. Ни предела, ни грани. Двери, двери, двери…

Одна из них вывела в просторный зал с белыми стенами, с черной кованой люстрой. Слева – книжные полки. Справа – дверь на веранду. Напротив меня – три окна. Между ними по стене пробегали бежевые ящерки. За раскрытыми ставнями по мостовой шумели повозки. За мостовой лежало озеро, к недалекому горизонту ограниченное серыми глыбами гор. Ветер торопил по воде мятые волны, они кучерявились пенистыми завитками. Посреди зала стоял стол. За ним сидел мужчина. С рыжей бородой, в желтом жакете и черных штанах. Он что-то торопливо писал в зеленые тетради. Посмотрел на меня невидящим взглядом, усмехнулся и тут же возвратился к рукописи.

Я в раздражении захлопнул дверь. Не было желания спрашивать Теора о том, что это за человек и чем он занят.

Еще одна дверь. Темное душное помещение. Сборные каменные столы с деревянными лавками. Светильники из соляного стекла, открытые жаровни вдоль каменных стен и клубы дыма под потолком, в котором угадывались металлические коптильные чаши. Эта была потняцкая Гориндела. Я сразу узнал ее и оживился – первое понятное мне воспоминание.

Переступил через порог. Теор последовал за мной.

Я с интересом смотрел на оголенных по пояс посетителей, на их темные, неразличимые лица. Затем подошел к нашему столику.

Миалинта, на удивление красивая и даже чуть подсвеченная внутренним сиянием фаита. Альбинос Тенуин. Беззвучно хохочущий и сплевывающий Громбакх. Теора за столом не было. А я… я здесь был какой-то другой. В плотном черном плаще с высоким стоячим воротом. Ворот окантован серебристой полосой. Короткая стрижка поредевших волос…

Я приблизился к столу.

Наклонился к себе.

С ужасом увидел, что это и не я вовсе, а тот мужчина с портрета из Лекарского квартала Лаэрнора – незнакомец, так похожий на меня. Чужак, чей образ неотрывно преследовал меня в последнее время.

Возможно, именно этот человек три года назад приехал в Кар’ун-Ай выкупить браслет, а потом убил мою семью и сжег родную нейлу… Чужак, которого, глядя на меня, вспоминали Орин и Азгалика. Они, конечно, видели разницу в возрасте и внешности, но почему-то обращались ко мне так, будто вновь говорили именно с ним – с этим стариком, которого я первое время считал своей фантазией, безумным наваждением…

Ненадолго зажмурился. Первая волна ужаса прошла. Мне стало легче.

Открыв глаза, я постарался ни о чем не думать – только наблюдал и запоминал.

Опять склонился над столом. Хотел получше разглядеть сидевшего за столом незнакомца и должен был признать, что личина из Аптекарского квартала довольно точно передала его черты. Мужчина лет пятидесяти. С желтоватой иссушенной кожей. С моим, но постаревшим, осунувшимся и к тому же обезображенным лицом: от левого виска до подбородка шел рваный, зарубцевавшийся шрам – он оттягивал веко левого полузакрытого глаза.

Под плащом незнакомца проглядывали кожаные доспехи. На левой кисти – спираль из длинных и коротких полосок с тремя кружками в центре. На правой кисти – перчатка из желтого металла с черными прожилками узоров. До боли знакомая картина.

Я невольно обхватил спрятанный под рукавом браслет. Вспомнил, какой теперь стала моя правая кисть. В отчаянии дернул браслет, будто здесь, в комнате Нитоса, мог от него избавиться. Я бы согласился содрать его вместе с кожей. Но, конечно, понимал, что ничего подобного сделать не смогу.

Медленно отошел от стола. Гром, Тен и Миа продолжали разговор. Доставали из желобов сварившиеся куски мяса, корни. Незнакомец в плаще сидел неподвижно.

А потом повернул голову. Посмотрел на меня.

Я отшатнулся.

Бездонная пропасть черных зрачков. Пустынный взгляд беспредельного холода и одиночества. Тот самый, что мелькал в глазах Пилнгара и уже крепче проявлялся в глазах Азгалики. И я не сомневался, что этот взгляд на самом деле принадлежал сидевшему передо мной мужчине – так похожему на меня и одновременно мне совершенно чужому.

– Что это? – прошептал Теор. – Этого не может быть…

– О чем ты?

– Я не знаю, что это… Так не бывает. Это вы… Вы привнесли это в мое сознание! Но как… как вы это сделали? – Теор выглядел не менее взволнованным, чем я.

– Уходим.

– Как…

Мы быстрыми шагами вышли из потняцкой. Закрывая дверь, я заметил, что незнакомец по-прежнему следит за мной.

Первое время шли молча. Не сговариваясь, хотели подальше уйти от странной комнаты. Миновали больше десятка дверей, прежде чем замедлить шаг.

Успокоив дыхание, я спросил:

– Что ты видел?

Теор ответил не сразу:

– За столом вместо вас сидело… нечто.

– Нечто?

– Не знаю, как сказать. Это было похоже… на сгустки черноты, как… то, во что превратился Вайрик. Это было похоже на зордалина. Оно сидело на лавке… Как это могло произойти…

– И все?

– Что «все»?

– Ты не видел ни плаща, ни рук, ни лица… Вообще ничего?

Теор со страхом посмотрел на меня:

– Не нравится мне это. Но я знал, на что иду.

Поиски продолжились.

Я отчасти жалел Теора. Его погубленную жизнь. И все же злился на него. Чувствовал, как по рукам и ногам растекается жидкий металл усталости. Во рту пересохло. Хотелось отдохнуть. Забыться.

Резким движением распахивал двери. Кратко смотрел на открывавшиеся помещения, шел дальше. Почти не спрашивал Теора о видениях, которые находил. Злость и раздражение крепли. К ним примешался привкус отчаяния.

«Мы обречены. Безумная затея».

Постепенно я начал запоминать узоры на филенках дверей. Они были разными и примерно указывали на то, что скрыто в новой комнате. Простая одиночная линия на филенке означала, что за дверью таится какой-то отдельный предмет. Несколько линий приводили в более просторное помещение со множеством деталей. Пересеченные линии вели в целые районы, городские закутки. Чем больше было линий, тем больше внутри оказывалось людей. Круг на филенке выводил в комнату чувств и запахов.

Несколько раз я попадал в комнату с размытыми образами, где четким был лишь аромат – цветов, человеческого тела, деревянной мебели, дрожжей или хмеля. В таких же комнатах блуждали зацикленные звуки.

Реже попадались комнаты, филенки которых были украшены спиралью. Их двери едва поддавались – приходилось дергать за ручку, подсовывать в щель пальцы и потом с усилием ее расширять. Это были странные комнаты, в которые я потом не рисковал заходить. Белые стены, пол и потолок. Ни одного предмета, запаха или звука. А все пространство пересекали толстые серебристые лучи. Струны из моих снов. Только не было ни дребезжания, ни пульсации. Мертвые струны. Теор их не видел. Говорил, что перед нами пустое пространство, и предлагал идти дальше.

Не удержавшись, я зашел в одну из таких комнат. Протянул руку. Дотронулся до струны. Мягкая, будто вата, и все же туго натянутая. Надавил. Струна легко поддалась, и я услышал странный звук. Обернулся, вздрогнул. Теор исказился. Будто слепленный из глины, он ударился обо что-то твердое – сместив плечи, прогнув голову. Видение было страшным. Я убрал руку от струны, она постепенно выпрямилась, а к Теору вернулся прежний облик. По его словам, он ничего не почувствовал в минуту искажения. Несмотря на любопытство, ставить новые опыты в таких комнатах я отказался.

Мы шли дальше.

Утомительные, выматывающие поиски.

Долго бродили по городским окраинам Матриандира, Дортлинда, по навесным улицам Предместья и подземельям Кирандола, по садам Гойкорта и каменным кварталам Багульдина. Хмельные розвальни, хозяйники, торговые лавки, белые матрасницы, лавки скобянщиков и лудильщиков, овчарни, большие и малые арены, загоны, скотобойни… Мельтешение людей, чувств, мест. В ливень, жару, холод. В страхе, ликовании, отчаянии…

Усталость накрывала тяжелым колпаком. Глаза начинали закрываться. В голове гудела единственная мысль: «Мы обречены. Обречены скитаться тут вечность, если яд не убьет нас раньше».

Спальни с завешенными зеркалами, приемные залы, лéдники, тюремные глоты, ратуши, свинарни, бесконечные витки дорог, желтая брусчатка Кумаранского тракта.

– Когда же это кончится…

Очередная дверь вывела в круглый сумеречный зал с высоким потолком. Задрапированные в зеленое стены. Деревянная мебель с веретенообразными ножками. Сразу два зеркала, завешанных узорчатой тканью. Большие латунные подсвечники без свечей. Травяные ковры на полу. Потолок, украшенный незамысловатой мозаикой, был весь изрешечен крохотными отверстиями. Свет проникал в них, и к полу вытягивались солнечные конусы – яркие сверху и рассеянные снизу. Соприкасаясь друг с другом, конусы сплетали световую паутину. Это напомнило мне квартал Теней в Багульдине, и я зашел внутрь. Решил осмотреться.

– Странно, – прошептал Теор.

– Что?

– Я не знаю этого места.

– Ты сам говорил, что сознание хранит больше твоей памяти.

– Да… Но обычно я сразу вспоминаю то, что вижу. Даже если прежде считал это давно забытым. А тут… Где мы?

Теор подошел к крохотному, похожему на бойницу, окну. Таких здесь было не меньше десяти, равномерно распределенных по кругу единой стены. Я обошел все. Толстые мутные стекла не позволяли разглядеть, где именно мы оказались. Вокруг высились похожие на башни цилиндры домов. А недалекий горизонт со всех сторон ограничивался отвесной скалой, будто город находился на дне огромного котлована.

– Не понимаю, – нахмурился Теор. – Ничего подобного…

Он не успел договорить. Вся комната вздрогнула.

– Что…

И опять, только сильнее. Меня подбросило. При этом мебель осталась на месте. Лежавшие на тумбах украшения даже не сдвинулись.

– Что происходит?

Комната стала накреняться. Теор упал на колени, заскользил к стене. Я последовал за ним. Ударился. Не зная, что делать, схватился за один из закрепленных возле окошка подсвечников.

– Уходим, – испуганно прошептал Теор. – Такого раньше не было. Или я не помню…

Комната опять вздрогнула. Подпрыгнула. И резко перевернулась. Потолок теперь оказался полом. Я повис на подсвечнике. Глухой щелчок – одна из стоек погнулась. Не успел перехватить, рука скользнула по гладкой латуни. Пролетел через паутину из конусов солнечного света. Тяжелое падение на потолок. Я расшиб ногу и с удивлением заметил, что Теор уверенно стоит на прежнем полу.

– Смотрите под ноги! – процедил он.

– Что?

– Сконцентрируетесь на том, что под вами, и вы не будете падать.

Не совсем понимая, о чем говорит Теор, я все же уперся взглядом в потолок, на котором стоял. Комната опять повернулась. Но я остался на месте. Теор оказался прав.

– Нужно уходить, – прошептал он.

– Я бы не против…

– Идите к двери. И смотрите под ноги.

Комната опять крутанулась – еще быстрее, но я остался на месте. Потолок стал одной из стен. Новый оборот, теперь – в другую сторону.

Меня начинало тошнить. Кружилась голова. Я больше не падал, меня никуда не перетягивало, и все же я чувствовал вращение комнаты и мог четко определить, где именно оказался: внизу, наверху или сбоку.

– Безумие…

Медленные, опасливые шаги. Я даже не шагал, а скорее скользил в направлении двери. Упорно смотрел под ноги. Боялся моргнуть. Глаза воспалялись, слезились. Чем ближе я был к выходу, тем быстрее крутилась комната. Желудок сдавило. Во рту скопилась кислая слюна. Несколько раз поднялась горькая отрыжка. Затылок пульсировал гулкими ударами сердца. Наконец дверь оказалась подо мной, но я боялся на нее смотреть – чувствовал, что потолок вернулся в исходное положение, и не хотел упасть вниз.

– Давайте! – крикнул Теор.

Судя по звуку, он уже вышел.

– Ну же!

Я ждал. Комната вздрагивала, крутилась, тряслась мелкой дрожью, наконец крутилась и дрожала одновременно, будто я оказался в каменном цилиндре, пущенном под гору. Держался на ногах. Не падал. От постоянных приступов тошноты зрение затуманилось.

– Сейчас! – крикнул Теор, когда комната замерла, и я резко поднял голову – посмотрел вниз.

Пол комнаты перетянул меня к себе. Едва успев выставить руки, я упал. Боль обожгла плечо. Я завалился на спину. Стал судорожно поворачиваться, чтобы упереть взгляд под себя, когда Теор, ухватив за шиворот цаниобы, выволок меня наружу и захлопнул дверь.

Безумие окончилось. Наскоро ощупав себя и убедившись, что переломов нет, я откинулся на землю. Старался дышать медленно, глубоко. Закрыл глаза и еще какое-то время видел мельтешение кружащейся комнаты. Тошнота притихла, но не отступила.

– Что это было? – спросил я слабым голосом.

– Говорю же, не знаю. В прошлый раз ничего подобного не происходило. Да и поймите, тут ведь… Я не знаю этого места. Совсем не знаю. Я там никогда не был.

– Значит…

– Значит, это то, что вы принесли с собой.

– Я там тоже не был.

– Тогда я ничего не понимаю…

Мне потребовалось еще несколько минут, чтобы окончательно прийти в себя. Отдышался, размял ушибленное плечо и нехотя встал.

Отчаяние лишило последних сил. Не было желания куда-либо идти.

– Все это бессмысленно…

Теор промолчал. Не подбадривал меня, не уверял, что мое отчаяние здесь – ключ к свободе. Осунувшись, побледнев больше обычного, он только качнул головой. Не стал поправлять выбившиеся пряди волос.

– Идем, – нехотя прошептал я.

После вертевшейся комнаты пространство вокруг изменилось. Земля почернела. Я видел, как от подошв Теора тянется липкая слизь. Он, кажется, ее не замечал. А все двери соединила едва различимая серебристая струна – в единую путаную сеть. Устремленная в бесконечность низка однообразных воспоминаний.

Новые двери. Я уже не разглядывал узоры на филенках, не размышлял о замысле Нитоса. Просто шел наугад, дергал ручки, мельком заглядывал внутрь, шел дальше.

– Удивительно… – вздохнул Теор.

Я промолчал, не стал ни о чем спрашивать. Говорить не хотелось.

– Я о лигурах, – чуть позже Теор продолжил и без моих вопросов. – Какая все-таки в них заключена сила! Меняют природу и человека, подстраивают под себя целый мир. И в то же время – вот, дают возможность заглянуть в глубины своего существа. Какой же властью обладал тот, кто их создал? И если это были Предшественники, то почему… Почему они сами исчезли? Почему бросили в какой-то пещере столь могущественные вещи? Ведь если доподлинно знать, как обращаться с лигурами, можно выстроить величайшую ойгурию, покорить сотни и тысячи народов. Возвыситься на недостижимых высотах власти. Неужели Предшественники этого не хотели? А каахнеры? Почему они отказались воспользоваться лигурами? Почему так настойчиво скрывали следы Предшественников и почему замуровали их наследие в пустых Гробницах?.. Хотел бы я хоть на один шаг приблизиться к разгадке этой тайны, понять, что скрывается за пологом отделяющих нас веков. Что в наших Землях творилось в эпоху Сотворения, в годы Предшественников?..

– Могу поздравить. Теперь остаток жизни можешь только об этом и думать. Хотя… с ядом Азгалики времени у тебя осталось немного.

И опять замелькала череда лиц. Мы видели Ильну, Леану, Микку, ее сына, Сорта, весь наш отряд, Птеарда, Вайрика, Пилнгара, Горсинга. Не видели только самих себя. Теор появлялся лишь в образе совсем еще маленького мальчика.

Вновь заглядывали в десятки разнообразных помещений. Дважды оказывались в «Хмельнесе» и «Хозяйнике Анаэллы», один раз – в доме Орина и даже в ратуше Авендилла.

Теор безучастно шел рядом, ничего не говорил, однако дважды насилу выдергивал меня из комнаты, если вдруг считал ее опасной или просто внушающей страх.

В первый раз мы вышли из дома, стоявшего напротив ратуши Авендилла. Солнечный день, расчищенное от облаков небо, запах цветущего лета. Никаких завалов. Город открылся безлюдным, но чистым, еще не узнавшим запустения. Вот только брусчатка, да и все здания вокруг казались вылитыми из черного стекла – совсем как дорога в тумане у Подземелья Искарута. От того места, где мы вышли, до парадных дверей ратуши вели две линии северных трещоток – тех самых, которые ставят за Кумаранскими горами, чтобы предупреждать путников о надвигающемся осколочном вое. Получилась размеченная тропа, будто нарочно поставленная здесь для нас. Я усмехнулся, представив, что мы сейчас зайдем в ратушу, поднимемся на второй этаж, в приемный зал, а там вновь откроем комнату Нитоса:

– Что будет, если мы войдем в комнату, при этом оставаясь внутри комнаты?

Теор не ответил. Ему такие размышления пришлись не по вкусу. Схватив меня за рукав, он поторопился увести меня назад и захлопнуть за нами дверь.

Во второй раз он не позволил мне сделать и двух шагов, потому что новая дверь вывела в сердце вьюги, а Теор, по его словам, никогда не бывал в таких заснеженных краях. Я не стал с ним спорить, хотя от порога протягивалась узкая тропа затишья – вьюга давила на ее прозрачные стенки, но внутрь запускала лишь редкие снежники. И это была именно тропа – проложенная десятком шагавших друг за другом людей. Судя по следам, они здесь прошли босиком, что казалось почти невероятным, учитывая холод и глубину снега. Я вспомнил историю северного форпоста, но особого интереса к тропе не проявил. В конце концов, было бы глупо искать на ней Илиуса.