Текст книги ""Фантастика 2026-133". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Helena Reuelly

Глава 11: Цена репутации и поле боя на пергаменте

Утро в Венеции ворвалось в узкое окошко серым, влажным светом. Я проснулся мгновенно, моя рука инстинктивно рванулась к кинжалу у пояса, прежде чем сознание осознало: я в комнате Катарины. Она спала сидя, прислонившись к стене у кровати, шахматная доска между нами как немой свидетель нашей странной ночи. Ее лицо в покое казалось моложе, уязвимее, без профессиональной маски.

Я осторожно встал, стараясь не разбудить ее. Но шелест одежды заставил ее вздрогнуть и открыть глаза. На мгновение в них мелькнуло привычное настороженное ожидание клиента, но, увидев меня, сменилось на теплую, усталую улыбку.

«Утро, синьор,» – прошептала она хрипловато. «Ваши люди уже ждут внизу?»

Я кивнул. «Да. Пора идти.» Я поправил камзол, собираясь уйти, но Катарина вдруг поднялась.

«Погодите.» Она подошла ко мне. Ее движения были быстрыми и решительными. Прежде чем я понял ее намерение, ее руки уже были в моих волосах – нежно, но энергично взъерошивая аккуратную прическу. Затем она легонько помяла воротник моей рубашки, скомкала складки на камзоле, сделала вид, что поправляет пояс, слегка сдвинув его.

«Так, – она отступила на шаг, окинув меня критическим взглядом художника. – Теперь сойдет. Выглядите... как настоящий гуляка после бурной ночи.» В ее глазах светилась грустная ирония.

Я смотрел на нее, пораженный этой заботой, и понял. Она создавала мне алиби. Репутацию. Я невольно улыбнулся. «Спасибо, Катарина. Ты... очень предусмотрительна.»

Она пожала плечами, но грустная тень не сходила с ее лица. «Все женщины мечтают о любви, синьор, – тихо сказала она. – Пусть даже чужой. Я увидела ее вчера. В ваших глазах. Это... красиво. И очень печально.» Она отвернулась к окну, где тускло светило венецианское утро. «Идите. Ваши друзья не любят ждать.»

Я положил еще один цехин на столик рядом с первым. Не плата. Благодарность.

Она не обернулась, лишь махнула рукой.

Спускаясь вниз, я чувствовал себя нелепо и благодарно одновременно. Запах таверны – вчерашнего вина, пота и жареного – ударил в нос резче, чем ночью. За центральным столом, уставленным пустыми кружками и объедками, сидели Луи и Брагадин. Луи выглядел помятым, но довольным, с сияющими глазами и легкой дрожью в руках – последствия вина и, вероятно, не только. Брагадин был безупречно спокоен, словно провел ночь в своем кабинете, а не в борделе. Он медленно допивал кофе из маленькой чашки.

Оба подняли глаза, когда я подошел.

«Граф!» – Луи приветствовал меня с преувеличенной бодростью, но в его взгляде мелькнуло острое любопытство. «Надеюсь, искусство вчерашнего вечера вдохновило вас на великие дела?»

Брагадин лишь слегка кивнул, его взгляд скользнул по моим взъерошенным волосам, помятому камзолу. В его глазах застыло откровенное, почти профессиональное одобрение. Он видел именно то, что хотел увидеть: разгулявшегося французского вельможу. «Синьор де Виллар. Выглядите... увлеченным.»

Я кивнул, стараясь сохранить легкую усталость и самоуверенность в голосе. «Вечер был... насыщенным, синьор Брагадин. Благодарю за рекомендацию.» Я сел, отказавшись от предложенного вина, попросил кофе.

Разговор был краток и формален. Брагадин расспросил о впечатлениях от Венеции. Я отвечал уклончиво, но не отказывался от перспективы будущих встреч. Луи вставлял шутки, явно наслаждаясь ролью беспечного компаньона.

Попрощавшись, Брагадин встал. Его рукопожатие было сухим и крепким. «До скорого, синьоры. Уверен, наши пути еще пересекутся. Венеция – город тесный для интересных людей.» Его взгляд на меня был оценивающим, но уже без вчерашней настороженной стены. Я прошел первый тест.

Я тоже поднялся. Луи, оживленно болтая о достоинствах вчерашней брюнетки, последовал за мной. Выйдя на пристань к ждавшей гондоле, Луи внезапно смолк. Только когда лодка отчалила, скользя по мутной воде в сторону палаццо, он повернулся ко мне. Его лицо потеряло маску весельчака, стало серьезным, изучающим.

«Ну что, Леонард, – начал он прямо, без предисловий, глядя на серую воду канала. – Я думал, ты остепенился. Стал примерным мужем. А вон как!» Он кивнул в сторону скрывшегося из виду «Рыжего Осла».

Я молчал, глядя на проплывающие фасады. Молчание затянулось.

Луи не отводил взгляда. Наконец, он тихо, почти шепотом, чтобы не услышал гондольер, выдал: «Чем ты всю ночь занимался с девкой?» Пауза. Я не реагировал. Луи наклонился ближе, его голос стал жестче, настойчивее. «Разговаривали?»

Я медленно повернул голову, встретив его взгляд. Его глаза были спокойны, но непроницаемы.

Луи выдержал этот взгляд, и в его глазах вспыхнуло понимание, смешанное с изумлением. «Черт... – прошептал он. – Ты... ты не спал с ней. Совсем.» Он откинулся на спинку сиденья, словно от неожиданного удара. «Не смог? Даже здесь? Даже ради маски? Не смог предать... ее?»

Я ничего не ответил. Но в моем молчании был ответ громче любых слов.

Луи долго смотрел на меня, будто видел впервые. Что-то неуловимое изменилось в его выражении – зависть? Недоумение? Уважение? «Вот она... сила любви, – наконец произнес он с непривычной для него тишиной в голосе. – Мне этого не понять. Никогда не понимал. Но... – он замолчал, глядя куда-то вдаль, за пределы канала, – ...я надеюсь, мне тоже выпадет шанс узнать, что ты испытываешь. Хотя бы раз. Это... чертовски интригует.»

Я почувствовал неожиданный укол чего-то, похожего на сочувствие к этому продажному, легкомысленному, но вдруг так явно потерянному человеку. Я нарушил молчание: «Что ты дашь в отчете?»

Луи мгновенно вернулся к реальности. Его лицо снова стало цинично-насмешливым. «Что? – Он фыркнул. – Что ты всю ночь кувыркался с местной красоткой так, что стены дрожали. А утром мучился угрызениями совести, как последний грешник, а я, добрый друг, тебя утешал добрым словом и напутствием не забивать голову глупостями.» Он усмехнулся. «Правдоподобно. И королю понравится. Он любит, когда его послы проявляют... человеческие слабости. Делает их управляемее.»

Я невольно усмехнулся в ответ. Цинизм Луи был отвратителен, но... полезен. «Правдоподобно,» – согласился я сухо.

У парадного входа палаццо их уже ждал Марко. Его поза была безупречно выдержанной, но в глазах читалась немедленная готовность к докладу. Луи, напевая что-то под нос и все еще излучая довольство, лениво махнул рукой: «Я – в покои. Мне нужно... восстановиться после вдохновляющего вечера.» Он скрылся в темноте вестибюля.

Мы с Марко молча прошли в кабинет. Дверь закрылась. Марко, не теряя времени, начал тихо и четко:

«Брагадин вас приметил, синьор. Уже наводит справки через своих людей в порту и среди менял. Ваше имя, титул, слухи о вашем... положении при дворе. Пока ничего угрожающего, но интерес есть. Ваш... друг, месье де Клермон, – в голосе Марко не было ни одобрения, ни осуждения, – очень помог. Его поведение было идеальной маской легкомыслия. Брагадин видит в вас обоих богатых иностранцев, возможно, ищущих связи или выгодные вложения, не обремененных излишней щепетильностью. Это удобно.»

Я кивнул, подходя к столу. На нем аккуратной стопкой лежали бумаги, а сверху – королевский указ с тяжелой печатью. Я взял его. Парчовый свиток казался насмешкой.

Официальная миссия. Урегулировать торговые споры. Снизить пошлины на французские вина и шелка. Переманить купеческие гильдии на сторону Франции.

Печать Людовика XV горела киноварью. Детская игра в саду Тюильри. Но даже эта ширма требовала действий. Бросив указ обратно на стол, я взял чистый лист пергамента. Выписал на отдельный лист пергамента имена, выловленные из отчетов и донесений – ключевых фигур венецианского торгового мира, тех, кто дергал нити в Совете Десяти и Гильдиях::

Альвизе Мочениго: Старейшина Гильдии Шелкопрядов. Консерватор, ненавидит новшества. Слабость – редкие античные манускрипты. Сила – связи с церковью, железная хватка.

Джованни Контарини: Глава «Черного Моря». Контроль над левантийской торговлей. Жаден. Слабость – молодая, дорогая любовница-певичка. Сила – флот из 12 галер, умение находить компромат.

Леонардо Дандоло: Совет Десяти. Семья – винные склады. Слабость – тайная страсть к азарту. Сила – голос в закрытом совете.

Изабелла Кверини: Вдова, льняные мануфактуры. Умна, жестка. Слабость – амбициозный, но бездарный сын. Сила – контроль над стратегическим сырьем.

Франческо Барбаро: «Банкир банкиров». Кредитор Большого Совета. Холодный расчет. Слабость – соколиная охота (редкие птицы). Сила – знает все долги и секреты.

Пьетро Дзено: Глава «Новой Гильдии». Агрессивен, тщеславен. Слабость – склонность к риску. Сила – поддержка молодежи, смелые инвестиции.

Эти шесть портретов, нарисованных сухими строчками отчетов, были его полем боя. Каждый – крепость со своими воротами и слабыми местами. Нужны были ключи. Лео позвонил в серебряный колокольчик.

Марко, казалось, не уходил. Он возник из тени бесшумно, его темный камзол сливался с дубовыми панелями стен.

«Марко. Эти люди.» Лео протянул ему лист. «Мне нужно все, что о них знают стены. Не для протокола. Личное. Слабости, страхи, скрытые связи. Особенно – их истинное отношение к французским товарам и... к клану Морозини. И к герцогу де Лоррену.»

Марко бегло пробежал глазами по списку. Ни тени удивления. Лишь в глубине глаз – холодное одобрение удара в цель.

«Мочениго боится дешевого французского шелка как чумы. Видит угрозу его «венецианскому качеству» и монополии, – начал Марко без предисловий, тихо и ровно. – Но он в долгу у Барбаро. Огромном. За манускрипт XII века о шелководстве в Византии. Контарини ненавидит французских конкурентов в Леванте яростнее турецких пиратов. Но его любовница... та самая гречанка. Она бредит Парижем. Мечтает о платьях от мадам де Ла Саль. Дандоло, – Марко почти невесомо коснулся пальцем третьего имени, – проиграл в «Золотом Колесе» две недели назад сумму, равную годовому доходу с его складов. Ищет деньги тихо, но отчаянно. Кверини презирает де Лоррена. Называет его «напыщенным павлином с ядовитыми шпорами» за его отношение к женщинам. Но ее сын... тот дуэлянт и гуляка. Был замешан в скандальной истории с младшим сыном испанского посла. Дело замяли, но компромат есть. Им могут шантажировать.» Он выдавал факты, как драгоценные камни – отточенные, без оправы лишних слов. Каждый – рычаг, крючок, трещина в броне.

Я слушал, запоминая, мысленно примеряя подходы. Сапер в минном поле интриг. «Хорошо, Марко. Очень хорошо. Продолжайте копать. Глубже.»

«Еще кое-что, синьор, – добавил Марко, как будто вспомнив. – Вам прислали приглашение.» Он достал из складок камзола изящный билет с золотым тиснением. «Вечер поэзии. Сегодня. В палаццо Контарини.»

Я поморщился, взяв билет. «Поэзия? Скучища смертная.» Я почти физически ощущал фальшь салонных декламаций.

«Согласен, синьор, – сухо ответил Марко. – Но там будут нужные люди. Мочениго, Дандоло, сама Кверини... и Пьетро Дзено, как представитель «новой крови». И, по слухам, будет сам Франческо Барбаро – он покровительствует одному из чтецов. А также... – Марко понизил голос, – стоит опасаться присутствия синьора Амброджо Морозини. Его имя тоже в списке гостей.»

Я замер. Змея в гнезде. И поле боя – салон поэзии. Ирония судьбы. Я положил приглашение на стол рядом со списком имен.

«Значит, вечером я погружусь в... возвышенные переживания,» – сказал я с ледяной усмешкой. «Приготовьте соответствующий камзол, Марко. И все, что вы успеете узнать об этих людях к вечеру. Каждую мелочь.»

Марко склонил голову и растворился так же бесшумно, как и появился.

Я остался один. Подошел к окну. Туман над каналом рассеялся, открывая мрачную красоту города-ловушки. Мой взгляд упал на стол, где королевский указ соседствовал со списком мишеней и приглашением на вечер поэзии. Три лица одной войны. Я взял перо. До вечера нужно было превратить сухие строчки в живые портреты врагов и возможных союзников. И найти в себе силы сыграть роль ценителя поэзии. Ради Елены. Ради того, чтобы раздавить голову Змеи. Даже если для этого придется слушать сонеты.

Глава 12: Флейта водосточных труб и шелковые сети

Пергаментные портреты врагов и союзников все еще пылились на столе, но Марко уже стоял с камзолом – темно-синим бархатом, расшитым серебряной нитью по вороту и манжетам. «Одевайтесь, синьор. Месье де Клермон уже ждет внизу. И проявляет… нетерпение».

Спускаясь по лестнице, я услышал его еще на полпути. Луи расхаживал по мраморному вестибюлю, поправляя кружевные манжеты и напевая какую-то игривую ариетту. При моем появлении он обернулся, и его лицо озарилось предвкушающей улыбкой.

«Леонард! Наконец-то! – воскликнул он, окинув меня оценивающим взглядом. – Бархат? Серебро? Солидно. Но не слишком ли мрачно для вечера, где будут блистать самые прекрасные цветы Венеции? Надеюсь, ты не собираешься весь вечер щуриться на Мочениго, как сова на мышь?»

«Цель вечера – не только поэзия, Луи, – сухо напомнил я, позволяя камердинеру накинуть на плечи темный плащ. – И твоя задача – блистать достаточно, чтобы отвлечь внимание от моих… щурящихся совиных глаз.»

«О, будь спокоен! – Он щелкнул пальцами. – Луи де Клермон еще не разучился очаровывать! Вперед, мой мрачный друг! Навстречу музам, вину и, главное, – дамам!»

Палаццо Контарини встретило нас ослепительным светом сотен свечей, отражавшихся в золоченых зеркалах и мраморных полах. Воздух был густ от аромата дорогих духов, воска, цветочных гирлянд и легкого напряжения светского вечера. Шелк, парча, кружева – все сливалось в роскошный калейдоскоп. Женский смех, легкий, как звон хрусталя, плыл над гулким рокотом мужских голосов.

Луи, будто гончая, почуявшая дичь, мгновенно растворился в толпе, его улыбка сияла во все тридцать два зуба. Я же задержался у входа, впитывая картину, ища знакомые лица из моего списка. Мочениго, похожий на надутого индюка в пурпурном, важно беседовал с кем-то у колонны. Дандоло нервно теребил манжету, поглядывая на вход. Кверини – строгая, в темно-зеленом, с ледяным взглядом – наблюдала за всем свысока. Барбаро и Дзено пока не было видно.

И тут Луи снова выручил. Неожиданно появившись из толпы, он схватил меня за локоть с театральным восторгом.

«Лео! Старина! Иди сюда! Я нашел просто очаровательных спутниц для этого вечера! Не смей отказываться!» Он почти втащил меня в группу из трех дам. Их глаза – любопытные, оценивающие – мгновенно устремились на меня. Луи представил с размахом:

«Маркиза Изабелла Фоскарини – ее остроумие способно затмить само солнце!» Дама в лиловом, с умными, чуть насмешливыми глазами, грациозно склонила голову. «Синьорина Кларисса Манфреди – ее голос, говорят, заставлял плакать ангелов!» Юная блондинка с невинным взглядом (слишком невинным для этого общества) застенчиво улыбнулась. «И графиня Виоланта Орсини – ее знания поэзии могут поставить в тупик любого академика!» Зрелая, величественная дама в черном с серебром кивнула с достоинством.

Изабелла Фоскарини… Фоскарини… Связана с Кверини через брак покойного мужа! Кларисса Манфреди… Любовница Пьетро Дзено, о которой докладывал Марко! Виоланта Орсини… Ее покойный муж был компаньоном Барбаро! Луи, чертов бабник, попал в яблочко! Я почувствовал прилив энергии.

«Огромная честь, синьоры, – поклонился я с безупречной галантностью, целуя протянутые руки. – Леонард, граф де Виллар. Ваша красота и изящество делают этот вечер поистине незабываемым еще до его начала.»

Легкая беседа завязалась сама собой. Я ловил каждое слово, вставляя осторожные вопросы, комплименты, демонстрируя начитанность (благо, знания настоящего графа и мои собственные слились воедино). Дамы, казалось, были благосклонны. Маркиза Фоскарини ловила мои намеки о торговле с тонкой улыбкой. Синьорина Манфреди бросала на меня заинтересованные взгляды. Графиня Орсини оживилась, когда речь зашла о сонетах Петрарки. Луи парировал шутками, создавая идеальный фон. Я чувствовал – контакт налажен. Эти женщины могли стать ключиками к нужным дверям позже.

Гонг возвестил о начале поэзии. Мы переместились в огромный зал с рядами стульев и диванов. К моему удивлению (и тайному ужасу Луи), дамы устроились так, что я оказался в центре – между графиней Орсини и синьориной Манфреди. Маркиза Фоскарини села чуть поодаль, но ее внимательный взгляд был на мне. Луи, оттесненный на периферию, строил мне комично-обиженные гримасы.

Вечер начался. И… о чудо! Это не было пыткой. Чтецы – среди них сам хозяин, Джованни Контарини, с лицом, не предвещавшим поэтических глубин, – декламировали сонеты и мадригалы незнакомых мне авторов. Язык был изыскан, образы – поразительно свежи, эмоции – подлинны. Я слушал, завороженный. «Эти стихи не дошли до моего времени. Сгорели в библиотеках, утонули в каналах, забыты… Какая потеря!» Я ловил каждое слово, восхищался вслух наравне с другими, чувствуя, как напряжение последних дней понемногу тает под волнами прекрасного. Даже суровый Мочениго кивал в такт, а Кверини позволяла себе легкие улыбки.

После особенно страстного сонета о неразделенной любви, который вызвал вздохи у дам и одобрительный гул у мужчин, графиня Орсини обернулась ко мне. Ее глаза горели.

«Граф де Виллар, вы, кажется, истинный ценитель, – сказала она тихо, но так, что слышали соседи. – Ваши французские поэты, несомненно, велики… но не рискнете ли вы поделиться чем-то… необычным? Из сокровищницы вашей родины? Что-то о… любви?» Ее взгляд был вызовом.

Внезапная тишина вокруг. Взгляды дам – ожидающие, мужчин – любопытные или скептические. Луи замер, широко раскрыв глаза. «Шанс!» Мысль пронеслась молнией. Нужно что-то дерзкое, разрывающее шаблон, запоминающееся. Не классика. Что-то из моего времени. Что-то… провокационное.

Я встал. Легкое волнение щекотало горло, но я его подавил. Взгляд скользнул по залу – вот они, мои цели: Мочениго, Дандоло, Кверини, сам Контарини на почетном месте. Барбаро вошел незаметно и стоял у колонны, наблюдая. Дзено прислонился к стене рядом с ним, скептически подняв бровь.

«Синьоры, синьоры, – начал я, голос звучал ровнее, чем я ожидал. – Вы просили о любви… и о чем-то необычном. Простите мой дерзкий французский акцент, но позвольте мне прочесть строки одного… мятежного духа моей эпохи. Не сонет, а крик. О любви к миру, к необычному… и к той, кто способна превратить обыденность в чудо.»

Я сделал паузу, собрался. И начал, вкладывая в слова всю страсть и дерзость, на которые был способен:

А вы

ноктюрн сыграть

могли бы

на флейте водосточных труб?

Тишина стала гробовой. Кто-то ахнул. Графиня Орсини замерла с полуоткрытым ртом. Синьорина Манфреди широко раскрыла глаза. Даже Луи забыл дышать.

Я сразу

смазал карту будня,

плеснувши краску из стакана;

я показал на блюде студня

косые скулы океана.

На чешуе жестяной рыбы

прочел я зовы новых губ.

А вы

ноктюрн сыграть

могли бы

на флейте водосточных труб?

Последние слова повисли в воздухе. Миг абсолютной тишины. Потом… взрыв аплодисментов! Сначала робких, потом все громче, искренних. Графиня Орсини первая вскочила, хлопая в ладоши, ее лицо сияло восторгом.

«Браво! Браво, граф! Дерзко! Необыкновенно! «На флейте водосточных труб»! Гениально!»

«Вот это да!» – прошипел Луи мне на ухо, когда шум немного стих. – «Что это было?!»

«Мятежный дух, как я и сказал», – ответил я шепотом, одаривая зал скромной улыбкой.

«Эффектно!»

Эффект был и правда потрясающий. Ко мне пробивались, жали руку, поздравляли. Синьорина Манфреди смотрела на меня с новым, почти благоговейным интересом. Маркиза Фоскарини подошла: «Граф, вы… умеете удивлять. «Смазать карту будня»… Какая мощь!» Даже Кверини кивнула мне с ледяного расстояния – кивок был краток, но заметный. Барбаро с Дзено перебросились парой слов, их взгляды на мне стали пристальнее, оценивающе. Я выделился. Не как граф, а как нечто большее. Запомнился.

Остаток вечера прошел в вихре разговоров, шуток, легкого флирта. Дамы вились вокруг, их двусмысленные намеки о «фаворитах» и «особых беседах» стали откровеннее. Синьорина Манфреди, касаясь моей руки веером, шептала: «Граф, ваш «ноктюрн»… он звучит в душе. Как хотелось бы обсудить его… наедине.» Графиня Орсини намекала на редкие манускрипты в ее библиотеке, «которые могут вдохновить такого неординарного человека». Я парировал комплиментами, сохраняя дистанцию, но оставляя дверь приоткрытой. Эти связи были золотыми. Луи пытался вклиниться, но его затмевала моя внезапная поэтическая слава. Он выглядел как павлин, которому наступили на хвост.

Возвращались мы в гондоле под мерцающими звездами. Луи сидел напротив, откровенно надувшись, его хорошее настроение испарилось вместе с надеждой на ночное приключение.

«Ну и вечер! – проворчал он, глядя на черную воду. – Поэзия, аплодисменты, дамы, висящие на тебе… И ни одной, ни одной достойной внимания для скромного Луи! Все смотрели только на тебя, оракула на флейте водосточных труб!»

Я не мог сдержать смеха. Его обиженный вид был комичен. «Луи, друг мой, – сказал я, все еще улыбаясь. – Ты же сам меня втянул в тот круг. Твои дамы оказались… весьма избирательны в своих восторгах.»

«Да плевал я на их восторги! – Он махнул рукой. – Я хотел… ну, ты понимаешь! Теплоты! Нежности! А в итоге – слушал, как ты эпатируешь публику стихами про какую-то рыбу из жести и водосточные трубы!» Он вздохнул преувеличенно глубоко. «И где справедливость? Ты, остепенившийся влюбленный муж, купаешься в женском внимании, а я, искренний ценитель женских прелестей, остаюсь с носом!»

Его комичное отчаяние развеселило меня еще больше. «Может, твоя искренность слишком… очевидна, Луи? – пошутил я. – А моя «флейта» пришлась по вкусу именно своей неожиданностью.»

Он фыркнул, но потом задумался. «Может, и так… – пробормотал он. – Хотя, признаюсь, Лео… Твои стихи… они были… сильные. Зацепили. Даже меня. Эта штука про «новые губы» на жестяной рыбе…» Он замолчал, глядя на отражение звезд в воде.

Я откинулся на спинку сиденья, глядя в темное небо. Усталость накатывала приятной волной, смешанной с удовлетворением. Вечер удался. Цели достигнуты: я замечен, запомнен, вписан в круг. Полезные связи завязаны. И даже стихи… эти безумные, дерзкие строки Маяковского, рожденные в другом мире и времени, сработали как ключ к сердцам и умам венецианцев. В памяти всплыл образ Елены. «Вот бы она увидела меня сейчас, декламирующего Маяковского венецианским аристократам…» Улыбка сама тронула мои губы. Завтра – новые ходы, новые опасности. Но сегодня… сегодня был хороший день. Пусть даже Луи и остался без «нежных рук».