Текст книги ""Фантастика 2026-133". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Helena Reuelly

Глава 18

Глава 18. Узница Золотой Клетки

Сознание возвращалось к Елене медленно, как сквозь толщу мутной, ядовитой воды. Сначала – лишь смутное ощущение тяжести в каждой кости, тупая, ноющая боль где-то глубоко внутри и нестерпимая сухость во рту. Потом – тусклый свет, пробивавшийся сквозь опущенные шторы. И наконец – всхлипывания.

Она с трудом повернула голову. У кровати, уткнувшись лицом в спинку стула, сидела Жизель. Плечи служанки судорожно вздрагивали.

«Жизель...» – прошептала Елена. Голос звучал чужим, хриплым и слабым.

Жизель вскинула голову. Ее лицо было опухшим от слез, глаза – заплаканными и красными. Увидев открытые глаза госпожи, она вскрикнула и бросилась к кровати, схватив ее руку.

«Ваше Сиятельство! Вы проснулись! Слава Богу! Слава всем святым!» – Она засыпала ее руки поцелуями, слезы капали на одеяло. – «Две недели... Две страшные недели! Мы думали... мы боялись...»

Елена попыталась приподняться, но слабость тут же приковала ее к подушкам. Боль внутри сжалась в тугой узел.

«Что... что случилось?» – еле выдохнула она.

«Отравление, Ваше Сиятельство! Страшное!» – Жизель всхлипнула. – «Это была мадам Клеманс! Она подсыпала яд в ваш чай!» Служанка задыхалась. – «Месье Филипп... он был вне себя. От ярости! Кричал, метался. Выписал лучших врачей со всей округи! Из Руана, из Парижа!» Глаза служанки округлились от воспоминания о размахе. – «Обещал осыпать золотом того, кто вас спасет! Каждый день, каждую ночь он был здесь...» – Голос Жизель понизился до шепота, полного страха и чего-то еще – жалости? – «...Каждую ночь... он приходил... Он выгонял меня... сидел здесь, с вами... до самого утра. Иногда... разговаривал... Говорил... что не даст вам уйти. Что вы – его... что он не переживет.»

Елена почувствовала, как по спине пробежал холодок отвращения. Мысль о том, что он был здесь, рядом, пока она была беспомощна, представляла ей его руки, касающиеся ее лица, ее волос... Это было хуже кошмара. Она сглотнула ком горечи.

«Нотариус?» – спросила она, цепляясь за важное. – «Он приезжал?»

Жизель кивнула, вытирая слезы.

«Да, Ваше Сиятельство. На следующий день. Месье Филипп и мадам Анжелика...» Служанка замолчала, ее лицо отразило растерянность. – «Нотариус уехал сразу после, с бумагами. А Месье Филипп и мадам Анжелика... долго были в кабинете.... Очень долго. Сквозь дверь сначала доносились... голоса. Господин Филипп говорил громко, мадам Анжелика тоже. Кажется... спорили». Жизель понизила голос. – «А потом вдруг стало тихо. И когда они вышли... оба были... довольны. У мадам Анжелики даже улыбка была, а у месье Филиппа... вид такой, будто он выиграл большую игру. Но что там было...» Она растерянно развела руками. – «Никто не знает. Ни слова не прозвучало. А потом...» Жизель понизила голос почти до беззвучного шепота, полного ужаса, – «...потом мадам Клеманс... ее... увезли. Говорят... в монастырь. Далеко. Говорят... она душевно больная.» Жизель не договорила, но ее взгляд, полный ужаса, был красноречивее слов.

Елена закрыла глаза. Клеманс. Злорадная улыбка... Монастырь. «Душевно больная». Удобно. Очень удобно для Филиппа. Убрал проблему. Под благовидным предлогом.

А завещание? Мысль пронзила слабость, как острая игла. Что написал Гаспар? Сердце Елены сжалось от боли. Он любил Елену... или то, что считал любовью. Мог ли он... даровать ей свободу? Вернуть поместье, позволить жить отдельно? На миг в душе мелькнула слабая искра надежды. Или... Холодный страх тут же задул эту искру. Или, движимый все той же «заботой», он назначил опекуна? Передал все права Филиппу – как ближайшему родственнику, мужчине, «способному защитить ее хрупкий мир»? Он мог не знать, на какую муку обрекает ее этим!

Спор... а потом довольные лица... Что это значило? Елена чувствовала себя куклой, чью судьбу перекраивают за плотно закрытой дверью, пока она лежит без чувств. Она ничего не знала. И это незнание было страшнее самой худшей правды. Оно оставляло ее в подвешенном состоянии, в полной власти тех, кто уже доказал свою жестокость. Она отпустила Жизель кивком, чувствуя, как усталость и гнетущая неизвестность наваливаются на нее тяжелым камнем. Служанка, рыдая, вышла.

Елена откинулась на подушки, пытаясь собрать мысли воедино. Отравление. Клеманс, та самая, что пыталась ее убить из ревности, – теперь объявлена безумной и заточенной в монастырь, что Филиппу только на руку. Нотариус, приехавший в день ее беспамятства. Завещание, которое она не видела и не слышала. Ночные бдения Филиппа... Каждая деталь складывалась в жуткую картину. Она была пешкой в его игре. Игрушкой, которую он чуть не потерял и теперь будет держать еще крепче. Ловушка захлопнулась окончательно.

Дверь в комнату распахнулась с такой силой, что стукнула о стену. На пороге стоял Филипп. Его лицо, обычно столь безупречно контролируемое, было бледным, глаза лихорадочно блестели. Он мгновенно оказался у кровати, схватив ее руку. Его пальцы были холодными и дрожащими.

«Елена!» – его голос сорвался. «Ты очнулась! Слава Богу! Я... я не верил... я думал...» – Он не договорил, лишь сжал ее руку так сильно, что ей стало больно. Его взгляд жадно скользил по ее лицу, впитывая признаки жизни. Впервые за все время его страх казался настоящим, не игрой. Он действительно боялся ее потерять. И это было страшнее его наглости. – «Ты выжила. Это чудо. Мое чудо».

Елена попыталась выдернуть руку, но сил не было. Она лишь отвернулась к стене.

«Устала...» – прошептала она.

«Конечно, конечно!» – Филипп поспешно отпустил ее руку, словно обжегшись. – «Ты должна отдыхать. Сейчас же придет врач. И тебя никто не побеспокоит, я обещаю!» – Он говорил быстро, взволнованно. – «Ты в безопасности теперь. Абсолютно. Я позабочусь. Я не допущу... больше никогда!» В его глазах горела лихорадочная решимость.

Он вышел так же стремительно, как и вошел. Через несколько минут в комнате появился пожилой, важный врач с саквояжем и... юная, испуганная девочка лет четырнадцати. Она стояла у двери, опустив глаза, нервно теребя передник.

Врач вежливо поклонился.

«Ваше Сиятельство, рад видеть вас в сознании. Я доктор Лебрен. Месье граф де Вольтер распорядился, чтобы я наблюдал за вашим выздоровлением лично». Он сделал паузу, его взгляд скользнул к девочке. – «И... чтобы все было максимально безопасно, месье граф нанял... помощницу. Мари. Она будет... дегустировать все ваши блюда, напитки и лекарства перед тем, как они попадут к вам». – Доктор произнес это ровным тоном, как будто говорил о самом обычном деле.

Елена уставилась на него, не веря своим ушам. Потом ее взгляд медленно перешел на худенькую, бледную девочку. Ребенка. Поставили проверять ее пищу на яд. Рисковать жизнью. Ради нее.

«Что...?» – вырвалось у нее хрипло. «Это... ребенок...»

«Мера предосторожности, Ваше Сиятельство», – доктор ответил невозмутимо. «Мари из бедной семьи, ей платят щедро. И месье граф считает, что это надежнейший способ обеспечить вашу безопасность после... печального инцидента». Он подошел, осторожно осмотрел ее, пощупал пульс. – «Сейчас вам необходим покой и легкая пища. Бульоны, каши. Мари принесет вам первый бульон через час. Постарайтесь поесть».

Они ушли. Елена осталась одна, ошеломленная. Шок от услышанного перекрыл даже внутреннюю боль. Ребенок. Дегустатор. Филипп купил ребенка, чтобы тот умирал вместо нее. Это было чудовищно. Цинично. Бесчеловечно. И это называлось «заботой» и «безопасностью»? Она чувствовала себя не спасенной, а погруженной в еще более глубокий ад. Весь день она пролежала, глядя в потолок, мысленно видя испуганные глаза Мари. Ужас ситуации парализовал.

Вечером доктор принес лекарство – густой, горький сироп в маленьком стаканчике. Мари, дрожа, сделала крошечный глоток, поморщилась, но через минуту кивнула доктору. Тот подал сироп Елене.

«Для сна, Ваше Сиятельство. Вам необходим отдых».

Елена выпила. Лекарство подействовало почти мгновенно. Тяжелая, неодолимая волна сонливости накатила на нее, смывая мысли, боль, ужас. Веки стали свинцовыми.

Она погружалась в пучину сна, когда дверь тихо скрипнула. Сквозь мутную пелену дремы она увидела, как к кровати подходит Филипп. Его фигура была размытой в полумраке. Он молча снял камзол, жилет, сапоги... Разделся до нижнего белья. Потом осторожно приподнял край одеяла и... улегся рядом с ней на широкой кровати. Его тело излучало тепло. Он устроился поудобнее, повернувшись к ней. Его рука нащупала край ее сорочки и намеренно стянула его вниз, обнажая плечо и часть груди. Ладонь легла поверх обнаженной кожи, тяжелая и неумолимая, как печать собственности. Его дыхание стало ровным и глубоким.

Елена хотела закричать, оттолкнуть его, но тело не слушалось. Снотворное держало ее в железных объятиях. Она могла только чувствовать его рядом, его тепло, его руку... и беспомощно тонуть в тяжелом, наркотическом сне, где кошмары смешивались с леденящей реальностью. Золотая клетка стала еще теснее. И стражник теперь спал внутри нее.

Глава 19

Глава 19. Финал Свободы

Елена проснулась от странного тепла и навязчивой тяжести. Она была прижата спиной к чужой, слишком горячей груди. Чья-то сильная рука лежала не просто на ее боку, а на груди, под тонкой ночной сорочкой, ее пальцы грубо сжимали мягкую плоть. Горячее, влажное дыхание обжигало шею и затылок. Ужасное осознание ударило, как обухом: Филипп. Он был здесь. В ее постели. Трогал ее.

Она резко дернулась, пытаясь вырваться, но его рука лишь сильнее впилась в ее грудь. Движение разбудило его. Он издал довольное мычание, его рука не ослабила хватку, а другая скользнула вниз по ее бедру, поднимая подол сорочки.

«Филипп! Перестань!» – выдохнула она, голос предательски дрожал от страха и отвращения.

Он лишь усмехнулся в ее волосы. «Тише, моя прелесть. Не буди весь дом». Его пальцы продолжали свое движение, обнажая бедро, а потом и живот. «Какая же ты красивая...» – его губы приникли к ее плечу. – «Скоро ты будешь полностью моей. Ждать уже невмоготу. Мне так надоело лишь смотреть на тебя все эти недели...»

Его слова пронзили ее, как ледяная игла. «Все эти недели...» Пока она была в отключке от яда... он не просто сидел рядом. Он смотрел. Он трогал? Мысль была настолько омерзительна, что у нее перехватило дыхание.

«Уйдите!» – прошептала она, напрягая все силы, чтобы не закричать. – «Немедленно!»

Филипп вздохнул с преувеличенной жалостью, но на миг приостановился. «Елена, Елена... Неужто все еще играешь в скромницу?» Его рука все еще лежала на ее обнаженном бедре, пальцы впивались в кожу. – «Между нами уже нет места для таких церемоний. Ты скоро будешь моей женой. Или ты забыла?»

«Уйдите!» – повторила она, стиснув зубы, отчаянно пытаясь отодвинуться к краю кровати. – «Сейчас же!»

Он помедлил еще мгновение, его взгляд скользнул по ее полуобнаженному телу с таким голодом, что ее бросило в дрожь. Потом он резко отдернул руки, сел на край кровати и встал. Лицо его выражало снисходительное раздражение. Он потянулся, его взгляд все еще не отрывался от нее, словно оценивая добычу.

«Хорошо, хорошо. Не кипятись», – он провел рукой по лицу, смывая остатки сна, но не похоть. – «Нечего пугаться раньше времени. Вечер будет долгим... и томным. Обещаю». Он стоял у кровати, и его самоуверенность, казалось, только окрепла от ее сопротивления. Взгляд, брошенный на нее, был полон обещания насилия.

Елена отодвинулась на самый край, дрожащими руками пытаясь прикрыть сорочку, стянуть ее на место. Отвращение сковало горло комом. Он стоял там, наблюдая за ее беспомощными попытками укрыться, как сатир после удачной охоты.

«Доброе утро, моя прелесть», – его голос был хриплым от сна, но полным привычной, теперь уже откровенно хищной самоуверенности. – «Надеюсь, я не слишком... разбудил тебя?»

Елена не могла вымолвить ни слова. Она лишь уставилась на него, чувствуя, как грязь его прикосновений въедается в кожу. Он тихонько рассмеялся, слегка наклонившись к ней, опираясь одной рукой о спинку кровати, смотря на нее, как на забавного, пойманного зверька.

«Все еще стесняешься? Скоро привыкнешь». Его свободная рука потянулась, чтобы коснуться ее волос, но она снова отшатнулась, прижимаясь к стене. Он лишь усмехнулся шире. – «Тем более, что формальности почти улажены. Документы на развод с Клеманс уже в работе. Скоро все будет окончательно».

Елена замерла. Развод? Значит, монастырь был лишь первым шагом. Ужасное предчувствие сжало сердце.

«А... а завещание Гаспара?» – выдохнула она.

Глаза Филиппа засветились триумфом. Он сел на кровати, его взгляд был прямым, бесстыдным.

«Ах, да. Оно все прояснило. Гаспар, в своей предсмертной мудрости», – он произнес это с легкой издевкой, – «четко прописал меня твоим единственным опекуном. Он доверил мне, своему старшему брату, устроить твою дальнейшую судьбу и управлять твоими землями, пока ты не обретешь... новую стабильность». Он сделал паузу, наслаждаясь ее бледнеющим лицом. – «И я эту судьбу для тебя выбрал, Елена. Ты станешь моей женой. Как только развод будет оформлен».

Мир рухнул. Воздух перестал поступать в легкие. Елена уставилась на него, не в силах вымолвить ни звука. Он воспринял ее ошеломленное молчание как согласие. Его лицо осветилось искренней, торжествующей радостью. Он наклонился и крепко, властно поцеловал ее в губы. Его губы были горячими, настойчивыми, лишающими воли.

«Я так рад», – прошептал он, отстраняясь, его глаза сияли. – «Я ждал этого так долго. Ты будешь моей королевой, Елена. Я сделаю тебя самой счастливой женщиной во Франции». – Он встал, полный энергии и счастья, и начал одеваться. – «А теперь тебе нужно подкрепиться. Надо набираться сил для нашего будущего».

Елена сидела, как парализованная, все еще чувствуя жгучий отпечаток его поцелуя на губах. Брак. С Филиппом. Это был не выход из ловушки. Это был ее окончательный приговор. Вечная камера рядом с тюремщиком.

«Завещание...» – еле выдавила она из себя. – «Покажите мне его.»

Филипп застегивал камзол, его лицо было безмятежным.

«Конечно, милая! Сейчас же принесу. Ты должна убедиться в мудрости Гаспара». – Он улыбнулся, как будто предлагал конфету, а не смертный приговор. – «А ты пока позавтракай».

Он вышел, оставив за собой шлейф его уверенности и дорогого одеколона. Вскоре пришел врач, бегло осмотрел ее, пробормотал что-то о прогрессе и удалился. Потом появилась Мари. Худая, бледная, с тарелкой овсяной каши. Она, как заведенная, взяла маленькую ложку, зачерпнула капельку и поднесла ко рту.

«Нет!» – вырвалось у Елены, инстинктивно. – «Мари, не надо! Перестань!»

Девочка вздрогнула, опустив ложку. Ее большие глаза смотрели на Елену с испугом и... странной решимостью.

«Но, Ваше Сиятельство...» – прошептала она. – «Я должна. Месье граф... он платит. За каждую пробу..». – Она назвала сумму, баснословную для крестьянской семьи. – «...целый золотой луидор. Каждый раз. Теперь мои братья и сестры... родители... они никогда не будут голодать. Никогда». – Она снова поднесла ложку ко рту и проглотила каплю каши. Потом поставила тарелку перед Еленой. – «Пожалуйста, кушайте, Ваше Сиятельство».

Елена смотрела на кашу, потом на худенькую фигурку Мари, готовую умереть за золотую монету. Комок встал в горле. Глаза застилали слезы горечи и беспомощности. Она взяла ложку. Рука дрожала. Каждая ложка каши, которую она отправляла в рот, казалась грязной, купленной ценой риска детской жизни. Она ела, едва сдерживая рыдания, чувствуя, как внутри все переворачивается от отвращения к происходящему.

Дверь открылась. Филипп вернулся. В руках он держал аккуратно свернутый пергамент с сургучной печатью. Он сиял.

«Вот, милая. Читай. Все четко и ясно».

Елена, отодвинув тарелку с ненавистной кашей, дрожащими руками развернула документ. Ее глаза бегали по выведенным каллиграфическим почерком строкам. И там, в середине текста, она нашла их: слова о том, что Гаспар де Вольтер, движимый заботой о своей любимой супруге Елене, временно передает все права опеки над ее личностью и управление ее вдовьей долей своему старшему и достопочтенному брату, Филиппу де Вольтер, «ибо уверен, что лишь он, Филипп, сможет наилучшим образом устроить ее дальнейшую жизнь и обеспечить ей достойное будущее».

Каждая буква жгла глаза. Это была ловушка, расставленная с могилы любящим мужем, который и представить не мог, в какие руки он отдает свою Елену. Или... Филипп нашел способ «правильно» истолковать волю? Неважно. Документ был здесь. Он был законен. Он отдавал ее Филиппу.

«Ну что?» – Филипп наклонился, его губы снова коснулись ее губ в быстром, властном поцелуе. – «Теперь все ясно? Не расстраивайся. Скоро ты будешь моей женой. И я сделаю все, чтобы ты забыла Гаспара и была счастлива. Обещаю».

Елена не чувствовала его поцелуя. Она не слышала его слов. Ее пальцы разжались. Пергамент с печатью Гаспара, ее мужа, ее спасителя и ее тюремщика с того света, медленно соскользнул с ее колен и упал на пол с глухим шуршанием. Звук падения завещания был похож на хлопанье дверью тюремной камеры.

Она сидела, уставившись в пустоту. Шок сменился леденящим, всепоглощающим осознанием. Все кончено. Ловушка захлопнулась навсегда. Гаспар, сам того не ведая или обманутый, передал ее в руки монстра. Филипп выиграл. Юридически. Морально. Физически. Выхода не было. Ни малейшего просвета. Ни единой щели в этой золотой, роскошной, невыносимой клетке. Это было фиаско. Полное и безоговорочное.

Глава 20

Глава 20. Призрак в Золоченых Стенах

Завещание. Оно лежало теперь на её туалетном столике, развернутое, как вечный укор, как кандалы, отлитые из пергамента и сургучной печати. Каждое слово, каждую извилину чернил, каждую лживую фразу о «достойном будущем» и «наилучшем устройстве». Она могла бы процитировать его во сне. Если бы сон приносил забвение.

Но сон не приносил ничего, кроме новой формы плена. Каждую ночь Филипп приходил. Каждую ночь он укладывался рядом с ней в широкой постели. Иногда он просто спал, его тяжелая рука лежала на ее талии или бедре, властная и неоспоримая. Иногда он прижимался, его губы искали ее шею, плечо, губы. Он говорил шепотом о скорой свадьбе, о счастье, которое он ей подарит, о том, как она будет блистать как его жена. Он позволял себе ласки, но пока сдерживался, сознательно оттягивая момент окончательного обладания – как охотник, растягивающий удовольствие от игры с загнанной дичью. Она не сопротивлялась. Она не отвечала. Она просто терпела. Реалии XVIII века висели над ней тяжелее балдахина кровати. Женщина, особенно вдова под опекой, не имела слова. Ее тело не принадлежало ей. Оно было частью имущества, переданного Филиппу волей покойного мужа. Сопротивляться было бесполезно. Филипп не отдаст свою игрушку.

Поэтому она лежала. Неподвижная. Холодная изнутри. Призрак в собственном теле. Она позволяла его прикосновениям скользить по коже, как скользит вода по камню, не оставляя следа. Она позволяла его губам касаться своих, оставаясь безжизненной, как кукла, отчего он лишь глубже погружался в иллюзию ее покорности. Внутри же бушевала тихая буря стыда, отвращения и бессильной ярости. Каждую ночь она умирала немного больше. Каждое его прикосновение – грубое, требовательное, лишенное всякой нежности – заставляло ее кожу сжиматься, а душу сжиматься еще сильнее. В эти мгновения, сквозь ледяную пелену отчаяния, прорывалось одно лишь воспоминание: руки Лео. Руки, которые в ту единственную ночь касались ее так, будто открывали святыню. Которые были тверды и нежны одновременно, лаская, исследуя, восхищаясь. Руки, заставившие ее почувствовать себя не вещью, а любимой. Хотя бы на миг. Хотя бы в обмане. Этот контраст был новой пыткой.

Дни сливались в монотонную, выхолощенную череду ритуалов. Завтрак. Обед. Ужин. Мари – вечный, жуткий ангел-хранитель с ложкой в руке. Каждый раз, видя, как худенькая девочка пробует еду, Лию охватывала волна тошноты, смешанной с виной. Она ела молча, механически, после того как Мари кивала. Пища была пеплом на языке. Каждый глоток напоминал о цене ее безопасности – цене детской жизни.

Разговоры со свекровью. Анжелика де Вольтер наслаждалась победой сына. Ее беседы были колючими, полными ядовитых намеков на обязанности будущей жены, на необходимость родить наследника, на ее «счастье» быть избранной Филиппом. Лия отвечала односложно, ее голос звучал плоским, лишенным эмоций эхом. Она смотрела сквозь Анжелику, видя лишь пустоту.

Прогулки с Филиппом. Он вел ее под руку по саду, по залам замка, как ценную трофейную куклу. Он говорил о планах на будущее, о поездках в Париж, о балах. Он целовал ее руку, щеку, губы при каждом удобном случае – на людях, на глазах слуг, демонстрируя свое право. Она позволяла. Ее рука была холодной веткой в его руке, ее щека – мрамором под его губами. Она была статуей. В прострации. Глубоко внутри, за ледяной стеной отчаяния, бушевал лишь внутренний монолог, нескончаемый и мучительный. И снова, когда его поцелуй жёг кожу требованием, а не страстью, в памяти всплывали другие губы. Губы Лео, целующие ее шепотом на странном, красивом языке, целующие так, что мир растворялся в тепле и блаженстве. Тот единственный раз она действительно чувствовала себя любимой. Обманутой, использованной – да, но в тот самый миг – любимой. И это воспоминание, сладкое и горькое одновременно, было теперь единственным источником тепла в ее ледяном аду.

Она. Кто она? Лия Флёр? Умерла в кафе от разбитого сердца. Елена де Вольтер? Умерла в карете, разбившейся о кювет. Кто же эта оболочка, дышащая, ходящая, позволяющая себя целовать? Призрак. Пустота.

Ее судьба. Жена Филиппа. Вечная пленница в золотой клетке его желаний и его власти. Объект для ласк, которые вызывали лишь тошноту. Инкубатор для наследника его рода. Конец. Тупик. Ад, выстланный бархатом и усыпанный бриллиантами.

Лео. Имя вспыхивало в темноте ее сознания, как единственная звезда в безлунную ночь. Смог бы он? Наивная, безумная мысль грызла ее изнутри. Смог бы его дух, как и ее, прорваться сквозь завесу? Найти ее здесь? В этом чудовищном времени? Узнать ее под маской графини? Спасти? Но чаще, гораздо чаще, ее ум, сломленный невыносимой реальностью, уходил в иные грезы. Не о спасении здесь, а о том, что там, в ее прошлом, все сложилось иначе. Она пребывала в навязчивой, яркой фантазии, где Лео оказался не подлецом. Где он вечером того самого дня приехал к ее скромной квартире, нашел ее адрес (он же гений, он смог бы!), увез ее с собой. Где он любил ее, не одну ночь, а всегда. Где они были вместе – в его футуристичном пентхаусе или в ее уютной квартирке, неважно. Где он смотрел на нее теми же нежными глазами, что и в клубе, и шептал те же странные слова. Где они смеялись, строили планы, где, возможно, даже была семья – дети с его умными глазами и ее добротой. Она жила в этом вымышленном мире, как в коконе. Там она была не призраком, а живой, любимой, счастливой Лией Леруа. Это была ее единственная реальность, где она могла дышать. Она цеплялась за эту фантазию, как утопающий за соломинку. В этом сне она находила успокоение, пусть и временное, пусть и ложное. Без этой иллюзии оставалось только сойти с ума или броситься с башни. Представляла, как дверь здесь распахнется, и он войдет – незнакомый в этом мире, но с тем же светом в глазах. Как он вырвет ее из рук Филиппа. Как они сбегут... Куда? В неизвестность, но вместе. Но даже эта фантазия о спасении здесь казалась менее реальной, менее желанной, чем та, сладкая ложь о прошлом, где он любил ее по-настоящему. Это была детская сказка, иллюзия ума, сломленного невыносимой реальностью.

Выход. Постоянный, навязчивый поиск щели в стене, лазейки в законе, слабости в Филиппе. Она перебирала обрывки знаний о XVIII веке. Права вдовы. Законы наследования. Возможность оспорить опекунство? Но как? К кому обратиться? Судьи – такие же, как Филипп, аристократы, закрывающие глаза на дела внутри семьи. Бежать? Куда? Без денег, без связей, с клеймом беглянки? Ее поймают. И тогда монастырь покажется раем по сравнению с тем, что сделает с ней разгневанный Филипп. Мысли кружились беличьим колесом, бессильные и пустые, лишь усугубляя чувство ловушки и собственной ничтожности. Воля к борьбе таяла с каждым днем, вытесняемая апатией и погружением в спасительные грезы.

Она смирилась. Она существовала. Дышала. Ела после Мари. Разговаривала с Анжеликой. Гуляла с Филиппом. Терпела его поцелуи. Но внутри была лишь ледяная пустыня, где метели из отчаяния носились вокруг чадящего огонька безумной надежды на невозможном и сладком дыму воспоминаний о единственной ночи нежности и ядовитых грез о несбывшемся прошлом. Призрак в золоченых стенах ждал. Ждал конца. Или начала невозможного. Но чаще всего – просто ждал, погруженный в тихий бред отчаяния и вымышленных миров.