Текст книги ""Фантастика 2026-133". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Helena Reuelly

– Как пожелаешь, – он слегка склонил голову, пародируя прощальный поклон. – Но помни, Дмитрий...

Он направился к двери. Шаги были абсолютно бесшумны по глубокому ворсу ковра. Тени от камина лизали его спину, будто провожая темного владыку. У самого порога он обернулся. Полумрак исказил его черты, придав им демоническую остроту, а глаза вспыхнули холодным фосфоресцирующим светом. Тень на стене замерла, не повторяя движения, застыв огромным, крылатым силуэтом с когтистыми лапами.

– Если тебе понадобится... устранить помеху – зови. – Голос был тихим, интимным, как шепот совратителя в исповедальне. В нем слышался шелест древних глубин и космический холод пустоты. – Я ни в чем не откажу... старому другу.

Дверь закрылась за ним с тихим, окончательным щелчком замка. В комнату ворвался запах – резкий, чистый, как озон после удара молнии, смешанный с ледяной пустотой вечности. Часы на камине замерли навеки.

Дмитрий остался один. Пламя камина бешено плясало, отбрасывая гигантские, корчащиеся тени на стены, будто духи проклятого рода. Зеленоватый отблеск играл на его искаженном яростью лице. Вода в графине успокоилась, став черным зеркалом. В руке он все еще сжимал бокал. Хрусталь, напряженный до предела, издал короткий, сухой треск. Тонкая паутинка трещины побежала по стенке. Темно-красные капли вина, как запекшаяся кровь, медленно просочились через разлом и потекли по его пальцам, падая на ковер, туда, где уже алело пятно. Он смотрел на стекающую «кровь», на разбитые иллюзии, на дверь, за которой растворилось последнее подобие дружбы. В глазах не осталось ничего, кроме холодного, беспощадного огня гнева, готового спалить весь мир. Бокал в его руке был больше не сосудом – а осколком его прежней жизни.

Глава 5: «Солнце за Бархатом»

Город N купался в необычайном солнце. Золотистые лучи заливали булыжные мостовые, высвечивая позолоту куполов собора Св. Пантелеймона и граненый шпиль биржи. Воздух гудел от редкой радости горожан, смешивая запах свежеиспеченного хлеба с резким духом дегтя и воды из городских каналов. Где-то звякнул трамвай, с мостовой потянуло сладковато-терпким запахом конского навоза. Но для обитателей особняка Бродских этот свет был чужим, почти враждебным.

В просторной комнате царил прохладный полумрак. Тяжелые вишневые бархатные шторы были наглухо задернуты. Мраморный бассейн в центре отбрасывал на стены причудливые блики, танцующие в такт легкой ряби воды – казалось, она шевелилась сама по себе. На стене, в луже странно вытянутых бликов, серебрился иней, хотя в комнате не было мороза.

У кромки воды, в резных креслах, сидели две женщины. Сестры. Лилит и Лилибет. Их бледная, почти прозрачная кожа с голубоватыми прожилками вен казалась фарфоровой в приглушенном свете. Обе были в старомодных платьях с высокими воротниками и пышными кринолинами, но у Лилит на груди алел шелковый бант, у Лилибет – синий. Они листали старинные фолианты, их мелодичный смех был тих, как шелест страниц.

Дмитрий Бродский наблюдал за ними, откинувшись в кресле. Его темные глаза, обычно настороженные и холодные, сейчас излучали редкое спокойствие. Тонкие губы тронула легкая улыбка. В такие моменты он чувствовал себя почти счастливым, словно вернулся в детство, где мир был проще, ...У главного выхода рука замерла на ручке. Шорох? Лидия обернулась. Пусто. Лишь сумерки дома провожали ее взглядом. Она резко дернула тяжелую дверь.

Жара обрушилась, как тяжёлое одеяло. Воздух – густой, вязкий, пропитанный пылью, сладковатой липой и гарью далёкой фабричной трубы. Лидия прикрыла глаза, ослеплённая. Когда веки поднялись, мир ударил по нервам: кричаще яркие фасады, громкий смех прохожих («щебет чужих птиц»), солнце, слепящее, как допросная лампа. Вдалеке маячила вывеска «Паровой экипаж Волгинъ» – медные трубы блестели, выпуская клубы белого пара. Она двинулась вперёд, к парку, где цветущие деревья обещали хоть каплю утешения.

Аромат жасмина и сирени висел в воздухе – душистый, тошнотворно-сладкий. Лепестки вишни падали к её ногам, как облетающие надежды. Цветы разворачивали лепестки с вызывающей жизнерадостностью. Лидия рухнула на скамейку. Тело обмякло. Мысли метались: образ Дмитрия с незнакомкой. Шёпоты при дворе: «Бедная герцогиня, её бросили. Вечное заточение...» Ком подкатил к горлу. Что со мной стало?! – вырвалось шёпотом, крик души в пустоту. Яркие цветы у ног казались насмешкой.

– Лидия… – Голос был тихим, но знакомым. Верея. Её лицо искажено тревогой. Она присела, тёплая рука легла на плечо Лидии. – Ты не одна.

– Я так больше не могу… – Голос Лидии предательски дрогнул. Бездна отчаяния в глазах.

– Я рядом, – твердо сказала Верея, её прикосновение – якорь в бушующем море. Верея, всегда бунтовавшая против условностей Старого света, понимала цену свободы. – Пойдём.

Уютный холл Вереи заливал мягкий свет из окон в кружевных занавесках. Пахло лавандой и воском свечи. Яркие, почти дерзкие картины на стенах кричали о внутреннем мире хозяйки. Лидия погрузилась в бархатное кресло. Аромат имбирного чая с мёдом от Вереи едва пробивался сквозь гул в голове. Она не поняла, как дошла. Видимо, по памяти. Да и в разговоре подруга упомянула, что проживает на том же старом адресе.

Травяной чай успокаивал, слезы высохли. Но тревога, холодный ком, не отпускала. Пальцы бесцельно теребили край перчатки.

– Так, по порядку, – голос Вереи стал мягким, но настойчивым. Она поймала взгляд Лидии. – Что случилось? Настоящее.

Девушка сжала кулаки, ногти впились в ладонь сквозь тонкую кожу перчатки. Отчаяние, как прилив, захлестнуло разум, вынося на поверхность безумный план. Надо знать. Любой ценой.

– Когда ты вчера ушла... – начала она, голос хриплый. – Я вспомнила... странные письма к Бродскому. Удалось подглядеть в одно. Вечером – собрание в мужском клубе «Эгида». Я... я собиралась туда. Найти... доказательства. – Слова вырывались с трудом, стыд жёг щёки.

– Ты после встречи со мной – в мужской клуб?! – Верея вскочила, глаза расширились от ужаса. – Лидия, это чистое безумие! Ты совсем отчаялась? Это пик истерии!

Лидия вздрогнула, съёжилась в кресле. – Верея, я…

– Ты зациклилась! – Подруга резко схватила её руку. – Проснись! Герцогиня Бродская в таком месте? Тебя узнают! Нельзя было послать верного слугу? Любого другого!

Лидия опустила голову. Мысль пронзила: Они все знают моё лицо. Жена «Порядочного» герцога. Стыд сдавил горло. – Прости… Не знаю, что мной движет, – голос сорвался в шёпот. Она уткнулась в ладони, чувствуя, как дрожь бежит по спине.

– Нужен план. И помощь. Милый! – позвала Верея громче, решительнее.

В дверях возник высокий, худощавый мужчина. Григорий. В практичной жилетке поверх рубашки, с карманными часами на цепочке. Круглые очки. Взгляд за стёклами – проницательный, настороженный, как у учёного, столкнувшегося с опасным экспериментом. Он поправил очки.

– Верея, надеюсь, это действительно серьёзно? – ровный голос с лёгкой, но ледяной иронией. Взгляд скользнул по сжавшейся в кресле Лидии, будто ставя диагноз: "Крайняя степень истерического отчаяния. Прогноз сомнительный.

– Очень серьезно, Гриша, – Верея шагнула к нему, голос низкий, напряженный, но в нем звучала сталь. – Нам нужна твоя книга. «Невидимое Око». Один раз. Только посмотреть.

– Магия запрещена Уложением Старого Света, Вера, – Григорий скрестил руки на груди. Брови сдвинулись, образуя глубокую складку. Его поза была непроницаемой, но в уголке глаза дрогнула едва заметная тень – не страха за себя, а тревоги за жену, чья натура бунтаря могла втянуть их всех в бездну. – Это не просто риск. Это петля на шею. Для всех троих. Инквизиция не дремлет.

– Но, миииилый… – Верея сделала еще шаг, сократив дистанцию до минимума. Глаза, широко открытые, умоляли, но в них горел и вызов. – Только «Око»! Одно заклинание! Помоги ей! Ты же видишь, в каком она состоянии? Это же Лидия!

Лидия поставила чашку с грохотом, едва не расплескав остатки чая. Сердце колотилось так, что боль отдавала в виски. Страх сдавил горло ледяным обручем, перекрывая воздух.

– Магия? – прошептала она, и голос сорвался. – Но она же… запрещена… Это же…

– Почти запрещена, – поправил Григорий, его голос внезапно стал сухим, деловитым, как на лекции. Он снял очки, протер линзы платком, выигрывая время, взвешивая. – С точки зрения экономической целесообразности, магические артефакты и энергии представляют значительный интерес. Они способны заменить сотни рабочих на фабриках, удешевить производство. Но Старый Свет… – Он многозначительно замолчал, водворяя очки на переносицу и глядя поверх голов женщин, будто в пустоту висели незримые цепи условностей.

– …ненавидит все, что угрожает его устоям и власти, – закончила Верея, не отрывая от него взгляда. Глаза ее горели решимостью. – А что ненавидит Старый Свет, то и объявляется вне закона. Нам нужно только это. Один взгляд. Пожалуйста.

Григорий замер. Его взгляд скользнул от решительной, почти неистовой Вереи к Лидии – бледной, дрожащей, с глазами, полными безумной надежды и ужаса. В его собственном взгляде мелькнул сложный расчет: любовь к жене, ее упрямство, которое он не мог сломить; острый, профессиональный интерес к практическому применению запретного фолианта; и глубокая, застарелая антипатия к ханжеству и деспотизму Старого Света, который душил все живое. Он вздохнул, звук вышел резким, почти сердитым.

– Только аккуратно. И тихо. – Его голос стал жестким, командным. – Одно неверное движение, одно лишнее слово – и последствия будут необратимы. Понятно?

Не дожидаясь ответа, он повернулся к массивному бюро из темного дерева. Ловким движением он нажал на незаметную пружинку в нижнем ящике. Раздался тихий щелчок, и из потаенного отделения он извлек книгу. Она была не просто старой – она была древней. Переплет из потрескавшейся черной кожи, похожей на кожу рептилии, испещренной стершимися от времени шрамами. От нее пахло не только пылью веков, но и чем-то металлически-кислым, как старая кровь, и холодом глухих склепов. Застежки из тусклого, почерневшего серебра были выполнены в виде двух сплетенных змей, чьи головы с рубиновыми глазами смыкались на середине корешка. Григорий щелкнул застежками – звук был похож на сухой костяной треск. При открытии страниц в воздухе резко запахло озоном, как перед ударом молнии, но под ним чувствовался и другой, гнилостно-сладковатый шлейф. Температура в комнате ощутимо упала.

– Смотри только на то, что ищешь, Лидия, – предупредил Григорий, его голос звучал приглушенно в внезапно сгустившейся тишине. Страницы были испещрены символами, которые не просто были нарисованы – они казались выжженными в пергаменте и слегка шевелились, как угли под пеплом. – «Око» любит показывать… больше, чем просят. Имей в виду – оно оставляет энергетический след. Чувствительные могут его почувствовать. – Он многозначительно посмотрел на Верею, а потом в сторону окна, словно ожидая увидеть там тень соглядатая. – Инквизиция Старого Света обладает такими «чувствительными».

Верея быстро, почти лихорадочно, пролистала хрупкие страницы. Ее пальцы слегка дрожали. Она нашла нужный разворот – символы здесь были особенно густыми, извивающимися, как спирали застывшего дыма, мерцающие тусклым багровым светом изнутри пергамента. Она прошептала несколько гортанных, лишенных мелодии слов. Звуки резали воздух, как нож по стеклу.

Воздух в комнате внезапно сгустился, стал вязким, как сироп. Пламя свечи на столе вспыхнуло неестественно синим, высоким столбом, затем сжалось до крошечной, ослепительно яркой точки, отбрасывающей резкие, прыгающие тени. Лидия почувствовала, как пол уходит из-под ног. Ее будто выворачивало наизнанку, холодный пот выступил на лбу, в ушах загудел нарастающий гул, перекрывая все звуки, горло пересохло, сдавив дыхание.

– Запомни: «Невидимое око, покажи…» – голос Вереи прозвучал как сквозь толщу воды, далекий и искаженный. – Продолжи фразу. Четко. Что хочешь увидеть. Сосредоточься только на этом!

Лидия глубоко, судорожно вдохнула. Сердце колотилось так, что боль отдавала в челюсть, в кончики пальцев. Страх леденил жилы, но под ним, как лава, клокотала ярость, слепая, всепоглощающая жажда правды – любой правды, которая оправдала бы ее боль. Она посмотрела на Верею, увидела в ее глазах тревогу, поддержку и немой вопрос, и выдохнула, вкладывая в слова всю свою сжатую в кулак душу, всю подозрительность, всю горечь:

– Невидимое око, покажи, что мой муж делает сейчас!

Видение обрушилось на нее не картинкой – вторжением в самое нутро.

Ее голова резко запрокинулась назад, ударившись о спинку кресла. Глаза широко раскрылись, зрачки расширились до черных бездн, но видели не уютную комнату Вереи. Физически она ощутила, как ледяная волна прокатилась по позвоночнику, сменившись жгучим, пульсирующим жаром в висках. В ушах, поверх гула, зазвучал смех – знакомый, бархатный смех Дмитрия, но таким фальшиво-беззаботным, каким он никогда не смеялся с ней. И переливчатый, колокольчиками, смех Лилит и Лилибет. Их звук резал слух, как битое стекло.

Перед ее внутренним взором, ослепительно ярким и невыносимо мирным, предстала библиотека Бродских. Но не та мертвенная усыпальница, что знала она. Здесь царил теплый, золотистый свет от камина и ламп. Дмитрий сидел в глубоком кресле, расслабленный, как кот на солнце, ноги вытянуты. На его лице – искренняя, неприкрытая улыбка, легкая морщинка у глаза, которой она не видела месяцами. В руке он держал не бокал вина, а… старый потрепанный томик стихов. Тот самый. Который она обожала в первые месяцы замужества, а он позже назвал «слащавыми виршами для девичьих альбомов», отправив пылиться на верхнюю полку. Лилибет что-то оживленно говорила, склонившись к нему, и он нежно, почти отечески, поправил съехавшую с ее плеча кружевную накидку – жест простой, заботливый, совершенно ему не свойственный в их холодных, церемонных стенах.

Контраст был убийственным. Ее ад одиночества, подозрений, жгучей ревности – и его безмятежное, настоящее счастье. Без нее. В ее душе что-то громко, оглушительно треснуло. Не его вина – ее собственная уверенность, ее картина мира, тщательно выстроенная на фундаменте ревности и обиды, рухнула в одно мгновение.

– Нет... – Хриплый, животный стон вырвался из ее пересохшего горла. Она отшатнулась так резко, что кресло скрипнуло, грозя опрокинуться. Руки инстинктивно впились в подлокотники, ногти царапая бархат. Сердце бешено колотилось, угрожая разорвать грудную клетку. Холодок по спине сменился волной тошноты, подкатившей к самому горлу. Видение исказилось – улыбки тетушек растянулись в карикатурные, хрящеватые гримасы, их смех превратился в хриплый, каркающий звук. Потом – резкий, болезненный щелчок в самой глубине сознания. Темнота.

Физический откат был немедленным и жестоким. Сильнейшая слабость обрушилась на нее, как мешок с мокрым песком. Головокружение закружило мир. В глазах поплыли черные пятна, сливаясь в сплошную пелену, в ушах зазвенело пронзительно, заглушая все белым, оглушающим шумом. Она задыхалась, рот ловил воздух, как рыба на берегу. Магия взяла свою цену сполна – не абстрактно, а здесь и сейчас, высасывая жизненные силы, оставляя лишь пустую, дрожащую оболочку.

– Лидия! – Верея вскрикнула, бросившись вперед. Она едва успела подхватить подругу, чье тело обмякло и сползало с кресла, как тряпичная кукла. Григорий резко, с силой захлопнул книгу. Глухой стук, похожий на удар гроба, прокатился по комнате. Металлические застежки-змеи щелкнули с угрожающей четкостью, словно впиваясь в корешок. Резкий запах озона и гнили мгновенно рассеялся, сменившись тяжелым, кисловатым запахом человеческого страха и холодного пота. Свеча на столе вспыхнула обычным желтым пламенем, но тени еще долго прыгали по стенам, словно не желая уходить.

– Лидия! Дыши, милая, дыши! Глубоко! – Верея прижимала подругу к себе, чувствуя, как та вся сотрясается мелкой, неконтролируемой дрожью, как в сильнейшей лихорадке. Лицо Лидии было мертвенно-бледным, восковым, губы посинели. Глаза, широко раскрытые, смотрели куда-то сквозь Верею, сквозь стены, заполненные невыразимым ужасом и пустотой полного краха. То, что она увидела, не просто ранило – оно разорвало ткань ее реальности. Тошнота подкатила с новой силой, она сглотнула слюну, чувствуя, как комната плывет и раскачивается. В ушах все еще стоял пронзительный, оглушающий звон, заглушавший голос Вереи, тиканье часов, собственное сердцебиение.

– Вот видишь, – произнес Григорий. Его голос звучал глухо, устало, без тени злорадства, но с леденящей душу констатацией неоспоримого факта. Он стоял чуть поодаль, наблюдая, как силы покидают герцогиню, его пальцы нервно перебирали цепочку карманных часов. – Правда... она редко приносит облегчение. Чаще – лишь меняет решетки на тюремной камере. – Он бросил тяжелый взгляд на Верею, полный немого укора и тревоги.

Лидия не могла ответить. Слова Григория долетели до нее сквозь звон и туман, лишь усиливая жгучую волну стыда. Стыд за свои подозрения, оказавшиеся такими мелкими и нелепыми на фоне увиденной простой человеческой близости. Стыд за слепую, разрушительную ярость, которая привела ее сюда. Стыд за этот отчаянный, унизительный побег из собственного дома. И главное – стыд за магию. Запретную, опасную, оскверняющую магию, к которой она, герцогиня Бродская, прибегла в своем ослеплении. Ее последняя надежда – найти оправдание своей ненависти, доказательство его подлости – рухнула, обнажив бездну ее собственного отчаяния и, что было страшнее всего, ее возможной вины. А что, если это я? Что, если его холодность – лишь щит от моей ревности? Что, если его улыбка там – это то, что я сама убила здесь? Мысль пронзила, как ледяная игла, острее любого видения.

– Григорий… – начала Верея, умоляюще глядя на мужа, ее руки все еще крепко держали содрогающуюся Лидию. – Может, эликсир? Или…

– Молчи! – он резко, почти свирепо поднял руку, требуя тишины. Его взгляд был прикован не к женщинам, а к окну, к обычной вечерней улице, залитой мягким светом фонарей. Но в его позе, в напряженной линии плеч, в чуть наклоненной голове читалась крайняя, хищная настороженность. Он замер, будто прислушиваясь к тишине, к пульсу самого воздуха. – След… – прошептал он, и голос его был полон нехорошего предчувствия. – Он сильнее, чем я предполагал. Гораздо сильнее. Они могли почувствовать всплеск. Инквизиция… – Он обернулся, и его взгляд, холодный и неумолимый, упал сначала на Верею, потом на Лидию. – Теперь вы обе связаны этим. Неразрывно. И око… – Он сделал паузу, глядя прямо в еще невидящие глаза Лидии. – …оно не просто показывает. Оно привлекает внимание. Оно могло обратить взгляд… и на тебя. Будь осторожна. Очень. Очень осторожна. Каждую минуту.

Лидия не слышала последних слов. Физическое истощение, вывернутое наизнанку тело, и эмоциональный шок, сокрушивший последние опоры, достигли критической точки. Слезы, которых не было в парке, которых она не могла пролить от злости и гордости, хлынули внезапно и неудержимо. Не истеричные рыдания, а глубокое, сокрушительное, выворачивающее душу наизнанку рыдание, идущее из самой глубины сломанного существа. Она бессильно уткнулась лицом в плечо Вереи, ее тело сотрясали беззвучные, мучительные спазмы. Слезы текли.

Магия взяла свою цену сполна – не абстрактно, а здесь и сейчас, высасывая жизненные силы, оставляя лишь пустую, дрожащую оболочку.

– Вот видишь, – произнес Григорий. Его голос звучал глухо, устало, без тени злорадства, но с леденящей душу констатацией неоспоримого факта. Он стоял чуть поодаль, наблюдая, как силы покидают герцогиню, его пальцы нервно перебирали цепочку карманных часов.

– Правда... она редко приносит облегчение. Чаще – лишь меняет решетки на тюремной камере.

Он бросил тяжелый взгляд на Верею, полный немого укора и тревоги. Лидия не могла ответить. Слова Григория долетели до нее сквозь звон и туман, лишь усиливая жгучую волну стыда. Стыд за свои подозрения, оказавшиеся такими мелкими и нелепыми на фоне увиденной простой человеческой близости. Стыд за слепую, разрушительную ярость, которая привела ее сюда. Стыд за этот отчаянный, унизительный побег из собственного дома. И главное – стыд за магию. Запретную, опасную, оскверняющую магию, к которой она, герцогиня Бродская, прибегла в своем ослеплении. Ее последняя надежда – найти оправдание своей ненависти, доказательство его подлости – рухнула, обнажив бездну ее собственного отчаяния и, что было страшнее всего, ее «возможной» вины. «А что, если это я? Что, если его холодность – лишь щит от моей ревности? Что, если его улыбка там – это то, что я сама убила здесь?» Мысль пронзила, как ледяная игла, острее любого видения.

– Григорий… – начала Верея, умоляюще глядя на мужа, ее руки все еще крепко держали содрогающуюся Лидию.

Верея молча держала ее, крепко обняв, как утопающую. Ее ладони гладили по спине Лидии твердыми, успокаивающими движениями, пытаясь передать хоть каплю тепла сквозь ледяную дрожь. Собственное лицо Вереи было искажено тревогой и безмерным состраданием. Глаза блестели от навернувшихся слез, но она сжимала губы, не позволяя себе расплакаться. Ее взгляд метнулся к Григорию, ища поддержки, ответа, хоть какого-то знака.

Григорий отвернулся, делая вид, что поправляет уже идеально лежащую кружевную занавеску на окне. Но в его сжатых до белизны костяшках пальцев, в напряженной линии челюсти читалось невероятное напряжение. Он бросил еще один осторожный, сканирующий взгляд в сгущающиеся сумерки за окном, словно ожидая увидеть в них незримую угрозу, привлеченную магическим всплеском и отчаянием, бьющимся в его гостиной. Тень от его высокой, худощавой фигуры легла на стену, длинная и тревожная, как предупреждение. Воздух в комнате, несмотря на открытое окно, все еще вибрировал от недавнего вторжения магии и последовавшего за ним краха. Тишину нарушали только сдавленные рыдания Лидии и тиканье старинных часов на камине, отсчитывающих секунды новой, куда более опасной реальности.