Текст книги ""Фантастика 2026-133". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Helena Reuelly

Глава 2: Тяжесть решения и легкость ухода

Пыльная дорога тянулась бесконечно. Я стоял на запятках кареты, вцепившись в холодный металл поручня, спиной к Парижу, к дому, к ней. Ветер хлестал по лицу, выдувая последние предательские слезы, смешивая их с дорожной грязью. Внутри была пустота, выжженная ее словами, но поверх нее – странное, твердое спокойствие. Я поклялся. И клятва, как броня, защищала покалеченное сердце.

Карета катилась неспешно, давая время на прощание. Я спрыгнул у постоялого двора на выезде из города, где их уже ждала более вместительная дорожная карета, верховые слуги... и он. Высоченный, с плечами кузнеца и спокойным взглядом бывалого человека, он стоял чуть в стороне, как скала среди суеты. Мартен – так звали лучшего из наших конюхов, человека, чью преданность и силу я знал с детства. Я подозвал его.

«Мартен, слушай внимательно, – голос мой звучал жестче, чем я ожидал. – Твоя единственная задача теперь – охранять их. Моих сестер, мадемуазель Клеманс и Лисбет. Ты едешь с ними, живешь с ними, дышишь для них. Ни шагу без твоего ведома. Пусть местные девицы хоть с ума сходят по твоей стати, твои глаза – только на них. Смотри на них, как на икону. Как на богов. Понял?»

Мартен медленно кивнул. Его взгляд, обычно добродушный, стал острым и сосредоточенным. «Понял, месье Шарль. Моя жизнь – за них. И глаза мои – только на них. Слово Мартена». Он взглянул на девочек и Клеманс, которая помогала Лисбет подняться в карету, и в его взгляде действительно вспыхнуло что-то преданное, почти благоговейное. Это было то, что нужно.

Суета погрузки, сундуки, корзины – все это создавало шумную завесу, за которой можно было спрятать горечь. Сестры высыпали из нашей кареты, оживленные дорогой, еще не осознавшие всей тяжести расставания. Мари, самая старшая и рассудительная, первой подбежала ко мне. Ее умные глаза сразу уловили что-то неладное.

«Шарль? Ты плакал?» – прошептала она, обнимая меня. Ее запах – лаванда и чернила – был таким знакомым, таким домашним.

«Пыль, Мари, просто пыль,» – буркнул я, прижимая ее, стараясь звучать бодрее. «Береги себя. И этих сорванцов.» Я кивнул на Софи и Анн-Луиз, которые уже висели у меня на шее, щебеча о море, о ракушках, о том, как будут скучать.

«А ты, Шарль, береги свое сердце,» – тихо сказала Мари, отходя. В ее взгляде читалось понимание, которого я не ожидал. Она знала. Или догадывалась.

Клеманс стояла чуть в стороне, держа за руку Лисбет. Девочка смотрела на меня большими, серьезными глазами, словно чувствовала напряжение. Мартен занял позицию у дверцы кареты, его мощная спина была надежной защитой.

«Месье Шарль, мы... мы еще увидемся?» – спросила Лисбет вдруг, отпуская руку тети и делая шаг ко мне.

Сердце сжалось. Я опустился на корточки перед ней. «Конечно, мадемуазель Лисбет. Обязательно. А ты береги тетю Клеманс и моих сестер, хорошо? Будь им храбрым рыцарем. Мартен тебе поможет.» Я кивнул в сторону великана. Лисбет робко улыбнулась ему.

Она кивнула очень серьезно, потом неожиданно бросилась ко мне, обняв за шею. Ее маленькие ручки сжались. «Я буду. Обещаю. А вы... будьте осторожны.»

Ее детская искренность, этот внезапный порыв доверия, чуть не сломили мою новообретенную твердость. Я крепко обнял ее на мгновение, чувствуя, как хрупка эта маленькая жизнь, как беззащитна она и Клеманс перед миром. И как Елена доверила их нам. Взгляд Мартена, спокойный и уверенный, немного успокоил меня. Это придало моему решению еще больше веса, но и облегчило уход.

«Прощайте, Шарль,» – тихо сказала Клеманс, делая реверанс. В ее глазах читалась тревога, но и какая-то новая решимость. Отдых на море был нужен ей не меньше, чем сестрам. «И... спасибо. За все. За Мартена тоже.»

Я помог им устроиться в дорожную карету, еще раз обнял сестер, помахал Лисбет. Когда карета тронулась, увозя кусочек моего прежнего мира, я стоял и смотрел ей вслед, пока она не скрылась за поворотом. Мартен сидел рядом с кучером, его фигура была последним, что я видел. Одиночество накрыло с новой силой, но теперь оно было другим – не безысходным, а... предначертанным. Путь начинался здесь и сейчас.

Обратная дорога в Париж показалась мгновенной. Карета, теперь пустая и гулкая, казалось, сама спешила доставить меня к следующему испытанию. Особняк де Сен-Клу встретил меня гробовой тишиной. Даже слуги двигались бесшумно, избегая моего взгляда. Воздух был густым от невысказанного, но пока – лишь от недавнего отъезда сестер.

Я нашел родителей в малом салоне. Мать сидела у камина, вытирая слезы – обычные слезы расставания с дочерями. Ее платок был лишь слегка влажным. Отец стоял у окна, спиной ко мне, его фигура была менее напряженной, чем прежде. Он не обернулся, когда я вошел.

«Ну что, проводил?» – его голос был усталым, но без прежней горечи.

«Да, отец. Они уехали. Все устроено. Мартен поехал с ними – охранять.»

«Мартен? Конюх? Зачем?» – мать недоуменно подняла на меня глаза.

«Телохранитель. Надежный. Большой. Сильный. Пусть защищает женщин в этом отпуске, – добавил я с тенью усмешки. – Чтобы спокойнее было.»

Мать кивнула, снова поднося платок к глазам: «Ах, бедные мои девочки... как они там без нас...»

Я сделал глубокий вдох. Наступил момент. «Матушка, отец... Есть еще кое-что.» Голос мой прозвучал громче, чем я хотел, нарушив тишину салона. Оба родителя уставились на меня. «Я... я иду на службу. В армию. Уезжаю вскоре.»

Тишина. Абсолютная. Мать перестала плакать. Платок выпал у нее из рук. Отец медленно, очень медленно повернулся. Его лицо было маской непонимания.

«Что... что ты сказал?» – прошептала мать.

«На службу, матушка. В армию. Я принял решение.»

И тогда началось. Как будто плотину прорвало. Мать вскрикнула, коротко и пронзительно, словно от боли. «О БОЖЕ! ШАРЛЬ! ЧТО?!» Она вскочила, подбежала ко мне, схватив за рукав так, что ткань натянулась. «На службу?! Это же безумие! Ты – маркиз де Сен-Клу! Твое место здесь, в свете, рядом с нами! Ты с ума сошел?! Откажись! Скажи, что это глупая шутка! Подумай о своем будущем! О сестрах! Кто будет их защищать, устраивать?!» Ее голос срывался на визг, слезы хлынули потоком. Запах пудры смешался с резким запахом истерики.

Ее цепкие пальцы, ее вопли, ее паника – все это обрушилось на меня. Я аккуратно, но твердо освободил рукав. «Мое будущее, матушка, я строю сам. Сестры – уже почти взрослые, у них будет своя жизнь. А я... мне нужно стать кем-то. Не только по имени.»

Отец сделал шаг вперед. Его лицо побелело, но не от горя – от гнева. Каменная маска треснула, обнажив ярость. «Кем? Солдатом? Пушечным мясом? Чтобы тебя убили в какой-нибудь глуши за гроши?» Он сжал кулаки. «Ты разрушаешь ВСЕ наши планы, Шарль! ВСЕ!»

«Какие планы, отец?» – спросил я тихо, но отчетливо, глядя ему прямо в глаза. Внезапное спокойствие внутри меня было пугающим. «Планы на меня и... графиню де Вольтер?»

Мать ахнула, как будто ее ударили под дых. «Ох!» – вырвалось у нее, и она пошатнулась, хватаясь за сердце. Я едва успел подхватить ее, усаживая обратно в кресло. Она закатила глаза, дыхание стало прерывистым, хрипящим. «Соли! Воды!» – бросился я к двери, но слуги уже бежали, предупрежденные криками.

Отец не шелохнулся. Его взгляд впился в меня, изучая, словно впервые видя. Гнев сменился ледяным шоком. «Ты знаешь?» – наконец произнес он, и в его голосе не было ни отрицания, ни смущения. Только холодная констатация факта.

«Я догадался. Когда понял, что вы с матушкой были так... заинтересованы в ее приезде. И так заинтересованы в этих балах, постоянные ваши напутствования, что графиню надо навестить и развлечь…» Я выпрямился во весь рост. «Вы надеялись, что пока Клеманс отдыхает с сестрами, я... заполню ее одиночество? Что богатая вдова, да еще и с такими связями... это блестящая партия?»

Отец молчал. Его молчание было красноречивее любых слов. Мать тихо стонала в кресле, судорожно вдыхая нюхательные соли, которые ей поднесла горничная.

«Отец, я люблю ее,» – сказал я, и в этих словах не было юношеского пыла первой главы. Была простая, горькая правда. «Люблю так сильно, что это больно. Но Елене... ей не нужен мальчик. Ей нужен мужчина. Настоящий. Тот, кто может быть ее опорой, ее защитой, ее... равным. Не по титулу. По сути.» Я сделал паузу, собираясь с духом. «Я собираюсь им стать. Служба – мой путь. Мой способ доказать ей... и себе. Что я стою больше, чем просто наследник титула и состояния.»

Тишина в салоне снова стала абсолютной. Даже мать перестала стонать, уставившись на меня мокрыми от слез, расширенными от ужаса глазами. Отец не отводил взгляда. Казалось, минуты тянулись в вечность. Я видел, как в его глазах боролись гнев, разочарование, привычка контролировать... и вдруг – понимание. Глубокое, почти шокирующее. Он увидел не своего избалованного сына, бунтующего подростка, а мужчину, вставшего на свой путь, пусть безумный и опасный, но его собственный.

Он медленно подошел ко мне. Его шаги гулко отдавались в тишине. Он остановился вплотную. Не сказав ни слова, он протянул руку. Не для пощечины. Для рукопожатия.

«Упрямец,» – прохрипел он, но в его голосе не было прежней ярости. Было... уважение? Признание? «Гордость Сен-Клу. Или проклятие.» Он крепко сжал мою руку. Его ладонь была твердой, мозолистой от шпаги и верховой езды. «Держись. И не опозорь имя.»

Затем он отпустил мою руку и повернулся к матери, которая смотрела на эту сцену с немым ужасом. «Достань нюхательные соли для себя, Изабо. И прикажи служанкам собрать сыну дорожный сундук. На службу он едет.»

«Но... но... Луи!» – залепетала мать, вскакивая, но тут же пошатнувшись и снова схватившись за кресло. «Ты не можешь позволить! Он же погибнет! Мы должны...»

«Мы должны написать графу де Марсильяку!» – перебил ее отец, уже снова властный. «Он мой старый друг, командует полком в...»

«Нет, отец,» – мягко, но не допуская возражений, прервал я его. Я почувствовал вкус собственной самостоятельности, и он был горьковато-сладким. «Без писем. Без протекций. Я поступлю рядовым. Сам. Своими силами. Так... честнее.»

Отец замер. На его лице мелькнуло что-то вроде... гордости? Или это был просто свет от камина? Он резко кивнул. «Как знаешь. Твой выбор. Твоя ответственность.» Он снова повернулся к окну, его спина снова стала непроницаемой стеной. Разговор был окончен.

«Шарль! Шарль, сынок!» – запричитала мать, пытаясь снова ухватиться за меня, но силы ее были на исходе после истерики. «Подумай! Хотя бы неделю!»

Я мягко отстранился, поцеловав ее в мокрую от слез щеку. «Прости, матушка. Я уже решил. Мне нужно собираться.»

Я вышел из салона под ее сдавленные, бессильные рыдания и глухое молчание отца. Звук моих шагов по паркету казался громким, окончательным. Я шел в свою комнату не как осужденный, а как человек, взявший свою судьбу в собственные руки. Пусть путь будет тернист, но это мой путь. Ради нее. Ради себя. Ради этой клятвы, выжженной болью отказа в моей душе.

Слуги уже суетились в моей комнате. Большой дорожный сундук стоял открытым. Я смотрел на привычную роскошь – шелка, бархат, тонкое белье – и понимал, что почти все это останется здесь. Мне нужна была простая, грубая одежда. Практичность. Я сам стал складывать самое необходимое: крепкие сапоги, шерстяные носки, теплый плащ, бритвенный набор, несколько книг. Каждый предмет, опускаемый в сундук, был шагом прочь от маркиза де Сен-Клу. Шагом к тому, кем я должен стать.

Рыдания матери внизу постепенно стихли, сменившись гнетущей, тяжелой тишиной. Тишиной перед боем. Я защелкнул замок сундука. Звук щелчка прозвучал как выстрел стартера. Путь начинался.

[ image2 ]

Глава 3: Прощальный бокал и рассветная дорога

Глава 3: Прощальный бокал и рассветная дорога

Тяжелая тишина после бурной истерики матери повисла в особняке как похоронный саван. Я поднялся в свою комнату, где уже стоял скромный дорожный сундук – мой новый мир, упакованный в кожу и дерево. Мысли путались: боль от отказа, твердость решения, щемящая тоска по только что уехавшим сестрам, тревога за них (хотя Мартен внушал доверие), и это гнетущее ощущение последнего раза.

Вечерний звон колокола Сен-Сюльпис напомнил об ужине. Обычно это был формальный ритуал, но сегодня… сегодня он висел в воздухе как нечто неизбежное и важное. Я переоделся в простой, но добротный камзол – не траурный, но и не праздничный. Последний раз – маркизом за семейным столом.

Стол в столовой был накрыт с привычной элегантностью, но без излишеств. Серебро блестело тускло в свете канделябров. Мать сидела прямая, как аршин, но глаза ее были красными и опухшими, лицо – застывшей маской страдания. Она не смотрела на меня. Отец, напротив, казался… собранным. Его взгляд, когда я вошел, был тяжелым, оценивающим, но без прежнего гнева. В нем читалась усталость и та самая неожиданная гордость, мелькнувшая днем.

Ужин начался в гробовой тишине. Звук ложек о фарфор казался оглушительным. Я ковырял соус, не чувствуя вкуса. Мать едва притронулась к еде.

«Жаркое удалось,» – наконец произнес отец, его голос, обычно громкий, звучал приглушенно, но нарочито обыденно. Он отпил глоток красного бургундского – крепкого, терпкого вина, традиционного для стола знати при Людовике. – «Повар постарался. В честь… проводов.»

Мать всхлипнула, прикрыв рот салфеткой.

«Да, отец, очень вкусно,» – отозвался я механически, чувствуя, как нелепо звучат эти слова.

Отец положил нож и вилку. «Шарль…» – он помолчал, собираясь с мыслями. «Ты был… хорошим сыном. Не всегда послушным, – тут уголок его губ дрогнул в подобии улыбки, – но с добрым сердцем. Помнишь, как в пять лет ты притащил в дом промокшего щенка с перебитой лапой? Весь дворец в панике, мать в обмороке, а ты стоял над ним, как рыцарь над раненым товарищем, и требовал, чтобы его лечили. Не отступил, пока ветеринар не наложил лубок.»

Воспоминание тронуло что-то глубокое внутри. Я кивнул, не в силах говорить. Мать тихо плакала, глядя в тарелку.

«Или как в десять, когда Софи упала с пони… Ты бросился к ней первым, даже не думая, подхватил, отнес к матери, сам весь в пыли и царапинах, но глаза – как у героя. Всегда защищал сестер. Всегда был опорой для слабых.» Отец отпил еще глоток вина. Его взгляд стал далеким. «Доброта – редкость в нашем мире, сын. И мужество… Мужество быть добрым – еще большая редкость. Не растеряй этого. Там… там это может быть важнее шпаги.»

Его слова, простые и лишенные привычной строгости, обожгли сильнее любых упреков. Я видел, как ему трудно дается эта откровенность. «Постараюсь, отец,» – прошептал я.

Ужин тянулся еще какое-то время. Отец вспоминал другие эпизоды – мои первые уроки верховой езды, проказы с друзьями детства, как я вызубрил всю генеалогию дома Сен-Клу, чтобы поразить его в день рождения. Каждое воспоминание было кирпичиком в мосту, который он пытался построить между нами сейчас, в этот прощальный вечер. Мать молчала, лишь изредка всхлипывая. Я отвечал односложно, чувствуя, как ком подступает к горлу.

Наконец, трапеза закончилась. Мать, не выдержав, быстро поднялась. «Простите… Я… не могу…» – и выбежала из столовой, прикрывая лицо платком.

Отец вздохнул. «Пойдем в кабинет, Шарль. Выпьем… по-мужски.»

Кабинет отца – царство дуба, кожи и пороха. Запах табака, воска и старых книг. Он подошел к массивному резному шкафу, достал темную бутылку без этикетки и два широких бокала. Налил по солидной порции крепкого яблочного кальвадоса – норманнской "огненной воды", любимого дижестива многих военных и аристократов того времени. Аромат спелых яблок и дуба ударил в нос.

«За тебя, сын,» – отец поднял бокал. Его глаза в свете камина горели. «За твою отвагу. Глупую, безрассудную, но настоящую. За то, что не спрятался за титулом.» Он отхлебнул. Я последовал его примеру. Огонь разлился по груди, согревая и обжигая одновременно.

Мы сидели молча. Треск поленьев в камине был единственным звуком.

«Ты знаешь, Шарль…» – отец заговорил снова, его голос стал глубже, хриплее от кальвадоса и эмоций. «Когда ты родился… такой крохотный. Поместился бы у меня на ладони. Я боялся даже дышать рядом. Думал, как же я, грубый солдафон (да, я служил, пока твой дед был жив), смогу вырастить такого хрупкого наследника?» Он усмехнулся, глядя на пламя. «А ты… ты вырос. Не просто вырос. Ты стал… человеком. С сердцем. С принципами. Пусть идиотскими, с моей точки зрения, – он махнул рукой, – но твоими. И за это… за это я горжусь тобой. Больше, чем за любые титулы или богатства. Ты – кровь моя. Плоть от плоти. И имя Сен-Клу… – он гулко стукнул кулаком по дубовому подлокотнику, – оно теперь в надежных руках. Даже если эти руки возьмут мушкет вместо шпаги придворного.»

Он допил свой кальвадос и налил еще. Щеки его порозовели, глаза заблестели влагой. «Только… будь жив, черт возьми! Понял? Вернись. Целым. А там… посмотрим. Может, твоя графиня…» Он не договорил, махнул рукой снова, но в этом жесте была не злость, а смутная надежда и принятие.

Мы просидели еще час. Отец говорил о службе, о том, как не дать себя обмануть, о важности верности товарищам (хоть и предупредил о предательстве), о том, чтобы беречь здоровье. Говорил сбивчиво, временами повторяясь, захмелев и от вина, и от кальвадоса, и от нахлынувших чувств. Он вспоминал свое краткое время в полку, рассказывал анекдоты, которые теперь казались грустными. А потом снова возвращался к моему детству, к тому, как я впервые сел на пони, как читал стихи матери на ее именины…

Вид этого могучего, всегда контролирующего себя человека, растроганного и немного беспомощного, был сильнее любых слов прощания. Я слушал, впитывал, понимая, что это его напутствие – самое ценное, что он может мне дать.

Наконец, голова отца склонилась на грудь. Он заснул в кресле, с пустым бокалом в руке. Я осторожно забрал бокал, накинул на его плечи плед. Посмотрел на его лицо, внезапно ставшее старым и уязвимым во сне. «Спасибо, отец,» – прошептал я. «За все.»

Поднявшись в свою комнату, я не стал раздеваться. Саквояж стоял у двери, темный и немного жалкий символ моего будущего. Я погасил свечи и лег на спину на широкую, знакомую до боли кровать. Последние часы под родной крышей.

Мысли, как назойливые пчелы, жужжали в голове, но теперь их тон изменился. Боль отчаяния сменилась твердым намерением. Я видел ее – Елену. Видел не как недосягаемую богиню, а как… будущую жену. Свою жену. Я должен стать мужчиной, достойным ее. Не просто маркизом, но заступником. Каменной стеной, о которую разобьются все невзгоды. Чтобы ни одна слезинка больше не омрачила ее прекрасных глаз. Чтобы ее улыбка была легкой и счастливой. Ее улыбка.

Я рисовал картины будущего: возвращение героем (пусть в моем воображении оно было пока лишено конкретики); ее удивленный, а потом сияющий от счастья взгляд; мое предложение на коленях; пышную свадьбу в фамильной капелле Сен-Клу; ее смех, наполняющий дом; детский топот по коридорам – мальчик, похожий на отца, две озорные девчонки, как мои сестры, и еще один малыш… Четверо. Да, четверо детей. Шумных, счастливых. Наших детей.

С этой сладкой, утопической картинкой на губах застыла улыбка. Я не заметил, как задремал.

Пробудила меня не звонок, а странная тишина. Предрассветная. Тот час, когда ночь уже не властна, но день еще не вступил в права. В окне – пепельно-серый свет. Пора.

Я встал без звука. Одежда была на мне. Я накинул теплый плащ, подхватил саквояж. Он оказался тяжелее, чем я думал. Не только вещами. Грузом решения.

Я приоткрыл дверь. Дом спал мертвым сном. Даже скрип половиц под моими сапогами казался предательски громким. Я спустился по широкой лестнице, касаясь пальцами знакомых резных перил в последний раз. В прихожей пахло воском и холодом. Я отодвинул тяжелый засов на боковой двери, ведущей в сад, а оттуда – к конюшням.

Я вышел в сад. Воздух был холодным и чистым, пахнул влажной землей и обещанием утра. Я быстро пересек спящий парк, направляясь к дальним конюшням, где стояли не парадные кони, а рабочие лошади и кони управителей. Я выбрал вороного мерина по кличке Гром – некрасивого, но сильного и спокойного, с умными глазами. Он не вызвал бы лишних вопросов. Оседлал его быстро, по-походному. Саквояж приторочил к седлу.

Один последний взгляд на спящий особняк, очертания которого постепенно проступали в сером свете. На окно родителей. На окно, за которым плакала мать. На окна сестер, пустые теперь.

«Я вернусь,» – прошептал я в тишину. «Мужчиной.»

Я вскочил в седло. Гром фыркнул, привыкая к непривычно легкому всаднику. Я тронул поводья, направив его к калитке в дальнем углу парка, ведущей на проселочную дорогу. Калитка скрипнула, открываясь в серый, неясный мир.

Я выехал. Не оглядываясь. Спина прямая, взгляд устремлен вперед, на дорогу, теряющуюся в предрассветном тумане. Навстречу службе. Навстречу испытаниям. Навстречу себе – тому, кем я поклялся стать.

Впереди был Нант. Впереди была Армия. Впереди было будущее, где Елена будет моей женой, а я – ее каменной стеной. Вера в это горела во мне ярче восходящего солнца, которое только начинало золотить краешек неба на востоке. Путь начался. По-настоящему.

[ image3 ]