Текст книги ""Фантастика 2026-133". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Helena Reuelly

«Тише… Тише, Елена…» – произнес он сквозь зубы, делая невероятное усилие, чтобы голос звучал мягко. Он наклонился и… нежно взял ее на руки. Она была легкой, как перо, эта жертва его алчности. Жизель сделала невольный шаг вперед протянув руку, словно желая отнять хозяйку у этого человека. Елена мгновенно приникла к его груди, издавая довольное мурлыканье, гладя его щеку холодными пальцами. «Это Лео…Это Лео…»– мысленно твердила она, вживаясь в роль безумно влюбленной. Его запах – вина, пота, одеколона – вызывал тошноту, но она прижималась сильнее.

Он понес ее в ее комнату. Он уложил ее на огромную кровать. Она тут же ухватилась за его руку.

«Останься… Мой Филипп… Останься со мной…» – прошептала она, глядя на него влюбленными, влажными глазами. Взгляд ее был настолько искренним в своей мнимой преданности, что Филипп содрогнулся.

Он резко выдернул руку. «Я… я сейчас переоденусь. И приду. Обязательно приду.» Голос его был хриплым, фальшивым. Он метнулся к двери, как загнанный зверь. «А тебе… тебе надо выпить лекарство. Чтобы успокоиться. Сон крепкий.» Он кивнул врачу, который уже приготовил стакан с мутной микстурой.

Елена посмотрела на стакан, потом на Филиппа. Взгляд ее был полным доверия. «Для тебя… все для тебя, мой любимый…» Она взяла стакан, поднесла к губам и сделала вид, что пьет большими глотками. Горло работало, но жидкость лишь смочила губы. Она сглотнула воздух.

Филипп пятился к двери. «Вернусь… Обещаю…» – пробормотал он. Но по его лицу, по тому, как он жадно ловил воздух, как избегал ее взгляда, было ясно: он больше сюда не придет. Никогда. Эту комнату, эту женщину, этот спектакль безумия он готов был оставить навсегда.

Дверь захлопнулась за врачом и Филиппом. Елена замерла, прислушиваясь к их торопливым шагам, затихающим в коридоре. Только тогда она резко поднялась, подбежала к ночному столику и, схватив флакон для плевательницы, выплюнула туда обманчивый глоток микстуры. Горький привкус остался на языке. Она протерла рот краем простыни. «Контроль. Я выбрала не глотать. Я обманула их». Это маленькое действие, этот сознательный обман врага и сохранение себя от дурмана, принесло неожиданную волну чистой, леденящей силы. Она не была беспомощной игрушкой. Она переиграла их в их же игре.

Тишина в спальне была гнетущей. Жизель молча стояла возле кровати. Елена почувствовала дрожь в коленях – отзвук адреналина и страха. Она сделала шаг к Жизель и оперлась о ее плечо. Не для поддержки, а чтобы передать долю своей решимости. «Держись. Мы почти у цели». Служанка кивнула, ее глаза тоже горели в полумраке.

Елена подошла к окну, распахнула его. Ночной воздух ударил в лицо, холодный и чистый. Она вдохнула полной грудью, ощущая, как холод проникает в легкие, вытесняя остатки тошноты от запаха Филиппа. «Это мой воздух. Моя ночь». Где-то там, за черными силуэтами деревьев парка, по дорогам мчался к ней Бернар.

«Завтра… Завтра он будет здесь».

Страх от подслушанного разговора сменился лихорадочной решимостью. Ледяная крепость не рухнула. Она превратилась в остро отточенный клинок. «Бежать. Не прятаться – бежать. Вперед». План побега, который теперь нужно было обдумать до мелочей, стал не просто необходимостью, а актом восстановления власти над своей судьбой. Им нужно было срочно бежать. До свадьбы. До монастыря. До новой ловушки.

Она стояла у окна и смотрела в ночь. На востоке едва заметно серела полоска зари. До завтра оставались часы. Часы осады. Но теперь она знала – стены вражеской крепости треснули. И трещину эту звали страхом. Страхом перед ее мнимым безумием. Этим и воспользуется. «А я... я буду жить. Несмотря ни на что». Мысль прозвучала тихо, но с железной твердостью. Это было не исцеление, но первый камень в его фундаменте – непоколебимое решение выжить и быть свободной.

Глава 25

Глава 25. Затишье перед Штормом

Утро пришло с неожиданной милостью – глубоким, почти забытым сном. Елена проснулась не от кошмаров, а от первого луча солнца, пробившегося сквозь щель в ставнях. Тело, привыкшее к зажатой пружине страха, на мгновение растерялось, не веря тишине и покою. «Спала... Без ужаса», – пронеслось в голове, и это осознание принесло волну теплой слабости, почти благодарности. Ледяная крепость внутри все еще стояла нерушимо, но ее стены не сжимали сердце ледяными тисками, а лишь хранили холодную решимость. Она отдохнула. Это было маленькой, но важной победой над ночными тенями прошлого.

Столовая встретила ее пустотой и тишиной. Ни Филиппа с его хищными взглядами и фальшивой заботой, ни Анжелики с ее вечным недовольством и расчетливой холодностью. Елена села одна во главе огромного стола. Одиночество, которое еще вчера могло бы гнетущим грузом лечь на плечи, сегодня ощущалось как дар, как глоток чистого воздуха. Завтрак показался ей восхитительным. Она ощущала вкус каждого кусочка – маслянистый круассан, сладость варенья, горечь кофе. Это было не просто насыщение, а осознанное наслаждение моментом, возвращение права своего тела на простые радости, отнятое страхом и насилием. Это был завтрак свободы, пусть и временной.

Жизель, подававшая кофе, наклонилась чуть ближе, ее глаза блестели смесью облегчения и торжества.

«Граф и госпожа де Вольтер уехали по делам, Ваше Сиятельство», – прошептала она, едва сдерживая улыбку. – «Вернутся не раньше позднего вечера. Видимо, вчерашний… эпизод… возымел действие». – Она чуть помедлила, добавив с деланной серьезностью: – «Мне велено за вами присматривать. Чтобы вы ничего… не натворили».

Елена замерла с чашкой у губ. Потом из ее горла вырвался тихий, чистый смех. Звонкий и настоящий. Он эхом прокатился по пустой столовой, смывая остатки ночного напряжения.

«О, Жизель!» – воскликнула она, все еще смеясь. – «Какая же ты прелесть! «Не натворила»… Да я сейчас готова творить только чудеса спокойствия! Прикажи подать чай в Зимний сад. И позови Мари. Пусть день будет легким».

Жизель не смогла сдержаться – ее лицо расплылось в широкой, сияющей улыбке. Она быстро кивнула и скрылась, чтобы выполнить поручение, ее смех еще долетал из каменного коридора, продуваемого сквозняками.

День действительно выдался легким, почти праздничным, несмотря на метель, кружившую за высокими окнами. Они пили чай в просторной оранжерее – Елена, Жизель и Мари. Теплый, влажный воздух был напоен ароматом цитрусовых и земли. За стеклянными сводами бушевала вьюга, засыпая парк пушистым снегом, а здесь, под сенью пальм и древовидных папоротников, журчали маленькие фонтаны, рассыпая бриллиантовую пыль. Здесь, в тепле и зелени, подальше от комнаты кошмара и коридоров угрозы, Елена позволила плечам опуститься. Она слушала тихий смешок Мари, наблюдала за спокойными движениями Жизель. Никаких вздрагиваний при шорохе за дверью, никаких поисков угрозы во взглядах. Разговоры вертелись вокруг простых вещей. Мари, видя непринужденность госпожи, постепенно расслабилась, ее щеки порозовели от приятного тепла. Обед они снова съели вместе, в том же тропическом оазисе, под негромкое щебетание канареек в золоченых клетках и мерный плеск воды. Этот час тихого общения, лишенного подвоха, был бальзамом для ее израненной души. Она не забыла, но здесь, сейчас, она могла просто быть – не жертвой, не актрисой, а собой. Это был день передышки, день накопления сил перед неизбежной бурей, которая бушевала не только за стенами усадьбы.

После обеда, когда Мари отправилась помогать на кухню, а Жизель занялась мелкими делами, Елена почувствовала потребность в тишине и сосредоточении. Она направилась в библиотеку. Прохладный, пропитанный запахом старой бумаги и кожи воздух встретил ее как старый друг. Полки, уходящие под потолок, хранили мудрость веков и, возможно, ключи к ее собственному будущему. Она бродила между рядами, пальцы скользили по корешкам, пока не наткнулись на томик Монтеня. «Опыты». Ирония судьбы. Книга Монтеня в руках была не только бегством, но и попыткой вернуть контроль над своими мыслями, отогнать навязчивые образы силой разума. Она устроилась в глубоком кожаном кресле у высокого окна, откуда была видна подъездная аллея, и погрузилась в чтение, стараясь отогнать назойливые мысли о Бернаре, о времени, о страхе, притаившемся за стенами этого кажущегося покоя.

Тишину нарушил лишь осторожный стук в дверь спустя час. Елена не подняла глаз от книги.

«Войдите», – сказала она тихо, но так, что голос прозвучал отчетливо сквозь тяжелую древесину.

Дверь скрипнула. На пороге стоял Бернар. Его обычно невозмутимое лицо выражало крайнюю степень озабоченности и вопросительности. Жизель, видимо, успела нашептать ему достаточно.

Елена медленно подняла голову. Встретила его взгляд своими темными, как бездонные колодцы, глазами. В них не было ни страха, ни просьбы. Только лед, сталь и безоговорочное требование.

«Месье Бернар», – произнесла она, указывая на стул напротив и на развернутый перед ней пергамент. – «Садитесь. У нас очень мало времени. И вам предстоит узнать кое-что... шокирующее. А затем – помочь мне сокрушить одного очень высокомерного вора».

Холод в ее голосе был сильнее любого крика. Бернар, не говоря ни слова, шагнул в библиотеку, и дверь тихо закрылась за ним, отгораживая ледяную крепость мести от остального мира. Бернар слушал, не перебивая. Елена наблюдала за его реакцией – неверие, гнев, праведное возмущение. Видеть его ярость за нее, его готовность действовать, было мощным подтверждением: она не одна, ее боль и гнев – справедливы. Это не ее стыд, а их преступление. Это знание добавляло прочности ее внутреннему стержню. Когда Елена закончила, показав ему драгоценный пергамент настоящего завещания, в его глазах вспыхнул холодный, профессиональный гнев.

«Это… чудовищно, Ваше Сиятельство», – прошептал он, осторожно беря документ. Его пальцы, привыкшие к бумагам, тщательно изучили качество пергамента, сургучную печать, знакомый изящный почерк Гаспара. «Сомнений нет. Это подлинник. И его содержание…» – Он покачал головой. – «Граф Гаспар был мудрым человеком и горячо любил вас. Он обеспечил вам полную свободу и власть». Его слова о любви Гаспара, о ее свободе и власти, пробили маленькую брешь в ледяной крепости. Не слезу, но волну тихой благодарности к человеку, который, не зная Лию, защитил Елену (и теперь ее) от рабства. Гаспар стал незримым союзником.

Затем Елена описала тот листок, который показал ей Филипп. Бернар внимательно слушал, задавая уточняющие вопросы о формулировках, шрифте, состоянии бумаги.

«Жизель», – Елена повернулась к служанке, стоявшей у двери, ловя каждое слово. Голос графини был тих, но неумолим. – «Сходи в мою комнату. Тот листок, который он мне показывал. Он должен быть на столе».

Жизель, бледная, но решительная, кивнула и бесшумно скользнула из библиотеки, как тень.

Пока Жизель искала, Бернар вернулся к разговору о фальшивке:

«По вашему описанию… Да, почерк мог быть искусно подделан. Но даже самый искусный поддельщик оставляет следы – чуть иной нажим, едва заметная дрожь линии, нехарактерный росчерк. Настоящий почерк графа Гаспара я знал много лет. Если я увижу ту бумагу, смогу сказать точнее. Но уже сейчас ясно: это подлог. Грубый и наглый. Он рассчитывал на вашу неосведомленность и шок от смерти мужа».

Жизель вернулась быстро, держа в дрожащих пальцах злополучный листок. Бернар взял его, сравнил с подлинником. Его глаза сузились. Он поднес бумагу к свету от окна, вгляделся в строки.

«Вот», – он ткнул пальцем в несколько букв. – «Видите? Здесь нажим слабее, контур чуть смазан. А здесь, в росчерке "р" – неестественная резкость. И бумага… дешевле. Не та, что использовал граф для важных документов. Да, это подделка. Очень хорошая, но подделка. Скорее всего, работа профессионального писца, знакомого с почерком графа».

Елена кивнула, чувствуя, как ледяная уверенность внутри крепнет. Теперь у нее были не только ее слова, но и экспертная оценка верного управляющего.

«Что делать?» – спросила она прямо.

Бернар сложил оба документа с величайшей осторожностью. Настоящий он вернул Елене.

«Первое: этот», – он кивнул на подлинник, – «должен оставаться у вас. Спрячьте его там, где никто, кроме вас, не найдет. Второе: я немедленно отправлюсь к месье Лебрену. Он был нотариусом графа Гаспара, он заверял все его важные бумаги. У него должен быть второй экземпляр завещания или, как минимум, реестр с записью о его содержании и удостоверении. Если Филипп не добрался и до него…» – Бернар не договорил, но выражение его лица говорило о многом. – «Я выясню все.»

Он встал.

«Ваше Сиятельство», – его голос стал суровым, почти отцовским. – «Пока я не вернусь с вестями… Будьте очень осторожны. Не подавайте виду, что знаете правду. Этот человек…» – Бернар кивнул в сторону двери, подразумевая Филиппа, – «способен на все. Ваша безопасность сейчас превыше всего».

Елена медленно подняла голову. На ее губах появилась та самая тонкая, ледяная черта, не имеющая ничего общего с улыбкой. Она была страшной в своей бесстрастности.

«Не беспокойтесь, месье Бернар. Идите. И вернитесь с правдой». – Голос ее звучал мягко, но в нем была стальная уверенность, заставившая Бернара вздрогнуть.

Бернар низко поклонился, его взгляд выражал и тревогу, и восхищение ее силой духа, и решимость помочь. Он вышел так же тихо, как и пришел, проведенный к потайному ходу все той же тенью – Жизелью.

Дверь библиотеки закрылась за Жизелью, проводившей Бернара. Тишина снова воцарилась в комнате, но теперь она была иной. Не тишиной ожидания, а тишиной после свершившегося важного шага. Елена откинулась на спинку кресла и вздохнула. Глубоко, всем существом. Казалось, целая гора свалилась с ее плеч. «Сказала. Он поверил. Он действует.» Эта мысль горела чистым пламенем облегчения. Воздух в библиотеке стал легче, и она почувствовала, как вместе с выдохом уходит часть леденящего напряжения последних дней.

Она осторожно, как величайшую святыню, спрятала подлинное завещание Гаспара в потайной карман, зашитый в подкладку ее платья. Это был ее документ, ее сила. Чувство собственности, власти над своей судьбой, украденное Филиппом, начало возвращаться. Фальшивку Бернар забрал с собой – как вещественное доказательство. Никто в замке не заметил ни приезда управляющего, ни его стремительного отъезда. Жизель сработала безупречно. Маленькая победа конспирации добавила каплю уверенности.

Елена подошла к окну. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая аллею в золотистые тона. Никаких признаков возвращения кареты Филиппа и Анжелики. Спокойствие было обманчивым, но пока – реальным. И в этой реальности она могла дышать без оглядки, думать без постоянной тревоги. Бернар в пути. Он ищет правду. А у нее теперь есть не только воля к борьбе, но и оружие. Подлинное завещание. И эксперт, готовый подтвердить подлог.

Она поймала свое отражение в темнеющем оконном стекле. В глазах горел холодный, ясный огонь расчета и непоколебимой решимости. Ледяная крепость была не просто для защиты. Она трансформировалась. Теперь это был командный пункт, бастион силы, откуда она сама готовила контрнаступление. Разница была фундаментальной: раньше она выживала, теперь – действовала.

«Игра продолжается», – подумала Елена, и на губах ее дрогнул не призрак улыбки, а тень настоящей, хищной уверенности. – «Но теперь правила диктую я».

Она повернулась от окна и снова взяла в руки книгу Монтеня. Но читала уже не для успокоения, а для вдохновения, ища в мудрости веков подтверждение своей правоты и силы духа. Предстоящая ночь могла принести возвращение врагов. Но она была готова. Готова не только к бою, но и к тому, чтобы после него жить. Бернар ехал. Правда была на ее стороне. И тихое, веселое утро подарило ей силы для финального акта. А тихое, веселое утро и этот день передышки подарили ей не просто силы для финального акта, но крупицу надежды на то, что после бури может быть не только выживание, но и жизнь.

Глава 26

Глава 26. Три Дня

Утро, начавшееся с тишины и иллюзии безопасности, быстро обернулось миражом. Хотя ночь прошла спокойно, и Филипп не пытался войти в ее комнату, завтрак в столовой стал полем новой, изматывающей битвы.

Филипп и Анжелика уже сидели за столом. Атмосфера была натянутой, как тетива перед выстрелом. Они были вежливы – неестественно, до дрожи вежливы. Анжелика кивнула, Филипп буркнул что-то невнятное в ответ на ее утреннее приветствие. Его лицо было замкнутым, с утренней одутловатостью и глубокой складкой недовольства между бровей. Он избегал ее взгляда.

Елена, вживаясь в роль, ответила им сияющей, чуть навязчивой улыбкой. Она строила глазки Филиппу через стол, ловила его взгляд своими «влюбленными» бездонными омутами. Каждый раз он резко отворачивался, его кислая мина становилась еще кислее. Он ковырял вилкой еду, явно не испытывая аппетита. Его раздражение было осязаемым.

«Елена, дитя», – произнесла Анжелика, откладывая нож. Ее голос звучал гладко, как полированный мрамор, но под ним чувствовалась стальная воля. «Мы определились с датой. Свадьба состоится в конце недели. Через три дня. Пора готовиться».

Три дня. Слова ударили Елену, как обухом по голове. Ледяная крепость внутри дрогнула, и в образовавшуюся трещину хлынул леденящий, животный страх. «Три дня! А Бернар? Где Бернар? Если он не успеет… Монастырь… Клеманс…» Картины будущего, мрачного и беспросветного, мелькнули перед ее мысленным взором. Волна паники поднялась, грозя захлестнуть. Но вместо того, чтобы дать ей волю, Елена инстинктивно сжала ее внутри. «Нет. Не сейчас. Дыши. Четыре вдоха. Четыре выдоха.» Кровь отхлынула от лица, пальцы под столом вцепились в колени так, что побелели костяшки. Этот краткий, почти автоматический ритуал дыхания, отработанный до боли, сработал. Волна отступила, оставив ледяную ясность. Страх не исчез, но он больше не парализовал.

Но внешне… Внешне она защебетала, как перепуганная, но восторженная птичка. Захлопала в ладоши.

«О! Так скоро!» – ее голос звенел неестественно высоко. – «Как чудесно! Я так счастлива!» – Она устремила на Филиппа сияющий взгляд. – «Мой Филипп! Мы будем мужем и женой! Ах, платье! Мне нужно самое прекрасное платье!»

Филипп взглянул на нее с нескрываемым раздражением.

«Платье?» – фыркнул он. – «Зачем тебе платье? Обвенчаемся тихо, без лишней помпы. Все равно потом…» – он запнулся, спохватившись. – «Потом будешь отдыхать».

Шанс! Мысль пронеслась в голове Елены молнией. Отсрочка!

Она надула губы, изобразив детскую обиду. Ее нижняя губа даже задрожала.

«Но Филипп!» – заныла она жалобно. – «Я хочу быть красивой для тебя! Самой красивой невестой! Как же я пойду к алтарю в чем попало? Ты же меня любишь?» – Она посмотрела на него умоляюще, с дрожащим подбородком. «Сыграй, сыграй до конца».

Анжелика вздохнула, раздраженно постучав ногтем по столу.

«Прекратите!» – ее голос разрезал воздух. – «Платье будет. Какое захочешь, Елена. Выбирай ткань, фасон. Швеи приедут сегодня». – Она бросила сыну укоризненный взгляд. – «Пусть невеста порадует себя и нас».

Филипп махнул рукой, как отмахиваются от назойливой мухи.

«Делайте что хотите», – буркнул он, отодвигая стул. Его лицо выражало предельную степень досады. – «Меня до вечера не будет. Дела».

Елена инстинктивно вскочила, порывистость ее движения была частью роли влюбленной дурочки, но также в ней был и порыв настоящего отчаяния.

«Филипп, я с тобой!» – начала она, делая шаг к нему.

Он резко обернулся, его взгляд был жестким, как кремень.

«Сядь». – Одно слово. Холодное, приказное. Тон, которым говорят с непослушной собакой.

Елена замерла. Потом ее лицо исказилось гримасой обиды. Глаза мгновенно наполнились слезами – большими, искренними на вид каплями, которые покатились по щекам. Она всхлипнула.

«Ты… ты меня не любишь…» – прошептала она сдавленно, опускаясь на стул и закрывая лицо руками. Ее плечи затряслись. «Плачь, плачь громче, дура несчастная!»

Филипп замер на мгновение, глядя на эту сцену. На его лице боролись брезгливость, раздражение и что-то похожее на панику. Он явно не знал, как реагировать на эти слезы безумия.

«Люблю, люблю…» – пробормотал он сдавленно, неловко, и почти побежал к двери, как будто спасаясь от чумы. – «Вечером… буду…»

После его бегства в столовой воцарилась тяжелая тишина. Анжелика смотрела на Елену с плохо скрываемым отвращением.

«Успокойся, дитя. Соберись. Швеи скоро будут». – Она встала. – «Я тоже занята. Поплачь, если надо, но недолго, а то глаза опухнут».

Елена, всхлипывая в ладони, лишь кивнула. Она слышала, как дверь за свекровью закрылась. Только тогда она позволила себе опустить руки. Слезы мгновенно высохли. На лице не было ни обиды, ни печали – только холодная усталость и всепоглощающий страх. Три дня. Всего три дня.

Она не стала доедать. Поднялась и, сохраняя вид убитой горем невесты, пошла в свою комнату. Там она заперлась, упала лицом в подушки и сделала вид, что заходится в рыданиях. На самом деле она лежала неподвижно, слушая стук собственного сердца, слишком быстрый, слишком громкий. Каждая минута тянулась как час. Где Бернар?

Перед обедом приехали швеи – две смущенные женщины с большими тюками тканей и журналами мод. Елена приняла их с видом капризной, но воодушевленной невесты. Ее «горе» улетучилось, сменившись лихорадочным энтузиазмом. Она выбрала самый сложный, многослойный фасон – с кружевами, вышивкой, шлейфом. И ткани – самые дорогие, самые капризные в работе: тяжелый шелк, тончайший брюссельский гипюр, серебряную парчу. Касание роскошных тканей – шелка, гипюра – не вызвало привычного спазма отвращения, связанного с прикосновениями. Вместо этого она сосредоточилась на их текстуре, весе, тактике – это было оружие проволочки, а не напоминание о насилии. Она видела, как переглянулись швеи, как побледнела Анжелика...

«Мадам», – одна из швей робко попыталась возразить, бледнея, – «три дня… Это… Это невозможно! Такая работа требует недели!»

Елена округлила глаза, изобразив шок и разочарование.

«Неужели?» – ее голос задрожал. – «Но я так мечтала об этом платье! Оно должно быть совершенным! Без него…» – она опустила голову, затем подняла влажный, полный мольбы взгляд, – «без платья моей мечты я не могу идти под венец. Ни за что! Если не успеете… значит, свадьбу придется перенести. До тех пор, пока оно не будет готово». – Произнося эти слова со сладкой непреклонностью, она почувствовала крошечный прилив силы. Она манипулировала ими, используя их же ожидания против них. Это был акт восстановления власти в ситуации, где ее пытались лишить воли.

«Мы… мы постараемся, мадам», – пробормотала старшая швея, уже мысленно считая сверхурочные часы и прикидывая, кого еще можно позвать на помощь.

«О, спасибо! Я знала, что вы волшебницы!» – Елена засияла. Но внутри не было ни радости, ни надежды. Только страх, что и этот ход не сработает. Что они все равно успеют. Что Бернар опоздает.

Обед она попросила подать в комнату, сославшись на расстройство от утренней сцены с Филиппом. Она не могла вынести вида Анжелики, ее оценивающего, холодного взгляда. Еда стояла нетронутой. Она ходила по комнате, как пантера в клетке, прислушиваясь к каждому звуку со двора. Бернар, где ты?

Вечерний ужин был испытанием на прочность. Филипп вернулся поздно, от него разило конюшней, потом и, главное, перегаром. Он наливал себе вино стакан за стаканом, мрачнея с каждой минутой. Анжелика не пришла, сославшись на усталость. Они были одни за огромным столом.

Филипп начал говорить. Грубо. Пошло. Намекая на будущую брачную ночь с циничной откровенностью, которая еще месяц назад заставила бы ее содрогнуться. Он искал в ней страх, отвращение – признаки той гордой женщины, которую он хотел сломить.

Его слова бились о ее сознание, как грязные камни. Внутри поднималась знакомая волна тошноты и унижения. «Отделись. Это не про тебя. Это спектакль. Он – объект, мишень». Она сознательно включила режим холодного наблюдателя. Ее «безумный» взгляд был щитом, за которым прятался расчетливый разум, фиксирующий каждую его попытку спровоцировать, и ее собственную, железную способность не дать ему этого.

Но Елена смотрела на него не моргая. Ее взгляд был полон того самого навязчивого, безумного обожания. Она ловила каждое его грубое слово, кивала, улыбалась сладко и глупо, словно слушая любовные сонеты. Она даже наклонилась ближе, подпирая подбородок рукой, смотря ему прямо в рот с видом завороженной ученицы.

Его провокации разбивались о каменную стену ее притворного идиотизма. Ему стало скучно. Отвратительно скучно. Он хотел борьбы, а получил… эту. И когда он встал, отшвырнув салфетку, она почувствовала не только отвращение, но и горькое удовлетворение: он проиграл этот раунд. Она контролировала динамику. Ее нервы были натянуты до предела, но контроль она не потеряла.

«Устал», – буркнул он, вставая. Пошатнулся. – «Пойду спать».

Елена тут же вскочила.

«Я тебя провожу, мой любимый!» – воскликнула она с энтузиазмом. – «Соскучилась по тебе! По твоим крепким рукам… Помочь раздеться?» – Она сделала шаг к нему, руки уже потянулись, чтобы схватить его за рукав.

Филипп отпрянул, как от огня. Его лицо исказилось гримасой настоящей паники и отвращения. Он скуксился, как лимон, выжатый досуха.

«Не-не-не стоит!» – затараторил он, пятясь к двери. – «У меня… живот болит! С утра! Совсем расстроился!» – Он судорожно сглотнул, хватаясь за живот в немой игре. – «Нужно лечь! Одному! Покой!» – И, не дожидаясь ответа, он чуть ли не бегом выскочил из столовой, его шаги затихли в сторону его спальни, а не ее.

Елена осталась одна в огромной, внезапно опустевшей столовой. Тикали часы. Пахло холодной дичью и остывшим вином. Тень триумфа была горькой. Она выиграла этот раунд. Он бежал от нее. Но цена… Цена была ее истощенными нервами, леденящим страхом за будущее и абсолютной, высасывающей силы усталостью.

Она медленно поднялась в свою комнату. Каждая ступенька давалась с усилием. Жизель помогла ей снять платье, и Елена почувствовала, как дрожат ее собственные руки. Она не могла говорить. Но когда Жизель коснулась ее плеча с немым вопросом, Елена не вздрогнула. Прикосновение верной служанки не было угрозой. Она позволила этому прикосновению быть, ощутив крошечный якорь безопасности в море усталости. Она покачала головой... Упав на кровать, она уткнулась лицом в прохладную подушку. «Прохлада. Тихо. Безопасно пока». Она сознательно искала ощущения, которые могли бы заземлить ее, вытащить из петли страха и истощения.

Ледяная крепость стояла. Но ее стены сегодня выдержали слишком много. Они звенели от напряжения, покрылись тончайшей паутиной трещин. Страх – страх не успеть, страх перед свадьбой через три дня, страх за Бернара – сжимал сердце ледяным кулаком. «Но ты выстояла. Весь день. Снова». Эта мысль, как слабый луч сквозь трещины, принесла не облегчение, но подтверждение своей силы выдержки.

«Поскорее бы…» – единственная мысль крутилась в опустошенной голове, сливаясь с темнотой за закрытыми веками. – «Поскорее бы вернулся Бернар...»

Жизель, не спрашивая, накрыла ее легким пледом. Простое действие заботы. Елена не отстранилась. Она втянула воздух, пытаясь дышать глубже, медленнее. «Выжила еще один день. Завтра – снова в бой». Три дня. Тикали последние часы.