Текст книги ""Фантастика 2026-133". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Helena Reuelly

Глава 19: Шрамы и тени

Конь подо мной мерно покачивался, сливаясь с ритмом дороги. Мы выдвинулись на рассвете, оставив за спиной городок у переправы – клубок запахов, случайных улыбок и ледяного щелчка в душе. Физически мы двигались вперед, уносимые копытами по пыльной трассе. Эмоционально же... казалось, часть меня осталась там, в душной комнатке с решетчатыми ставнями, наблюдая, как жирная рука купца ложится на колено девушки с лицом моей мечты.

Внешне – спокоен. Рука уверенно держит поводья, спина прямая, как и подобает солдату. Внутри – хрупкость перегоревшего стекла. Каждый стук копыт по твердой земле отдавался глухой болью под ребрами. Не острой, не рвущей, как прежде, а тяжелой, ноющей. Как шрам, который только начал стягиваться, и любое неловкое движение напоминает о его существовании.

Всплывали образы. Непрошеные, навязчивые. Золотистые волосы Адель в утреннем свете, ее взгляд – сперва растерянный, потом полный жгучего стыда. И поверх него – вечное, невозмутимо-спокойное лицо Елены, каким я видел его в последний раз в саду ее поместья. Две тени, сплетенные в одну мучительную галлюцинацию. «Прости...» Шепот, унесенный ветром там, на пороге. Кому я это сказал? Адель? Елене? Себе? Черт побери, это было безумие. Безумие, на которое меня толкнула боль. Тибаль был прав. Жестоко прав.

Я украдкой наблюдал за своими братьями по оружию. Они чувствовали. Как иначе?

Тибаль ехал чуть впереди, его обычно развязная посадка в седле сегодня казалась более собранной. Он не оглядывался часто, но его внимание, как щуп, периодически возвращалось ко мне. Не назойливо, но ощутимо. Старший сержант, потерявший когда-то родного брата и нашедший странную замену во мне, «Принце», чувствовал мою рану. И молчаливо стоял на страже, готовый в любой миг прикрыть – словом или делом.

Пьер, обычно неиссякаемый родник глупых шуток и солдатских баек, сегодня щедро сыпал остротами, но они были... аккуратными. Обходили острые углы, не касались женщин, не лезли в душу. Он бросал реплики в воздух, больше для Люка или просто для шума, чтобы заполнить тягостную тишину. Его привычный хлопок по плечу, когда мы остановились напоить коней, был не таким оглушительным, а скорее... ободряющим.

Люк, наш тихий следопыт, был молчаливее обычного. Его глаза, зоркие и привыкшие читать землю как книгу, были прикованы к дороге, к опушкам леса. Он что-то искал. Или кого-то? Его молчание было не просто отсутствием слов, а напряженным вниманием.

Жан... Жан погружен в себя. Он ехал чуть сзади, его мощная фигура в седле казалась монолитом. Но взгляд его, обычно прямой и немного угрюмый, был устремлен куда-то внутрь, в собственные тени. Что его гложило? Воспоминания о доме? Свои чувства к умершей семье? Или что-то иное? Он чистил ружье утром с каким-то особым усердием, будто вымещал что-то на металле и дереве.

Дорога вилась меж холмов, то ныряя в тенистые дубравы, то выныривая на солнцепек. Пейзажи были живописны – сочные луга, перелески, синева далеких гор на горизонте. Но красота эта сегодня казалась настороженной. Глухие леса, в которые мы заезжали, дышали сыростью и тайной. Попадавшиеся хутора выглядели заброшенными: заколоченные ставни, пустые загоны, высохшие колодцы. Тишина вокруг них была не мирной, а зловещей. Как будто жизнь отсюда ушла не по своей воле, а была выметена чем-то темным и беспощадным.

Именно в одной из таких дубрав Люк внезапно поднял руку, сигнализируя к остановке. Он бесшумно соскользнул с седла и припал к земле у края тропы, где грязь смешивалась с прошлогодней листвой. Мы замерли, руки инстинктивно легли на эфесы шпаг, на приклады мушкетонов.

– Что там? – тихо спросил Тибаль, подъезжая.

Люк провел пальцем по едва заметному углублению в грязи, потом по-другому, чуть дальше. Он поднял голову, его глаза сузились.

– Следы. Не волчьи... Не оленьи. – Он ткнул пальцем в четкий, но смазанный отпечаток. – Сапог. Армейский, грубой выделки. Но не наши. – Он перевел взгляд на кусты чуть поодаль, где ветки были неестественно сломаны на высоте пояса. – И не просто шли. Крались. Маскировались. – Он поднялся, пыль стряхнул с колен. – Двое. Может, трое. Шли параллельно дороге... или выслеживали кого-то на ней. День-два назад. После дождя.

Тибаль нахмурился. Его взгляд стал жестким, профессиональным.

– Разведка? Мародеры? Или... – Он не договорил, но мы поняли. Или выслеживали нас.

В моей усталой, ноющей душе что-то щелкнуло. Как будто смазанный механизм солдатской бдительности вдруг встал на место с тихим, но отчетливым звуком. Боль под ребрами отступила, забитая внезапным холодком тревоги. Я оглядел опушку, вглядываясь в сумрак под деревьями. Исчезли призраки Адель и Елены. На их месте возникли тени реальной, неясной угрозы.

– Дальше осторожнее, – коротко бросил Тибаль. – Люк, вперед смотри в оба. Пьер, Жан, фланги. Принц, – его взгляд скользнул по мне, – сзади прикрой.

Мы двинулись. Теперь уже не просто ехали – продвигались. Легкая паранойя, как паутина, опутала отряд. Каждый шорох в кустах, каждый треск сучка заставлял вздрагивать. Лес вокруг казался полным незримых глаз.

К вечеру вышли на опушку, к быстрой речушке. Место для лагеря было хорошее: открытое, с водой, защищенное спиной реки. Разбили лагерь, выставили дозорного (первым встал Жан, молча взяв мушкетон), развели костер. Пламя весело затрещало, отбрасывая танцующие тени на наши лица.

Но тишина у костра была не такой, как раньше. Не уютной, наполненной шутками Пьера и ворчанием Тибаля. Она была напряженной. Мы ели походную похлебку, слушая треск огня и журчание воды, но мысли каждого были там, в лесу, у тех странных следов. Пьер попытался было рассказать анекдот, но он прозвучал плоско и быстро заглох. Люк молча чистил свой нож, его глаза постоянно скользили по темной опушке леса.

Я сидел, прислонившись к седлу, чувствуя усталость, накопившуюся не только в мышцах, но и в душе. Шрамы ныли. Тени прошлого все еще шевелились на краю сознания. Но поверх них ложилась новая тень – тень неведомой опасности. Я потягивал теплый чай из походной кружки, пытаясь согреть озябшие внутри чувства.

И тут я поймал на себе взгляд. Долгий, пристальный, тяжелый. Жан сидел напротив, по другую сторону костра. Он не чистил оружие, не ел. Он просто смотрел на меня. Его лицо в прыгающих отсветах пламени было непроницаемо, но в глазах горел какой-то странный, незнакомый огонь. Не злоба. Не сочувствие. Что-то... оценивающее? Предостерегающее? Или... знающее? Он смотрел так, будто видел не только меня, Шарля, но и ту боль, что я тащил за собой, и те следы в лесу, и что-то еще, сокрытое от всех.

Наши взгляды встретились. Он не отвел глаз. Не кивнул. Просто смотрел. Молча. И в этой тишине, под треск костра и настороженное молчание товарищей, его взгляд казался громче любого крика. В нем читался вопрос, на который у меня не было ответа, и предупреждение, которого я еще не понимал. Почему он смотрел именно так? Что он знал? Или чувствовал?

Я первым отвел взгляд, сделав вид, что поправляю уголек в костре. Но ощущение этого тяжелого, непонятного взгляда Жана прилипло ко мне, как смола. Оно смешалось с тревогой от следов, с ноющей болью прошлого, с усталостью дороги. Паранойя, тихая и настойчивая, сгущалась вместе с вечерними тенями. Лес за спиной дышал, и в его дыхании чудилось нечто большее, чем просто ветер в ветвях.

Дорога ждала. Жизнь ждала. Но прежде, чем найти место для новой любви, предстояло разобраться с тенями настоящего. И понять, что скрывается во взгляде Жана.

[ image19 ]

Глава 20: Гроза над перевалом

Воздух в горах стал другим. Тяжелым, влажным, наэлектризованным. Сначала это был лишь легкий ветерок, шуршащий в кронах сосен, росших по склонам все круче уходящей вверх тропы. Потом он набрал силу, завывая в расщелинах, срывая с нас шляпы и заставляя коней нервно вздрагивать. Небо, еще утром ясное, затянулось свинцовыми тучами, ползущими с севера, как грязная вата. Первые редкие, но жирные капли ударили по камням и листьям с глухим стуком.

– Гроза собирается, – пробурчал Тибаль, подтягивая ремень седла. – Не к добру. На перевале в такую погоду – самоубийство. Камнепад обеспечен, а тропу размоет в хлам.

Мы поднимались все выше. Дорога превратилась в узкую, петляющую меж скал и осыпей тропинку. Камни под копытами становились скользкими даже от легкой влаги. Вьючная лошадь Жана, нагруженная провиантом и боеприпасами, нервно фыркала, спотыкаясь.

Именно в этот момент вперед выдвинулся Пьер. Не с шуткой, не с бравадой, а с сосредоточенной, непривычной для него решимостью на лице.

– Тибаль, – его голос перекрыл завывание ветра. – Я знаю одно место. Не доходя до самого гребня. Скальный навес, почти пещера. Там пережидал мой отец, когда я с ним по этим тропам ходил за травами и рудой. – Он указал рукой чуть влево от основной тропы, где виднелся заросший кустарником каменный выступ. – Там укроемся. Если успеем до ливня.

Тибаль секунду колебался, оценивая темнеющее небо и крутизну склона. Капля упала ему на нос. Потом еще одна. Чаще.

– Веди, Пьер. Быстро!

Пьер не заставил себя ждать. Он ловко соскочил с коня, бросил поводья Люку, и первым ринулся вверх по едва заметной звериной тропке, расчищая путь саблей от колючего кустарника. Его мощная фигура, обычно кажущаяся несколько неуклюжей, двигалась с удивительной ловкостью и уверенностью горного жителя. Он не просто шел – он чувствовал камень под ногами.

– Сюда! Крепче держи коней! – кричал он, помогая Жану подтянуть споткнувшуюся вьючную лошадь. Камень под ее копытом подался. Жан рванул повод, но скользкая грязь уже увлекала животное и тяжелый тюк вниз, к обрыву. Пьер, не раздумывая, бросился наперерез, упершись плечом в круп лошади, а другой рукой вцепившись в скалу. Мышцы на его руках вздулись буграми. Он зарычал, не от боли, а от усилия, удерживая огромный вес. Люк мгновенно был рядом, подхватив поводья и оттягивая лошадь в сторону от края. Вместе они спасли и животное, и драгоценный груз.

– Спасибо, брат, – хрипло выдохнул Жан, его обычно угрюмое лицо смягчилось на мгновение.

– Пустяки! – отмахнулся Пьер, уже мокрый от пота и первых капель, но глаза его горели. – За мной!

Под скальным навесом было тесно и сыро, но это было спасение. Едва мы втиснули внутрь взмыленных коней и самих себя, как небеса разверзлись. Ливень обрушился на склон с такой яростью, что за стеной воды ничего не было видно. Грохот был оглушительным – рев воды, гулкие раскаты грома, грохот камней, срывавшихся где-то выше. Мы стояли, прижавшись к холодному камню, дышали тяжелым, влажным воздухом, слушая разъяренную стихию. Вспышки молний на миг выхватывали из мрака наши напряженные лица и белые глаза лошадей.

Именно в одну из таких ослепительных вспышек Люк, стоявший ближе к краю навеса, резко дернулся и глухо ахнул. Что-то темное мелькнуло снаружи.

– Там! – успел крикнуть он, прежде чем в тесноту, пользуясь грохотом грома, ворвались четверо. Не солдаты, не разведчики – оборванцы, с дикими лицами и засаленными ножами в руках. Мародеры, решившие поживиться на застигнутых врасплох путниках.

Теснота превратила бой в кошмар. Не было места для шпаг, для мушкетов. Только кулаки, ножи, сапоги, зубы и ярость. Один набросился на меня, вонзив нож в рукав мундира. Боль пронзила, но адреналин заглушил ее. Я поймал его руку, вывернул, услышал хруст кости и его дикий вопль, заглушенный громом. Рядом Пьер, прижав одного бандита к стене, бил его головой о камень с тупым, методичным упорством. Жан, могучий, как медведь, схватил другого за горло и грудь и с размаху швырнул его в стену ливня. Тот исчез в водяной пелене с коротким вскриком. Тибаль и Люк расправились с третьим почти синхронно – сапог в живот от Люка и точный удар эфесом по виску от сержанта.

Бой закончился так же внезапно, как и начался. Двое мародеров лежали без движения в грязи под навесом, третий был сброшен вниз. Четвертый – тот, чью руку я сломал, – скулил, прижимаясь к стене, его глаза бегали от нас в животном страхе.

Тибаль подошел к нему, вытащил из ножен кинжал. Не для удара. Чтобы почистить ногти. Спокойно, методично.

– Кто? – спросил он тихо, но его голос перекрыл грохот ливня. – Кто вас выслал?

Мародер трясся, бормоча что-то невнятное. Плевок смешался с грязью и дождем на его щеке.

– Говори, крыса, пока жив! – рявкнул Пьер, все еще на взводе, его кулаки были сжаты.

– Х-Хозяин... – прохрипел пленный, глотая дождевую воду. – Сказал... большая добыча... офицеры с деньгами... по этой тропе... – Его глаза дико забегали. – Он знает... он все знает! Отпустите! Ради Бога!

– Какой Хозяин? – в упор спросил Тибаль, наклоняясь. – Имя? Где?

Но мародер только закатил глаза и забормотал бессвязно о «тенях», о «глазах в лесу», о том, что «Хозяин не прощает». Он был больше не в себе, затравленный и сломленный.

Тибаль выпрямился, его лицо было каменным. Он взглянул на меня, потом на других. В глазах читалось одно: «Нас не просто выслеживают. Нас ждут».

Пьер стоял, тяжело дыша, глядя на пленного. Не возбужденный, а... задумчивый. Словно увидел что-то знакомое и неприятное в этом диком страхе. Жан молча перевязывал Люку порезанное предплечье – тот получил царапину в давке.

Мы перевели пленного вглубь навеса, привязали. Ливень бушевал, но напряжение внутри было сильнее стихии. Вопросы висели в воздухе, густые, как дождевая завеса: Кто этот «Хозяин»? Как он узнал о нас и нашем маршруте? Были ли эти мародеры его людьми или просто шакалами, почуявшими «большую добычу»?

Я прислонился к холодному камню, ощущая боль в руке от пореза и глухое эхо боли под ребрами. Вспышка молнии осветила лицо Жана. Он сидел напротив, чистил свой нож от грязи. И снова его взгляд нашел меня. Тот же тяжелый, оценивающий взгляд, что был у костра прошлой ночью. Но теперь в нем читалось нечто большее. Решение?

Когда гром на миг стих, затих и дождь до шепота, Жан негромко заговорил. Его голос, низкий и хрипловатый, заполнил тесное пространство:

– Шарль... – Он снова посмотрел на лезвие ножа, как будто ища там слова. Потом поднял глаза. В них не было угрюмости – только бездонная усталость и что-то... хрупкое. – Ты... Ты для меня... – Он запнулся, сжал рукоять ножа так, что костяшки побелели. – После всего... после потерь... Ты стал... – Он не договорил, махнул рукой, будто отгоняя муху, но жест выдавал его смятение. – Эта дурацкая затея с девкой... Сердце-то у тебя на месте, да вот голова порой дымит. – Он ткнул ножом в сторону пленного, и голос его снова стал жестким, как сталь. – Они – другое. Предадут. Испугаются. Сбегут при первой угрозе. – Он обвел взглядом Тибаля, Пьера, Люка, и наконец остановился на мне. Взгляд был невероятно интенсивным. – Мы – нет. Мы – братство. Здесь предателей нет. И не будет. Никогда. – Он сделал паузу, проглотив ком в горле. – Но... – Его голос дрогнул, впервые за все время, что я его знал. Он снова посмотрел прямо на меня, и в его глазах читалась настоящая, животная боязнь. – Будь осторожен, мальчишка. Ради всего святого. Не лезь напролом. Не рискуй зря. Я... – Он сжал губы, и следующая фраза прозвучала как клятва, вырванная из самой глубины души: – Я не переживу, если потеряю еще одного близкого человека. Не заставляй меня хоронить тебя. Понимаешь?

Тишина после его слов была громче грома. Пьер перестал тереть рукав, Люк замер, Тибаль смотрел на Жана с необычным уважением. Я почувствовал, как комок подступил к горлу. Это было не сочувствие. Это было признание. Принятие. Словно Жан, этот молчаливый утес, наконец позволил увидеть трещину в своем камне и то, что скрывалось внутри – память о сыне и... странную, суровую отцовскую нежность, перенесенную на меня.

– Понимаю, Жан, – выдохнул я, и мои слова прозвучали тише шепота, но, казалось, наполнили собой всю тесную пещеру. – Обещаю. Буду осторожен. Ради всех нас.

Он кивнул, коротко и резко, и снова углубился в чистку ножа. Но атмосфера в тесном укрытии изменилась. Тревога осталась – следы, «Хозяин», пленный. Но страх предательства, тот ледяной червь, что мог заползти в душу после его бормотаний, был раздавлен. Жан своим молчаливым признанием скрепил нас крепче любой клятвы.

Мы пережили стихию. Мы пережили засаду. Мы знали – впереди главная битва. Но теперь мы знали и другое: каким бы ни был этот «Хозяин», он недооценил не только нашу бдительность, но и силу уз, связывающих пятерых солдат под промокшим, но нерушимым знаменем братства. Гроза над перевалом стихала, но гроза настоящей охоты только начиналась.

[ image20 ]

Присоединяйтесь к путешествию Шарля!

Эта история только набирает обороты. Кто таинственный «Хозяин»? Как отряд выберется из ловушки? Что ждет Шарля и его братьев по оружию? Подписывайтесь, чтобы не пропустить новые главы! Ставьте лайк, если погрузились в атмосферу гор и напряжения. Добавляйте роман в библиотеку – здесь будут не только сабельные схватки, но и глубокая драма, проверка дружбы и поиск настоящей любви. Пишите в комментариях – что вам больше всего запомнилось в этой главе? Кого из героев вы выделяете? Жду ваших мыслей и теории! Вместе мы пройдем этот путь до конца.

Глава 21: Логово зверя

Свинцовое небо после грозы сменилось холодной, пронизывающей сыростью, которая пробирала до костей. Мы шли за Люком, целиком полагаясь на его инстинкты. Его безмолвная тень скользила впереди, читая землю и воздух с пугающей точностью. Пленный, связанный и с кляпом во рту, ковылял позади вьючной лошади под неусыпным взглядом Жана. Его бормотание о «Хозяине» и «большой добыче» висело над нами зловещим туманом, сгущаясь с каждым шагом.

Его наводка привела нас вглубь старых, заброшенных горных выработок. Гниющие деревянные крепи шахтных стволов, заросшие бурьяном отвалы пустой породы, полуразрушенные бараки – все кричало о давно умершем руднике. Но здесь смерть была обманчивой маской.

Люк замер у края густого ельника, нависающего над чашей бывшего карьера, слившись с тенью. Мы припали рядом, затаив дыхание. То, что открылось нашему взгляду, ледяной волной прокатилось по спине.

Заброшенная шахта превратилась в военный лагерь. Не сборище оборванцев, а дисциплинированное, отлаженное гнездо. Дозорные на вышках из срубленных сосен. Аккуратные ряды палаток, навесы для коней. Костры, у которых грелись люди в добротной, хоть и разномастной одежде. И оружие – не только ножи и топоры, но и мушкеты, карабины, блеснувшие на вечернем свете. Дальше виднелась кузница, откуда доносился ритмичный стук молота. И людей... их было много. Сотни. Не меньше двух сотен, судя по палаткам и движению. Сердце сжалось от неприятного осознания – это была сила.

– Черт побери... – прошептал Тибаль, его лицо стало землистым, потеряв обычную уверенность. – Это не банда. Это... гарнизон. Армия отбросов.

Картина была не просто устрашающей – она вызывала глухую тошноту. У дальнего барака, превращенного в тюрьму, стояли клетки. В них – люди: изможденные, в лохмотьях, с пустыми глазами. Пленные? Рабы? Рядом валялись опрокинутые, разграбленные повозки. Над другим костром, на жутковатом вертеле, жарилась туша, слишком большая для собаки... Лошадь? Олень? Жан отвернулся, его челюсти сжались так, что хрустнули кости.

Я вглядывался в мелькавшие в лагере лица. И вдруг – холодная игла под сердцем. Тот коренастый, с медвежьей походкой и шрамом через глаз... Да, я видел его в донесении! Один из главных разыскиваемых за нападение на почтовую карету у Рокблана. А вон тот, тощий, с крысиным лицом – он фигурировал в деле о поджоге амбаров в долине. Знакомые лица. Те самые, кого мы должны были искать, когда вернемся с задания. Их логово было здесь. Глубоко в горах, неприступное. И куда более мощное, чем мы могли предположить.

– Непролазно, – пробормотал Тибаль, его голос был сухим и пустым. – Пять человек... против этой рати? Даже ночью... Это чистой воды самоубийство. – Он отполз чуть назад, в спасительную тень елей. – Отходим. Тише воды. Надо найти укрытие, дождаться подкрепления. Или... или придумать что-то невероятно хитрое.

Логика сержанта была железной. Сердце сжималось от горечи и бессильной ярости. Эти твари должны были ответить. Но сейчас – броситься в эту пасть? Безумие.

Именно в этот момент я услышал резкий, сдавленный вдох справа. Пьер.

Он лежал ничком, вцепившись пальцами в сырую хвою. Его обычно румяное лицо было мертвенно-серым. Глаза, широко раскрытые, были прикованы не к лагерю в целом, а к чему-то у дальнего барака-тюрьмы. К группе пленных, которых выводили под конвоем к ручью. Среди них – девушка. Худая, грязная, но... Я видел, как Пьер сжимал кулаки до побеления костяшек. Его дыхание стало прерывистым, хрипящим, как у загнанного зверя.

– Нет... – прошептал он так тихо, что это было почти беззвучным движением губ. – Мари... Боже... Мари...

Мари. Сестра? Невеста? Он хранил свое прошлое за семью печатями. Знаем только, что его предали, и он бежал из родных мест.

Девушка пошатнулась, уронив ведро. Охранник – здоровенный детина с дубиной – рявкнул что-то и замахнулся. Пьер вздрогнул всем телом, словно получил удар. В его глазах мелькнула дикая, нечеловеческая боль, а потом... ее сменило нечто страшное. Ледяная, бездонная ярость. И решимость. Такая, от которой стынет кровь в жилах.

Он не проронил больше ни слова. Не оглянулся. Просто медленно, как змея, начал отползать назад, вглубь ельника. Его движения были неестественно плавными, зловеще целеустремленными. Он снял с плеча тяжелый мушкетон, оставил его на земле – лишний груз. Проверил нож и пистолет за поясом. Каждое движение говорило о конце пути.

«Нет, Пьер! Стой!» – кричало во мне. Но слова застряли комом в горле. Я понял его намерение раньше, чем осознал его сам. Он не мог уйти. Не мог оставить ее здесь. Не мог ждать подкрепления, которое придет слишком поздно. Ярость и отчаяние перевесили все – инстинкт, разум, дисциплину.

Я метнулся, чтобы схватить его за плащ, но пальцы лишь скользнули по мокрой ткани. Люк, лежавший ближе, тоже молниеносно протянул руку – но Пьер был уже вне досягаемости, растворяясь в сгущающихся сумерках и густом подлеске. Он уходил. Один. Прямо в самое логово зверя. Чтобы спасти Мари. Или умереть с ней.

– Пьер! – прошипел Тибаль, его лицо исказилось от ярости и немого ужаса. – Чертов безумец! Вернись!

Но было поздно. Только легкий шелест веток и быстро гаснущий след в мокрой траве указывали на его путь. Путь, ведущий прямиком в ад.

Жан впился пальцами в горло пленного, пригнув его к земле.

– Говори! – его шепот был страшнее любого крика. – Девушка! Мари! Кто она?! Почему здесь?!

Пленный закатил глаза, бормоча что-то невнятное о «новой партии живого товара», о «девках для потехи», о «тех, кого не выкупили».

Тибаль сжал виски, будто пытаясь сдержать нарастающую панику. Его четкий план рассыпался в прах. Отступать? Но бросить Пьера? Зная его – он полезет напролом. Его схватят. Запытают. Выведают про нас. Или убьют сразу, на месте. Ждать – смерти подобно. Но идти на штурм сейчас – безумие, ведущее к гибели всех.

Холодный пот стекал по моей спине. Старый «шрам» ныл под ребром, напоминая о прошлой боли. Но эта боль была острее, невыносимее. Мы теряли брата. Прямо сейчас. И виной тому была не пуля врага, а его собственное разбитое сердце и наша проклятая неспособность что-либо изменить.

– Что делать, Тибаль? – мой голос звучал чужим, сорванным.

Сержант посмотрел на лагерь, где уже зажигались первые факелы, бросая зловещие тени, потом – на темнеющий лес, поглотивший Пьера. В его глазах бушевала буря. Страх. Ярость. Бессилие. И страшное понимание: времени на раздумья нет. Отчаянный шаг Пьера поставил на грань катастрофы всех нас. Сейчас решалась не только его судьба и судьба девушки Мари. Решалась судьба всего отряда. Выполнение миссии. Сама возможность выбраться живыми из этой проклятой горной чаши, ставшей логовом настоящего, смертоносного зверя. И в воздухе повис немой вопрос: что перевесит – верность или страх?

[ image21 ]