Текст книги ""Фантастика 2026-133". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Helena Reuelly

Глава 16: Под крылом змея

Караульная капитана де Ларю была крошечной, пропахшей кожей, порохом и мужским потом. Но после той жуткой находки на моей двери, она казалась крепостью. Я сидела на жесткой табуретке, обхватив себя руками, пытаясь согреться, хотя дрожь шла изнутри. Колетт, все еще бледная и молчаливая, прижималась ко мне, как испуганный птенец. Мари стояла у стены, кусая губу до крови, ее глаза метались между мной и дверью.

Капитан де Ларю был мрачен и деловит. Он отдавал приказы солдатам, посылал гонцов, его голос звучал резко, отчеканивая каждое слово. Но его взгляд, когда он мельком смотрел на нас, выдавал нечто большее, чем служебный долг. В нем была ярость. Ярость против того, кто посмел нарушить порядок на его посту, кто посеял такой первобытный ужас. И, возможно, тень стыда – ведь это случилось на его «охраняемой» территории.

– Крысу убрали, – доложил он, вернувшись после короткого выхода. Его лицо было непроницаемо, но в глазах горел холодный огонь. – Гвоздь... особый. Не дворцовый. Бант – обычный черный шелк, ничего примечательного. Никаких свидетелей. Ансельм клянется, что за час до нашего возвращения все было чисто. Он... весьма сокрушается. – В голосе капитана прозвучала ледяная ирония. Он не верил Ансельму. Ни на грош.

– Кто... – начала я, но голос сорвался.

– Не знаю, мадам, – честно ответил он. – Но это было сделано дерзко, расчетливо и с... театральным уклоном. Чтобы напугать. Ослабить. – Его взгляд скользнул по мне, по дрожащим плечам Колетт. – И это удалось.

Мы молчали. Вопрос «Кто?» висел в душном воздухе караулки тяжелее пудовой гири. Дюбарри? Слишком грубо для ее изощренной жестокости? Лоррен? Его рука чувствовалась во всем – в жестокости, в театральности, в желании продемонстрировать власть. Или кто-то третий, кто видел во мне удобную мишень для удара по кому-то из них?

Внезапно за дверью послышались шаги – не тяжелые солдатские, а легкие, почти бесшумные. Капитан насторожился, рука вновь легла на эфес. Дверь открылась без стука.

В проеме стоял не Ансельм. Стоял человек в изысканном, но темном камзоле, с лицом, которое я уже ненавидела до тошноты. Герцог де Лоррен. Его тонкие губы были тронуты едва уловимой улыбкой, а глаза, холодные и проницательные, как у змеи, мгновенно нашли меня в полумраке караулки.

– Капитан, – его голос был бархатистым, вежливым. – Какая... бдительность. Я слышал об возмутительном инциденте. Нашло ли ваше расследование виновных?

Капитан де Ларю выпрямился во фрунт, но его поза была напряжена, как тетива лука.

– Ваша светлость. Расследование только начато. Пока улик мало.

– Улик? – Лоррен мягко покачал головой, делая шаг внутрь. Его взгляд скользнул по мне, задержавшись на моем бледном лице дольше, чем следовало. – Улики – для воров и подонков. Здесь же, капитан, мы имеем дело с покушением на честь и безопасность дамы. Знатной дамы. – Он подчеркнул последние слова, глядя прямо на меня. – Это нечто иное. Это требует... особого внимания и защиты.

Я почувствовала, как по спине пробежали ледяные мурашки. Его слова звучали заботливо, но в них таилась угроза.

– Именно поэтому, мадам де Виллар, – Лоррен повернулся ко мне, его улыбка стала чуть шире, но не теплее, – я не могу допустить, чтобы подобная... гадость повторилась. Ваша безопасность отныне – моя личная забота.

Он сделал легкий жест рукой. В дверях караулки возникли двое мужчин. Они не были похожи на солдат капитана. Одетые в темное, без лишних украшений, они стояли недвижимо, как статуи. Их лица были бесстрастны, глаза смотрели прямо перед собой, не мигая. В них не было ни капли человечности, только холодная, животная готовность.

– Мои люди, – объявил Лоррен с легкой гордостью. – Жиль и Марк. Они будут обеспечивать вашу безопасность. Днем и ночью. На расстоянии вытянутой руки. Никто больше не подойдет к вашей двери без их ведома. Никто. – Он посмотрел на капитана де Ларю, и в его взгляде читался вызов. – Надеюсь, капитан, вы не против дополнительного... подкрепления? Ведь ваши солдаты не могут быть вездесущи, а угроза, как мы видим, весьма конкретна.

Капитан де Ларю замер. Его челюсть напряглась. Он прекрасно понимал, что это не помощь. Это захват. Это постановка Елены под прямой контроль Лоррена. Его солдаты теперь ничего не решали у моей двери. Эти двое – «Жиль и Марк» – были тюремщиками нового уровня.

– Безопасность мадам – приоритет, ваша светлость, – ответил капитан сквозь зубы. Его глаза метнулись ко мне, и в них я прочла предупреждение и... извинение? Он был бессилен. Открыто противостоять герцогу здесь и сейчас он не мог.

– Вот и славно, – Лоррен удовлетворенно кивнул. Он подошел ко мне. Слишком близко. Я почувствовала запах его дорогого одеколона – пряный, удушливый. – Не бойтесь, мадам, – прошептал он так тихо, что услышала только я. Его взгляд скользнул по моему лицу, шее, груди с откровенным, хищным любопытством. – Мои люди надежны. Они не допустят... грубостей. Только то, что заслуживает такая прелестная жертва... – Он слегка наклонился, его дыхание коснулось моей щеки. – ...будет происходить с должным изяществом и в свое время.

От этих слов кровь застыла в жилах. «Жертва». «В свое время». Он не скрывал своих намерений. А говорил открыто: «Мои люди не дадут тебе сбежать. Я воспринимаю тебя как свою законную добычу («жертву»), и твоя красота только оправдывает мои планы. Я не стану набрасываться на тебя как дикарь. Нет. Я сделаю это «красиво», как подобает аристократу, превратив это в изысканную пытку, демонстрацию моей абсолютной власти над тобой. И сделаю я это не сейчас, а тогда, когда я решу, что момент идеален для моего удовольствия и твоего максимального унижения. Ты полностью в моей власти, и ничто тебя не спасет.» Он просто брал то, что считал своим по праву сильного.

– Теперь вы в безопасности, – громко объявил он, отступая на шаг, но его глаза все еще держали меня в плену. – Можете возвращаться в свои покои. Мои люди проводят вас и займут пост. – Он кивнул своим «Жилю и Марку». – Капитан, благодарю за гостеприимство.

Он развернулся и вышел, оставив после себя шлейф дорогих духов и ощущение грязи, от которой хотелось содрать кожу.

Мы шли обратно по коридорам. Впереди – капитан де Ларю, его спина была неестественно прямой. Позади – эти двое теней. Их шаги были бесшумны, но их присутствие ощущалось физически, как холодный сквозняк в спину. Мари шла рядом со мной, ее рука дрожала в моей. Колетт шла, опустив голову так низко, что казалось, она вот-вот свернется в комок от страха.

Подойдя к моей двери, я невольно вздрогнула. Панель, где был прибит тот жуткий «подарок», была тщательно вычищена, но в памяти ярко горел образ оскала и черного банта. Теперь же по обе стороны от двери, как жуткие изваяния, встали «Жиль и Марк». Они не смотрели на нас. Они смотрели в пустоту коридора, но их неподвижность была страшнее любой угрозы.

Капитан де Ларю открыл дверь, пропуская нас внутрь. Его взгляд встретился с моим.

– Мадам... – он начал что-то сказать, но тут же замолчал, бросив осторожный взгляд на стражей у двери. Его лицо было мрачным. – Если что-то... что-то... немедленно зовите. Любым способом.

Он имел в виду не крысу. Он имел в виду их. И Лоррена. Но что он мог сделать против герцога?

– Благодарю, капитан, – прошептала я, зная, что мои слова звучат как насмешка.

Дверь закрылась. Мы остались втроем в комнате. Тишина. Но за дверью теперь стояла не просто охрана. Стояла сама тень Лоррена, его обещание, его неумолимая поступь. Я подошла к окну, отдернула тяжелую портьеру. Сады Версаля тонули в сумерках. Но это не была мирная темнота. Это была тьма, полная невидимых глаз, шепота интриг и шипения змей.

«Жиль и Марк». Их имена звучали как приговор. Они были живым воплощением той дохлой крысы – более страшным, более реальным. Лоррен сбросил маску. Он вышел из тени и открыто заявил свои права. Его «забота» была удавкой на моей шее. Его люди у двери – решеткой на окне моей позолоченной клетки.

Я обернулась, глядя на бледные, испуганные лица Мари и Колетт. Мои девочки. Втянутые в этот кошмар из-за меня.

– Заприте дверь на засов, Мари, – сказала я тихо, хотя знала, что это бесполезно против того, что придет по воле Лоррена. – И... не подходите к окнам.

Света не было. Только сгущающиеся сумерки за окном и холодная, липкая тьма страха внутри. И ощущение, что где-то в этой тьме, наслаждаясь своей силой, скользит змея. И она уже выбрала свою жертву. Игра вступила в самую темную фазу, и теперь ставкой была уже не просто свобода или честь мужа. Ставкой была я сама.

Глава 17: Позолоченный саркофаг

Неделя. Семь дней. Сто шестьдесят восемь часов. Десять тысяч восемьдесят минут. Каждая из них тянулась как смола, тяжелая, липкая, бесконечная. Время внутри этой роскошной ловушки потеряло привычный ход. Оно не текло – оно застыло, как желе, пропитанное страхом и духотой.

Дверь. Главный символ моего нового существования. Не вход и выход, а непроницаемая стена. По одну сторону – я, Мари, Колетт. По другую – Они. Жиль и Марк. Тени Лоррена. Каменные изваяния, которые оживали лишь для того, чтобы преградить путь или принять поднос с едой. Их шаги были беззвучны, их лица – маски. Они не разговаривали. Они наблюдали. Всегда. Даже когда я подходила к запертому окну, мне казалось, что их безликие взгляды проникают сквозь стены, ощупывая меня холодными щупальцами.

Первые часы были самыми страшными. Шок от крысы сменился леденящим осознанием: мы в западне. Настоящей. Захлопнувшейся навсегда. Я металась по комнате, как зверь в клетке, прислушиваясь к каждому звуку за дверью. Каждый стук сердца отдавался в висках предчувствием шагов Лоррена. «В свое время». Эти слова висели в воздухе, ядовитые и неотвратимые.

Потом пришли они. Не Лоррен. Две напудренные фрейлины Дюбарри, с высокомерно поднятыми подбородками.

– Мадам де Виллар, мадам де Дюбарри требует вашего немедленного присутствия! – их голоса были как скрежет ножа по стеклу.

Я рванулась к двери, готовая на все, лишь бы вырваться из этой камеры, даже на унижение у Дюбарри. Но тени у двери сдвинулись, образовав сплошную черную преграду.

– Никто не входит. Никто не выходит. По приказу Его Светлости герцога де Лоррена, – прозвучал плоский, лишенный интонации голос одного из них. Жиля? Марка? Они были неразличимы.

– Но это приказ мадам де Дюбарри! – взвизгнула одна из фрейлин.

– Наш приказ выше, – был ответ. Без угрозы. Просто констатация. Камень. Фрейлины пошипели, поскрипели шелками и удалились. Моя попытка вырваться – а это была попытка вырваться! – провалилась. Герцог был сильнее фаворитки. Или король позволил ему быть сильнее в этом вопросе? Этот вопрос гвоздем засел в мозгу.

На следующий день пришел Ансельм. С пустым подносом. Его лицо было бесстрастно.

– Ваши письменные принадлежности, мадам, – объявил он, даже не глядя на меня. – По распоряжению. Они могут быть… небезопасны.

Он собрал все: перья, чернила, бумагу, даже мои жалкие попытки писем Лео, которые я прятала в шкатулке. Все. Оставив меня безмолвной в прямом и переносном смысле. Теперь я не могла даже излить отчаяние на бумагу. Связь с миром окончательно оборвалась. Только Мари. Хрупкая, ненадежная ниточка.

Мари. Моя храбрая, перепуганная Мари. Теперь она была моим единственным окном в мир. И самым большим источником тревоги. Каждый раз, когда ей разрешали выйти – только в сопровождении одного из Них! – только чтобы дойти до капитана де Ларю и обратно (дальше ее не пускали, это было ясно), я замирала. Боялась, что ее не пустят обратно. Боялась, что с ней что-то случится. Боялась, что Они что-то с ней сделают. Ее возвращение было краткой передышкой, за которой следовал поток шепота:

– Капитан… капитан передает, что он пытается, мадам… Но приказы свыше… – Глаза Мари были полны слез от бессилия. – Он видел тетушку Эгринье издалека… Она выглядела озабоченной, но подойти не смогла… Охрана… – Шепот становился тише, а взгляд бросался на дверь. – Говорят… говорят, герцог де Лоррен часто бывает у короля… Долго… Говорят, мадам де Дюбарри в ярости из-за того случая… но молчит… Говорят… – И тут она замолкала.

Слухи? Правда? Слова застревали в горле от страха перед стражниками, которые могли войти в любой момент. Информация была обрывочной, как крошки со стола, но для меня, умирающей от информационного голода, и они были пищей. Пищей, от которой еще больше тошнило. Лоррен у короля. Долго. Значит, его позиции крепки. Значит, король в курсе моего заточения и одобряет его. Иначе как объяснить, что меня, графиню де Виллар, держат под домашним арестом, как преступницу, по прихоти герцога? Ответ был один: король позволил. Или приказал. Я была разменной монетой в их игре, ценность которой стремительно падала.

Единственным светом – иронично крошечным – были книги. Через несколько дней Ансельм принес стопку томов в темных переплетах.

– От мадам де Ментенон, – сказал он. – С разрешения Его Величества. – Он подчеркнул последние слова. Даже книги были дарованы милостью короля и переданы через его «тень». Читать разрешено. Думать – осторожно. Ментенон пыталась протянуть ниточку. Узкую, как игольное ушко. Я вцепилась в книги. Истории о далеких странах, философские трактаты, стихи. Я читала взахлеб, пытаясь сбежать из Версаля в словах. Но даже строки о свободе обретали горький привкус. Я была птицей, читающей о полете в клетке.

И была еда. Обильная, изысканная, подаваемая с безупречной регулярностью. Супы, дичь, паштеты, версальские сладости – горы сладостей. Как будто нас откармливали. Для чего? Чтобы я была «прелестнее» для Лоррена? Чтобы усугубить унижение – кормить деликатесами в тюрьме? Или это была просто еще одна форма контроля? «Вот твой мир, – говорили эти яства. – Ты можешь есть, спать, читать. Забудь о внешнем мире. Ты здесь навсегда». Каждый кусок давил комом в горле. Мы ели, потому что надо было поддерживать силы. Но радости в этом не было. Только еще одна рутина в аду.

Колетт тихонечко рисовала. На оборотах книжных страниц, на клочках оберточной бумаги от сладостей. Ее рисунки становились все мрачнее: искаженные тени у дверей, огромные крысы с бантами, лица, спрятанные за веерами. Она не говорила почти ничего. Ее страх был глубже, примитивнее. Она знала, что значит мужская жестокость. И теперь она видела ее воплощенной в этих безмолвных стражах и в тени Лоррена.

Ночь была худшим временем. Темнота за окном казалась бесконечной. Темнота в комнате – враждебной. Каждый скрип, каждый шорох за дверью заставлял сердце останавливаться. Он? Пришел ли «его час»? Жиль и Марк не спали. Или спали по очереди, всегда начеку. Их бдительность была абсолютной. Моя тюрьма – непроницаемой.

Неделя. Она не закончилась. Она просто превратилась в вечность. Я сидела у окна, глядя на недоступные сады. Солнце садилось, окрашивая мрамор в кровавые тона. Мари молча убирала остатки ужина – опять недоеденного. Колетт качалась на своей кровати, обхватив колени. За дверью стояли две немые тени.

Я была жива. Меня кормили. Мне давали книги. Но я была мертва для мира. Забыта? Или просто ожидала своей участи в этом позолоченном саркофаге, пока Лоррен и король решали, когда наступит «должное время»? И самое страшное – я даже не знала, что творится за этими стенами. Знает ли Лео? Жив ли он? Борется ли тетушка? Или я уже стерта из памяти, как ненужная запись?

Время текло. Медленно. Неумолимо. В сторону неизвестного часа «Х». И все, что мне оставалось – ждать. Ждать и пытаться не сойти с ума в этой красивой, страшной тишине позолоченного саркофага.

Глава 18: Урок в подземелье

Вечер восьмого дня. Сумерки за окном сгущались в густую, непроглядную фиолетовую муть. Мы сидели в привычной тишине – я угасала в кресле, Колетт бесшумно перебирала карандаши, Мари чинила платье, которое никто не носил. Стражники за дверью были невидимы, но их присутствие впивалось в спину холодными иглами. Каждое мгновение ожидания было пыткой. «В свое время». Эти слова гнили во мне, отравляя воздух.

И вдруг – стук. Не обычный звук подноса. Твердый, уверенный, властный. Удар по дубовой панели, от которого вздрогнули все. Сердце провалилось в бездну.

Дверь открылась без нашего разрешения. В проеме, залитый светом наших свечей, стоял он. Герцог де Лоррен. Без свиты. Один. Одетый в темно-бордовый бархат, оттенявший мертвенную бледность его лица. Он выглядел… довольным. Как кот, наевшийся сметаны и готовый к новой игре.

– Мадам де Виллар, – его голос был мягким, почти ласковым. – Прошу прощения за столь поздний визит. Но я нашел кое-что… интересное. Думаю, вам стоит это увидеть. Проявите любезность, пройдемте со мной.

Это не было приглашением. Это был приказ. «Деваться некуда» – это даже не половина правды. Деваться было вообще некуда. Его тени – Жиль и Марк – стояли чуть позади него в коридоре, блокируя путь куда угодно, кроме того, куда поведет он.

Я встала. Ноги были ватными. Мари метнулась ко мне, но я едва заметно покачала головой. «Не провоцируй». Колетт вжалась в стену, ее глаза были огромными от ужаса. Лоррен любезно отступил, давая мне пройти. Его взгляд скользнул по моему лицу, ловя отражение страха – и наслаждаясь им.

Мы шли по знакомым, но теперь чужим коридорам Версаля. Не вверх, к покоям короля или фавориток. Вниз. По узким, крутым лестницам, куда редко ступала нога придворных. Воздух становился сырым, холодным, пропахшим плесенью, камнем и чем-то еще… металлическим, терпким. Знакомым по боям быков и скотобойням. Страх сжал горло тисками.

Он привел меня в подземелье. Не пышный зал с орудиями для устрашения гостей, а настоящую, мрачную пыточную. Низкие сводчатые потолки, закопченные стены, тусклый свет факелов, бросающий пляшущие тени на каменные плиты, темные от въевшейся грязи. И посередине…

На грубом деревянном столе, прикованная за запястья, лежала девушка. Я узнала ее с трудом. Мадемуазель де Ларжье. Юная, недавно появившаяся при дворе фаворитка, одна из тех, кто хихикал в свите Дюбарри. Та самая, что смотрела на меня с едким презрением. Теперь от этой спеси не осталось и следа.

Ее лицо было опухшим, в синяках. Губа рассечена. Пышные когда-то волосы слиплись от пота и, возможно, крови. Простое платье было порвано в нескольких местах, обнажая синяки и ссадины на бледной коже. Глаза, широко открытые, смотрели в потолок с безумным, животным ужасом. Она дышала прерывисто, хрипло. Рядом на табурете сидел мужчина в кожаном фартуке, вытирая руки тряпкой. На полу стояло ведро с розоватой водой.

– Ах, вот и наша героиня, – Лоррен подвел меня ближе, как будто показывая экспонат в музее. Его голос звучал ровно, почти академично. – Мадемуазель де Ларжье. Милое, но глупое создание. Посчитала вас, моя дорогая Елена, угрозой своему… хм… скромному положению у мадам де Дюбарри. Решила напугать. Для начала. – Он кивнул в сторону крысы. – Довольно примитивно, но эффективно для нервной натуры. – Он сделал паузу, давая мне осознать. «Это она? Из-за ревности?»

– Я, конечно, не мог оставить такое без внимания, – продолжил он, его пальцы легли мне на локоть, заставляя вздрогнуть. Прикосновение было холодным, как чешуя. – Безопасность моих… гостей – превыше всего. Я провел личное расследование. И мадемуазель была столь любезна, что… подтвердила все. Добровольно. – Он слегка улыбнулся. Взгляд мужчины в фартуке был пустым. Добровольность была очевидной ложью. Запах крови, пота и страха говорил сам за себя. Ее явно пытали. И не только. По ссадинам на плечах, по неестественному положению ног было ясно, что насилие было не только физическим. Меня затошнило.

– Что… что с ней будет? – вырвалось у меня, голос был хриплым, чужим. Я не могла отвести глаз от этого изуродованного тела, от этого взгляда, полного немого ужаса. «Это могла быть я. Это может быть я».

Лоррен махнул рукой, словно отмахиваясь от надоедливой мухи.

– О, ее подлечат. Приведут в приличный вид. А потом… выдадут замуж. За какого-нибудь провинциального дворянина, который будет рад связи с Версалем, пусть и такой… подмоченной. – Его тон был циничным, лишенным всякого сострадания. – А дальше – не моя проблема. Пусть живет тихо и благодарит судьбу, что осталась жива. – Он посмотрел на меня, и в его глазах вспыхнуло что-то хищное, удовлетворенное. «Этот урок был не для де Ларжье. Он был для меня. Смотри, что происходит с теми, кто перечит мне. Смотри, на что я способен. Смотри, как мало ты значишь».

– Теперь вы видите, мадам, – он взял мою руку и положил ее на свой локоть с показной галантностью. – Правда восторжествовала. А справедливость… – он кивнул в сторону стола, – свершилась. Можете быть спокойны. Никто больше не посмеет вас потревожить. Пойдемте, здесь душно.

Он повел меня обратно по мрачным коридорам. Вел идеально: поддерживал на ступеньках, галантно пропускал вперед в узких проходах. Его манеры были безупречны. Но его пальцы, сжимавшие мою руку, были холодны и влажны. А его взгляд… Его взгляд, когда он мельком смотрел на меня, был страшнее всего, что я видела в той пыточной. В нем читалось обещание. Терпеливое, неумолимое. «Видела, что они сделали с ней за крысу? Представь, что я сделаю с тобой за твое упрямство. Чем дольше ты сопротивляешься, чем больше надеешься… тем изощреннее и больнее будет твоя участь. Я не спешу. У меня есть время. И ты – моя».

Мы подошли к моей двери. Жиль и Марк стояли на своих постах, недвижимые. Лоррен отпустил мою руку, сделал безупречный поклон.

– Спокойной ночи, мадам де Виллар. Спите спокойно. Вы в полной безопасности. – Его губы тронула та же довольная, хищная улыбка, что и в подземелье. Он повернулся и исчез в темноте коридора, его тени последовали за ним.

Мари распахнула дверь, ее лицо было искажено тревогой. Я шагнула через порог. Запах комнаты – воска, книг, наших духов – ударил в нос после смрада подземелья. Дверь захлопнулась за моей спиной. Звук щеколды прозвучал как выстрел.

И тогда все внутри перевернулось. Спазмы сжали желудок. Горло заполнила горькая, соленая волна. Я не успела добежать до умывальника, не успела даже рвануться в сторону. Я рухнула на колени прямо на дорогой ковер, и все, что было внутри – страх, ужас, отвращение, крохи ужина – вырвалось наружу с судорожным, унизительным хрипом. Слезы текли ручьями по лицу, смешиваясь с рвотой. Я задыхалась, трясясь всем телом, пытаясь выплюнуть не только содержимое желудка, но и этот ужас, эту жестокость, этот хищный взгляд Лоррена, обещавший мне судьбу худшую, чем у той девушки в подземелье. Мари бросилась ко мне, что-то кричала, пытаясь поднять, Колетт забилась в угол, рыдая. Но их голоса тонули в гуле крови в моих ушах.

Я была не просто в ловушке. Я была в пасти зверя. И зверь только что показал мне свои клыки. Игриво. Галантно. И с леденящей кровь уверенностью в том, что рано или поздно он загрызет свою добычу. Исход был предрешен. Оставалось только ждать, когда он соизволит начать трапезу.