Текст книги ""Фантастика 2026-133". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Helena Reuelly

Акмеон бросил эту планету, взялся за другую. Немало планет и вселенных сохранили следы его опытов, но все было не то, пока он не придумал стать одним из созданных существ. На очередной планете слепил из пыли небольших животных. Наделил их множеством ног и глаз, дал им обоняние, разнообразил пейзажи вокруг, затем воплотился в виде такого животного. Вместе со всеми бродил по сыпучим горам, пересекал лавовые реки, переплывал соляные океаны. Бесконечное путешествие по планете.

И всякий раз он усложнял поведение животных, а значит, и свое. Научил их слышать звуки, сражаться, строить гнезда. Все это было хорошо, но Акмеон ни на мгновение не забывал об одиночестве, о пустоте, из которой создал и этот мир, и этих животных. Нужно было опять искать что-то другое.

Наконец он придумал сознание и создал первых разумных животных.

Сознание должно было разнообразить их поведение. Теперь они стремились обследовать каждую деталь своего дома, обследовать самих себя. Это было увлекательно. Акмеон чувствовал, что избрал верный путь. Но какой бы богатой ни была планета, ее изучение исчерпывало себя и переходило в пустоту однообразия. Познав окружающий мир, эти существа узнавали об одиночестве своего создателя.

Акмеон создал еще множество планет на своем пути. Заставил животных чувствовать, общаться, придумал мораль и впервые оживил противоположности – два племени, одно из которых стремилось созидать, другое – разрушать. Это был мир выраженных идей: без предыстории, без судеб, сотканных струнами. Чистое зло, созданное страдать. И чистое добро, созданное быть счастливым.

Подобных опытов у Акмеона было много. Слишком много, чтобы кому-то из людей учесть их и пересказать. Самые яркие из них собраны в Бирюзовой книге, прочтите, если у вас будет возможность. Я лишь расскажу о том, как был создан лучший из миров – наш мир.

Мир нашей планеты совершенен и лишен пространственных преград. В отличие от других планет, уходя вглубь себя, наша планета завивается бесконечной спиралью. Ничего подобного Акмеон не создавал прежде. Он заставил погоду быть изменчивой, пустил бесконечным хороводом дожди, снега и ветра. Наполнил мир всевозможными тварями – столь крохотными, что не разглядеть в увеличительное стекло, и громадными, больше похожими на скалы. Позволил им совершенствоваться, подстраиваться под изменяющийся мир. Наделил их всеми придуманными ранее чувствами: от осязания до озарений. Чтобы усложнить их поведение и придать им вечный стимул приспосабливаться, заставил есть, пить, приносить потомство. Подумав, что этого может быть недостаточно, заставил их дышать. Без еды, воздуха и воды существа страдали – Акмеон научил их чувствовать боль. Затем подчинил движению материи, ограничил смертью и перерождением.

После этого создал секольтхинов, наделенных разумом, знанием, чувствами, высшей силой жизни: людей, человекоподобных существ и существ, ничем человека не напоминающих. Простых ограничений жажды и голода тут было недостаточно. Акмеон знал, что разум однажды обойдет эти преграды. Пресытившись, утишив боли, секольтхины остановятся, а лишившись движения, напомнят своему создателю о его одиночестве. И Акмеон наполнил сердца людей и других секольтхинов страстями, а главное – жаждой искать необретенное: смысл жизни, происхождение Вселенной, назначение сущего. Это была хорошая уловка. Что бы ни случилось, эту жажду никогда не утолить. Ведь она взывает к пустоте, а ее невозможно познать, она бесконечно шире любого знания. Как собака, вцепившаяся в хвост, не может догнать себя, человек не остановится, отчаянно стремясь постичь пустоту, из которой соткан.

Наконец Акмеон воплотил последнюю задумку. Заложил в каждого из секольтхинов зерно своей сущности – все для того, чтобы самому через это зерно воплотиться в секольтхине и лишиться памяти о своей божественности. Акмеон надеялся, что водоворот созданной им жизни отвлечет от одиночества. Теперь он мерил жизнь тем, что мы назвали часами, и простой век казался ему долгим.

Акмеон знал, что никакое разнообразие, никакие тревоги не отвлекут от пустоты внутри, но и тут сумел себя обмануть – едва он в земном воплощении, любимым из которых стало человеческое, начинал вспоминать собственную божественность, едва замечал частички пустоты, из которой сложен мир, как тут же засыпал естественной смертью. Его сознание переносилось в тело новорожденного, и земное странствие возобновлялось сызнова. И лучшим периодом для Акмеона всегда было детство – время, когда одиночество пустоты ничем себя не проявляет. Умирать ему тоже нравилось именно ребенком, не прожив и десяти лет. Быть может, когда все закончится, он создаст новый мир – мир вечного детства.

С тех пор Акмеон живет среди нас. Сменилось множество эпох, планета стала иной, секольтхины и звери стали другими… При желании вы еще многое услышите или прочтете об этих эпохах. Я же закончу свой рассказ, упомянув детей Акмеона.

В земном теле Акмеон не проявляет божественности. Он может быть бедняком и полководцем, жестоким тираном и заботливой матерью. У него рождаются простые дети, но их зерно наполняется его влагой, а с ней приходит слабая частичка его могущества и всезнания. Эта частичка может никогда не пробудиться. Человек так и не узнает, не почувствует, что он – акмеонит, прямой потомок воплощенного Акмеона. Лишь немногим даровано проявить в себе божественное.

И сказано, что в миг, когда Акмеон окончательно вспомнит о своем всевластии, вечности, одиночестве, когда пробудится от забвения, убьет себя, а родившись младенцем, не забудется опять, потому что перерождение более не будет властно его усыпить, и устами младенца возвестит божественные истины, и ребенка ничем, кроме тела, напоминать не будет, и проявит власть божественную, то придет последний цикл нашего мира. Поднимется земной Акмеон до высот власти, поработит, еще юный, все живое и обречет на страшную смерть. И едва умолкнет живое и разумное, лишит себя тела и вознесется, как очнувшийся поднимается с ложа. Акмеон оставит наш мир и продолжит странствие в пустоте своего одиночества. – Пилнгар затих. Несколько минут мы сидели в тишине.

Я вздохнул. Посмотрел на Миалинту. Ярко-синие радужки. Хотел задать еще несколько вопросов, надеясь от Акмеона перейти к Предшественникам, к лигурам, наконец, к даурхаттам и к тому, что творится в Лаэрноре, но Феонил с крыши предупредил о возвращении нашего отряда. Пришлось подозвать следопыта, чтобы он временно сменил нас у старика. Пилнгар улыбнулся. Понимал, что мы не хотим оставлять его наедине.

Спустившись из дома, мы с Миалинтой встретили отряд. Узнали, что вылазка прошла без происшествий. Лаэрнор по-прежнему не выказывал никаких угроз. Другие кварталы оказались такими же пустыми. Ни единой приметы некогда пропавших тут людей. Только личины в белоснежных дхантах. Они ходили по всему городу – так же безучастно, размеренно, не обращая внимания на чужаков, и повсюду выполняли простейшую работу: убирали дорожки, чистили стены домов, вытирали пыль. Громбакх видел двух женщин, подновлявших штукатурку. По словам Теора, была среди них и девушка, занятая исключительно тем, что покрывала рисунками листы тонкого пергамента.

– Рисовала углем.

– Что рисовала? – поинтересовался я.

– Не знаю. Я не подходил. Спросите нашего следопыта. Он был достаточно любопытен. Даже заглянул в ящик с ее рисунками.

Все личины приходили и уходили через цветущие аллеи, служившие тоннелем в Озерный квартал. Сам квартал не удавалось разглядеть – его хорошо скрывали загородки каменных туй.

Ни припасов, ни снаряжения не обнаружили. Но тут требовался более тщательный осмотр домов, которым мы планировали заняться на следующий день.

За два часа до заката личины принесли ужин. Все те же травяные блюда, ржаные лепешки и кувшины с водой.

– Негусто, – проворчал Громбакх.

Личины безропотно приняли наше заселение в другой дом. Расставив еду, принялись за уборку. Неспешно сметали пыль, мыли полы, снимали с кроватей белье, должно быть, намереваясь потом заменить его стираным.

Стоявший в дозоре Теор позвал нас на крышу, и мы увидели, что другие личины вычищают пролом в доме Пилнгара – собирают обломки кирпичей, хлопья штукатурки, выметают мелкий сор.

Ужинали, как и прежде, парами, только в этот раз установили промежуток в час. Лепешки спрятали в заплечные мешки. Решили по возможности делать запасы.

Договорились с утра разбиться на два отряда: один отправится обыскивать Торговый квартал, второй займется укреплением дома, вокруг которого следовало, использовав все знания и навыки Нордиса, возвести защитные рубежи.

Главным было найти в городе запасы турцанской мази, льольтного масла или чего-то, что могло их заменить. Отсутствие провизии легко было восполнить охотой в пути.

Испытание и освобождение, обещанные Пилнгаром, мы всерьез не рассматривали. Эрза вовсе предположила, что он тут живет не десять дней, а значительно дольше. И еще столько же проживет, каждый день толкуя об Акмеоне, о Родниках Эха и прочей шелухе.

Обсудить возведение баррикад мы не успели. Теор вновь позвал нас на крышу. Мы только вышли из комнаты, когда услышали голос Пилнгара. Он что-то кричал с улицы. И явно был взбудоражен.

Все поднялись на крышу – из-за толчеи Теору, Нордису и Громбакху пришлось переступить на ступени внешней лестницы, – и я увидел, что старик стоит между наших домов. Воздев руки, смотрел на небо.

– Началось! – кричал он. – Началось!

– Чего там? – буркнул охотник. – Чего там началось? Новый припадок? Или очистительный понос?

– Смотри, – прошептала Миалинта. – Небо.

Над нами зрела вечерняя заря. Солнце склонилось за верхушки деревьев и осветило тонкие полосы облаков предзакатным сиянием.

– М-да, – нахмурилась Эрза. – Этого не хватало…

Закат был зеленым. В нем угадывались оттенки красного, желтого, но в остальном небо покрылось густым маревом лапидного изумруда. Будто над нами раскрылось глубинное море. И с каждой минутой марево темнело. В нем проявлялись серебристые вкрапления, проскальзывали розовые полосы, и вот уже лапидный изумруд преобразился… «Агатовая яшма», – с содроганием подумал я, вспомнив историю даурхатта возле Дангорских копей в Южных Землях.

– Я услышал Эхо! – торжественно заявил Пилнгар и, опустив руки, посмотрел в нашу сторону. – Ночью состоится испытание.

– Ночью? – насторожилась Эрза. – Где?

– В моем доме. Все готово. Они ждали только вас.

Феонил и Теор одновременно спросили:

– Кто?

– Почему?

– Этого я не знаю. Не мне толковать ваши струны, не мне знать, почему они переплелись с Родником.

– Пошло-поехало… – протянул Громбакх. – Струны, клавиши, педали… – Охотник, как и все, был напуган происходящим.

– Ночью откроется выход из города? – спросил Тенуин.

– Ночью состоится испытание, – ответил Пилнгар и зашагал к своему дому.

Личины вычистили пробоину в стене, но старик в нее не заходил – упрямо шел по внешней лестнице.

– Час на сборы, – сказал Тенуин. – Готовьтесь. Если все так, нужно будет…

– Полным ходом драпать из этого гадюшника! – закончил за него Громбакх.

– Но ведь мы не нашли ни турцанку, ни… – начал было Феонил.

– Обойдемся без мази, – быстро ответил следопыт. – Главное, выбраться. В дороге будем обтираться листьями айвы.

– Согласна, – кивнула Эрза.

Вечернее зарево между тем догорало. Теряло зелень и непривычные вкрапления. Медленно выцветало румянцем обычного заката.

Еще несколько дней назад ночная прогулка по Лаэрнорскому лесу нам бы показалась самоубийством, но сейчас пришлось молча на нее согласиться. Никто не знал, о каком выходе из города говорил Пилнгар. Эрза только предположила, что на какое-то время дорога перестанет возвращать нас к Лаэрнору, и мы сможем прорваться через нее до развилки, а оттуда уже – до заброшенного постоялого двора, в котором останавливались в начале пути. Это означало, что мы обязаны рискнуть, пройтись маршевой заброской, без привалов и ночевок. Надеяться, что в пути не повстречаются ни маргулы, ни паразиты, ни какие-нибудь мокрецы. Встреча с крысятниками на развилке Старой дороги сейчас представлялась чуть ли не развлечением, за которое не стыдно отдать последние монеты. Сражаться за свою жизнь в открытом бою легче, чем трястись в неизвестности и отсиживаться в тюрьме, лишенной надзирателей и решеток. В тюрьме, которую не почуешь и не коснешься.

Проверили цаниобы, оружие, перетрясли заплечные мешки, выкладывая все ненужное. Затянули ремни, подтянули шнуровку. Не прошло и часа, а мы уже были готовы броситься к Парадной площади. Договорились, что первое время будем, подобно пешим карательным отрядам магульдинцев, перемежать быстрый шаг и гвардейский бег.

За полчаса до полуночи перешли в дом Пилнгара. К счастью, поднявшаяся в небо Малая луна сполна освещала мощеные дорожки. Передвигаться по кварталу в полной темноте было бы страшно.

Старик встретил нас на нижнем этаже, возле обитого медью кедрового стола. Сказал, что испытание пройдет здесь, просил ничего не трогать и, уж конечно, не вмешиваться.

На всех трех этажах горели фитили в каменных чашах балюстрад. В них поблескивало темно-желтое масло. Дом дрожал неверными тенями. Пахло жженой шерстью и паленым жиром.

Стоявший в карауле Феонил заметил странное движение возле аллей, выводящих из Озерного квартала. Там в трех местах обозначились желтые огоньки. Минутой позже стало ясно, что это факелы. Одна за другой из-за каменных туй появлялись личины – три огненные змеи, вползавшие в Гостевой квартал. Они шли с равными промежутками в семь – десять шагов. Беззвучный марш, окрашенный в грязно-желтые цвета.

Мы в последний момент успели шепотом обсудить возможное отступление. Договорились, что Нордис и Теор будут ждать снаружи, у пролома. Остальные затаятся в доме, чтобы внимательно следить за происходящим. Пилнгар, не обращая на нас внимания, стоял возле стола. Чуть покачивался и слепо смотрел на выставленные перед ним четыре плошки.

– Как вам помочь? – спросил я, надеясь, что в наших силах исподволь повлиять на исход испытания.

Так и не дождавшись ответа, я взбежал по лестнице к Феонилу. Увидел, что освещенная факелами процессия уже одолела полквартала. Три змеи теперь, не сбиваясь с шага, сливались в одну – единую, которая все так же неторопливо приближалась к дому Пилнгара. В самой середине шли две фигуры без факелов. При неверном свете казалось, что даже дханты у них другого цвета.

– Много их, – промолвил Феонил.

– Много, – кивнул я.

– Не хотелось бы пробиваться через эти ряды.

– Боишься?

– Да. И это хуже всего.

– Что?

– Ведь там одни женщины. Есть даже девочки. Совсем юные, еще не доросшие до Посвящения.

– Обидно, что страх вселяют безоружные женщины, а не свора вооруженных крысятников?

Нет. Я не об этом. Мы… Если нужно будет… придется ведь их убивать. А мне это никогда не нравилось… То есть я сам не убивал, вы не поймите… – Феонил явно растерялся. – У нас там, в лагере, ведь и женщины были, а… – Следопыт одернул себя.

– О чем ты?

– Нет, простите. Я просто волнуюсь.

Не было времени разбираться и задавать другие вопросы. Огненная змея приблизилась к дому и теперь стала обвивать его тесным кольцом. Две фигуры из середины, действительно облаченные не в белую, а в зеленую ткань, отделились от процессии. Шаг за шагом, неспешно начали подниматься к нам по лестнице.

Когда до них оставалось не больше сажени, я разглядел, что это две женщины. Молодая – вся тонкая, будто высушенная, с бледным лицом, короткими волосами, через которые просвечивала бледная кожа головы, с повязкой на глазах. И старая – кряжистая, чуть прихрамывающая, с длинными седыми волосами, лежащими на плечах и отчасти скрывающими ее лицевые сигвы. Знатный род. Я вздрогнул. Подумал, что это мог быть один из знатных черноитов, ставший пленником Лаэрнского озера. Наверняка она и была хозяйкой, о которой упоминал Пилнгар. Азгалика.

– Уходим. – Феонил потянул меня за собой.

Мы сбежали вниз, на первый этаж. Отошли к стене. Остальные уже стояли по местам – подальше от стола, под окошками. Неровный круг.

– Что там? – прошептала Эрза.

В пролом заглянул Теор:

– Ходят с факелами вокруг дома.

– Чудесно. – Громбакх перекрутил в руках топор.

– Закрываемся, – скомандовал Тенуин.

Все спешно натянули капюшоны цаниоб. Опустили защитную сетку. Проверили крепления. Последние приготовления были завершены. Оставалось дождаться испытания.

Старуха и сопровождавшая ее девушка еще не спустились, когда Пилнгар стал раздеваться. Небрежно сбросил на пол путевой плащ. Сзади отстегнул тугой ворот. Потянул через себя синюю рубаху. Взъерошив седые волосы, снял ее. Затем стянул серую поддевку. Ослабил шнуровку на путевых баерках.

– А я говорил, все эти зерна до добра не доведут, – хохотнул Громбакх.

– Тихо! – процедила Эрза.

Вслед остальным вещам отправились льняные штаны и белье. Старик встал перед нами полностью обнаженным. На желтой, покрытой складками и пятнами, будто старый пергамент, коже открылись сигвы. Я увидел, что сигвы покрывают и его шею, и его спину.

– Вот тебе и суэфрит. – Охотник тоже был удивлен.

Большой вздернутый нос Пилнгара настойчиво втягивал воздух. Старик приветственно поднял руки, выставив кистевые сигвы. Подержав их так, перевернул ладонями вверх и, приблизив к голове, провел по лицу, будто омывал его невидимой водой.

Сопровождавшая Азгалику девушка, несмотря на повязку на глазах, ни разу не оступилась, шла ровно и уверенно.

Увидев, как они вышли с лестницы и направились к столу в центре зала, Эрза чуть оттянула тетиву.

– Зачем ты пришел? – спросила девушка.

Я был уверен, что первой заговорит старуха, но она даже не пошевелила губами. Смотрела на обнаженного Пилнгара, молчала.

– Спросить о сущности Эха, – спокойно ответил старик, отчего-то смотря не на девушку, а на Азгалику.

– Что ты сделаешь с этим знанием?

Мягкий, но неестественный, будто натужный голос. Без эмоций, без выразительности. Даже вопрос звучал без интонации, как утверждение.

– Я приму его.

– Сколько дней ты сюда шел?

– Я шел сюда с тех пор, как осветилась моя струна. С тех пор, как был создан наш мир. И мой путь отмерен не днями, а шагами.

– Где ты был, когда погасла Старая луна?

– Я был Акмеон.

– Где ты будешь, когда погаснет Большая луна?

– Я буду Акмеон.

– Где мы все будем, когда погаснет Малая луна?

– Мы вспомним свое одиночество.

Пилнгар опять вытянул руки. Повторил омовение. И шагнул вперед, к столу.

Я, затаившись, слушал обмен обрядовыми фразами. Не пытался разгадать их значения, но внимательно следил за всем, что делает старик. А он по-прежнему обращался к старухе. На девушку даже не смотрел. Да и Азгалика вела себя так, будто вопросы задавала именно она.

Из пролома к нам заглядывал Теор. Сжимал в руках снятый с ремня хлястник. Судя по отблескам, падавшим в зал с улицы, личины не остановились – кружили вокруг дома неизменным строем.

Азгалика подошла к столу. Достала из складок дханты плоский мех, горлышко которого было туго перевязано кожаным шнуром. Только сейчас я заметил у старухи две кистевые сигвы: на правой кисти – рассеченная клинком Большая луна, на левой – три полых кружка, лежащих на сетке мелких ячеек.

– Гуар адир адор. Аваа Гуир дор, – неспешно говорила девушка, пока Азгалика раскручивала шнур на мехе. – Ногро’мо ату-ила. Унди’и дор а. Аиаватур ор на Таир, ан таиакарат. Аваа Гуир дор.

Не удержавшись, я шагнул к Миалинте. Шепотом спросил:

– Ты знаешь этот язык?

– Я… не знаю. – Мне показалось, что в голосе Миалинты скользнуло раздражение. – Думаю, это ноагрил. Запрещенный язык. Старый язык, который не стоит вспоминать. И который не стоит слушать.

– Кажется, я уже слышал эти слова.

– Нет.

– Что?

– Ты не мог их слышать.

– Но там…

– Тише. Смотри.

Азгалика разлила содержимое меха по четырем плошкам. Едва она отошла от стола, девушка замолчала. Потом, помедлив, произнесла одновременно с тем, как старуха подняла руку:

– Твоя первая чаша.

– Была моей последней чашей, – отозвался Пилнгар и занес ладони над первой плошкой.

Замер.

Беззвучно шевелил губами, чуть покачивался. Перевел ладони ко второй плошке. Опять замер. Так повторилось четыре раза, прежде чем Пилнгар торжественно, с дрожью промолвил:

– Я и есть вода. Первая и последняя.

Поднял плошку и в несколько глотков осушил ее.

– Твое первое одеяние, – тут же произнесла девушка – одновременно с тем, как Азгалика указала на деревянную раму с костюмами.

– Было моим последним одеянием. – Казалось, что Пилнгара трясет.

На дрожащих ногах он приблизился к раме. Поочередно поднес ладони к каждому из костюмов. Стоял перед ними чуть дольше, чем у стола. Наконец выдавил:

– Я и есть ткань. Первая и последняя.

Снял костюм с креплений. Неверными руками стал натягивать его на себя, путаясь в подкладке, полах, завязках, во множестве нитей и веревочек.

Азгалика едва приметно улыбнулась, а девушка уже произнесла:

– Твоя первая обувь.

Старик не успевал. Явно вспотел. Его била дрожь.

Костюм никак не поддавался. Кое-как нацепил его, перекрутил пояс и заторопился к расставленным на полу четырем парам одинаковых ботинок на высокой деревянной подошве.

Выбор повторился. Дальше перешел на кинжалы, головной убор, перстень. И с каждым разом Пилнгар действовал все менее уверенно. Успевал только выговаривать:

– Я и есть движение. Первое и последнее.

– Я и есть кровь. Первая и последняя.

– Я и есть мысль. Первая и последняя.

– Я и есть знание. Первое и последнее.

Голос изменял старику, срывался. Последнюю фразу Пилнгар произнес лишь с третьей попытки. Его знобило. Осунувшееся восковое лицо покрывала пленка пота, на которой тихими бликами играл свет.

Неожиданный гул заставил меня вздрогнуть. Я не сразу понял, что именно происходит. А это десятки личин, собравшихся снаружи, остановились и единым звуком затянули глубинный горловой звук – будто его издавали не женщины, а басовые трубы-архнаиды, возвещавшие упокоение в священной земле.

Пилнгар, едва стоявший на высоких подошвах, нелепый в своем одеянии, выпрямился. Поднял левую руку. Распрямил ладонь. Пошатнулся, но удержал равновесие. Поднес клинок к ладони.

– Каждому пусть воздастся, – прохрипел он неожиданно севшим голосом и рассек кожу.

Но крови не было.

Ни одной капли.

Пилнгара передернуло так, что тканая, перехваченная ремешками шляпа сползла ему на лицо, а затем, ударившись о руки, упала в ноги, на каменный пол.

Старик вновь полоснул себя кинжалом – на сей раз вложив всю силу. Я отчетливо видел, как сталь глубоко вошла в его ладонь.

Но крови не было.

Старик сжал кулак.

Ни единой капли.

– Ты обрел то, что искал, – спокойно произнесла девушка с повязкой на глазах. И развернулась к лестнице.

Азгалика беззвучно усмехнулась. Убрала мех под дханту. Сделала шаг от стола и вдруг повернула голову ко мне и Миалинте. Вначале посмотрела на Мию. Затем на меня. Холодная пропасть черных зрачков. Бездонные колодцы чего-то чужого, лишенного жизни. Не выдержав взгляда, я закрыл глаза. И почувствовал, как Миалинта стиснула мою ладонь – отчаянно, до боли.

Мы так и стояли, а старуха и девушка, сопровождавшая ее, поднимались по лестнице.

Испытание окончилось.

Когда я открыл глаза, Пилнгар стоял на коленях. Покачивался. Что-то бормотал. Вытянул руки. Опустил их на пол и, скользя по шершавому камню, простерся. Замер.

Из пролома выглянул Теор:

– Они уходят.

Эрза отослала Феонила наверх занять караул.

Громбакх о чем-то тихо переговаривался с Тенуином.

– Что теперь? – спросил я Миалинту.

Она по-прежнему сжимала мою руку.

– Не знаю.

Прошло не меньше получаса, прежде чем мы рискнули подойти к Пилнгару. Не хотели прерывать его молитв.

– Он молчит, – с сомнением проговорил охотник. – Эй, ты там живой? – нехотя ткнул его пальцем в плечо. – Ну как, выход открыт?

Старик не ответил.

– Он… – с замиранием прошептала Эрза.

– Эй! – громче позвал охотник и еще сильнее ткнул старика. Затем дернул за плечо. Потянул было за руку, но, вскрикнув, отскочил.

Рука Пилнгара легла как-то неестественно, будто изогнувшись дугой.

– Вот мерзость…

Громбакх выставил топор. Подсунул его под старика.

– Ты чего?! – Эрза хотела его остановить.

Одним рывком охотник перевернул старика, и теперь уж мы все отшатнулись.

Лицо Пилнгара покрывали глубокие черные язвы. Под струпьями щек виднелись желтые зубы и черный разбухший язык. Шея раздулась. Глаза затекли бурой слизью.

Старик был мертв.