Текст книги ""Фантастика 2026-133". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Helena Reuelly

Соавторы: Александра К.,Евгений Рудашевский,Натали Карамель
сообщить о нарушении

Текущая страница: 326 (всего у книги 353 страниц)

– Значит, кто-то здесь кривой на всю голову, – выдавил Густ. – Это еще один лагерь. Другой! И бздят тут другие, у кого вместо глаз стекляшки. Так бздят, что сами все путают.

– Оставь его. – Я придержал Грома за рукав цаниобы. – Нужно ехать.

– По седлам! – скомандовала Эрза.

– Стойте, – прошептал Феонил, на несколько шагов приблизившись к краю Лаэрнорского леса.

Одного этого испуганного голоса хватило, чтобы все сразу замерли. Даже Эрза, едва вставив ногу в стремя, так и не запрыгнула в седло.

– Что там? – проворчал охотник.

Тенуин последовал за Феонилом. Они вместе долго всматривались в чащобу. Ничего пугающего. Неизменные стволы лиственниц. Разве что сейчас они казались совсем блеклыми, выцветшими. Будто присыпанными чем-то серым. Пеплом или песком.

Тенуин отшатнулся.

– Что там? – с дрожью прохрипел Густ.

Тенуин помедлил мгновение. Потом резко развернулся к нам:

– Быстро. Заплечные мешки на коней. Берите все ценное. Наэтку бросаем.

– Чего?.. – Густ посмотрел на Эрзу, ожидая от нее возражений.

– Чего, чего?! – оживился Гром. – Собираемся!

Охотник знал, что следопыт не будет бросаться такими словами. И если призывает торопиться, значит, лучше не задавать вопросов.

– Подожди. – Миалинта тоже была растеряна.

– Что там? – Эрза подозвала Феонила.

– Верхушки, – ответил он неуверенно. – Они обесцветились.

– И что те… – Эрза начала и задохнулась. Оборвала последнее слово странным, больше похожим на вскрик звуком. Вскочив в седло, скомандовала: – Делаем, как сказано. Скорее!

Мы с Теором и Густом бросились к наэтке. Стали спешно перебирать вещи. Перекладывали в заплечные мешки самое ценное. Следом подошли Феонил и Громбакх. Главным сокровищем охотника, кроме оселка, точильного масла, мешка монет и свертка с клютом, оказался увесистый бурдюк с хмелем. Отговаривать его не было времени.

– Ты везешь платья? – Тенуин неожиданно спросил Миалинту.

– Что?

– Платья.

– Они… Они в гартолле…

– Тогда что-нибудь цветное? Яркое?

– У меня есть платье, – отозвалась Эрза. – Фиолетовое.

– Возьми его с собой.

Мы с Громбакхом переглянулись. Я знал, что охотник, когда все успокоится – если все успокоится, – еще не раз припомнит следопыту этот странный диалог, но сейчас даже ему было не до шуток.

Приторочив заплечные мешки, мы выехали. Для Густа высвободили одну из запряжных. Ни толковой упряжи, ни седла для нее не было, но наемник не жаловался.

– Не растягиваемся, – командовала Эрза. – Держим видимость от первого до последнего. Давай! – Она с силой ударила лошадь пятками.

– Что с лесом? – спросил я Тена.

– Потом, – только и ответил следопыт.

Громкий стук копыт. Я уже отвык от быстрой езды.

Ветер приятно выглаживал лицо.

Заплечные мешки гремели на крупе лошадей. Как бы плотно их ни привязывали, содержимое свободно бултыхалось на ходу. С минутанами, при их куда более плоской спине с едва проступающим хребтом, было проще.

Суетные мысли. Будто что-то забыл в наэтке. Карты, бумаги, начатый путеводник… Одежда в основном осталась в гартолле. Запас еды. Свечи, масло, фитили, набор иголок и ниток. Я тряхнул головой. Сейчас было не до этого. Главное, выбраться отсюда, что бы там ни напугало Тенуина.

«С иголками и нитками как-нибудь потом разберусь…»

– Быстрее! – вдруг крикнул следопыт.

– Быстрее! – еще громче крикнула Эрза.

«Понять бы, от чего бежим…»

«Да какая разница. Главное…»

«Главное бежать. Ловить ритм. Слишком часто ударяюсь о седло. Вверх. Вниз. Вверх… Набор перьев. Они остались. Зря взял. Надо было переложить в гартоллу. Хорошие перья… Тьфу, хватит. Катись они… к свиня́м собачьим!» – подумав так, глянул на скачущего рядом Громбакха и усмехнулся.

Помогло. Лишние мысли исчезли. Только шум движения. Стук сердца. Дыхание.

Быстрее.

Лес пролетал смазанным полотном. Серым, бесцветным полотном. И плиты карнальского камня под копытами тоже стали серыми. «Что-то явно происходит».

– Нет!

Смешанные крики. Ржание лошадей и хрип минутанов. Столкнулся локтями с Теором. Что-то лязгнуло. До головы натянул поводья.

Остановились.

Впереди – человек. Знакомая фигура. Все, как и в первый раз. И во второй. И что-то поблескивало слева.

Медленно, молча выдвинулись вперед.

С каждым шагом все более очевидно. Все более неотвратимо. И четыре газырны с металлическим заострением. И чучело. И стрела в его подбрюшине. Серое оперение. И наэтка на краю дороги, в десяти шагах за газырнами.

Остановились. Осмотрели то, что уже не требовало осмотра.

– Стрела, – прошептала Эрза. Не стала к ней притрагиваться. – Хотела забрать, но… – Будто оправдывалась. Будто во всем была виновата именно ее стрела – тонкая, с иглообразным зазубренным лезвием.

Лес теперь по обе стороны был пепельно-серым.

– Платье, – попросил Тенуин.

Эрза не захотела спускаться на плиты. Развернувшись в седле, дотянулась до сбившегося при скачке мешка. Достала сверток.

– Расстели на дороге.

Секундное промедление. Пришлось спешиться.

Расстелила. Мягкий фиолетовый оттенок. Ажурный ворот с полосками желтого и белого. Короткие рукава, украшенные тонкими вставками перламутра. Витой пояс. Широкая желтая лента по кромке юбки.

Тенуин даже не взглянул на платье. Смотрел на деревья.

Молчание затягивалось.

– И чего мы тут? – тихо спросил я Громбакха.

– Вон, – нехотя ответил он. Указал на макушки.

Приглядевшись, я увидел, что верхушки лиственниц окрасились в фиолетовые оттенки. Точно такие, как у платья. Чуть позже появились и отливы желтого, белого. Будто хвою кто-то успел покрасить.

Чем дольше мы стояли, тем гуще проявлялся цвет. Теперь он охватил все ближайшие макушки и опускался вниз. Ветви одна за другой выделялись яркими тонами. Только стволы оставались пепельно-серыми.

– Что это? – удивленно спросил я.

– Совий дол, – проговорил Тенуин.

Громбакх громко, протяжно вздохнул.

– Совий дол, – кивнул Нордис. Едва ли не первые слова гирвиндионца за последние часы.

– И?.. – протянул я.

– Мы в Лаэрнорском лесу, – прошептала Миалинта. – Это уже не Пчелиный тракт. Это Лаэрнский тупик. Дорога в Лаэрнор.

– Но ведь… мы проехали отворот! Нордис повязал свои вязочки, побрызгал лесу, покормил его…

– И все же мы здесь, – рассеянно ответил Гром.

– Но как?!

– А вот так…

Все потонуло в молчании.

Отряд в немом оцепенении смотрел, как лиственницы по обе стороны дороги медленно, но неотвратимо окрашивались в цвета лежавшего на дороге платья. Целиком. От макушки до нижних ветвей.

Глава 6
Бихчахт

И сказано им, что все составное распадется. И тело человеческое, и все созданное им обратится в пыль и рассеется по миру, но лишь зерно Акмеона, вложенное в человека, пребудет неизменным.

И сказано им, что из черноита зерно Акмеона изъято до смерти, а тело его и дух пребывают в разложении. Каждый их вдох – предвестник Черной смерти.

И сказано им, что в черноте открывается холодная бездна, а вместо зерна у них – метка пустоты, утягивающая всякого, кто в нее заглянет.

И нет спасения ни тем, кто прячется, ни тем, кто бежит. Та к заканчивается то, что было начато. И протянуты струны, по которым суждено пройти, но от того не меньше воли потребуется, чтобы совершить каждый новый шаг.

Листовка на одной из навесных улиц Предместья.

Вместо подписи – знак рассеченной клинком Большой луны

Делина костровидная. Иначе – краснушка. Охотники ее не любят. По возможности вытаптывают. Сбивают сочный бутон, хватают тонкий, покрытый крохотными иголочками стебель и выдергивают корень. Неудивительно. Краснушка погубила немало людей. Кто-то называет ее цвет символичным, говорит, что магульдинцы ничем не лучше этого мерзкого растения. «Вырезают мирных селян. Грабят торговые караваны. И отсиживают зады в запаршивевшей крепости, куда даже блохи брезгуют заглянуть».

Делина костровидная растет на болотах и возле них. Облепляет трухлявое дерево, как магульдинцы облепили забытую славу истинного красного легиона. Ночью бутоны краснушки светятся. Если она стоит одна, в этом нет особой беды. Вот как сейчас – одиночный цветок. По-своему красивый. Но здесь и не болото. Серая, осклизлая земля в преддверии трясин, но не более того. На болотах краснушка собирается в крупные соцветия. По десять, двадцать, иногда тридцать цветков в одном месте. И ночью такое соцветие нестерпимо похоже на костер. Отчаявшийся путник верит в свое спасение, идет к нему, ожидая услышать потрескивание поленьев, услышать сочный аромат поджаренного мяса. Но вместо этого находит холодную чавкающую смерть. А хуже всего то, что начинаешь сомневаться даже в настоящем костре. Видишь его и не знаешь, идешь ли к лагерю, от которого отбился, или устремляешься к сплавине, готовой поглотить тебя без остатка. А крикнуть не решишься. Ночью в лесах не кричат. Уж тем более в таких, как Лаэрнорский лес. Впрочем, до темноты у нас еще оставался один час. Не больше.

Я неотрывно смотрел на краснушку. Затем перевел взгляд на взбугренную землю. «Силища… Легким движением взрыть почву до самой глины!» Краснушке повезло. Но ненадолго. Очередь дойдет и до нее. Громбакх так просто ее не оставит.

Поломанные ветви. Оборванные растения. Перевернутые камни, с которых суетливо сбегали гниловёртки. И черные ленточки поносниц. Так их назвал охотник. Сказал, если такая заберется к тебе в одежду, непременно полезет туда, где у тебя смраднее всего.

– И куда же это? – тогда усмехнулась Эрза.

– Ну, у кого как. А вообще, где напержено, туда и лезет.

– Очень интересно, – сухо отозвалась Миалинта.

– Прихватит так, что на месте подпрыгнешь. Проскользнет, значит…

– Давай не сейчас! – Миалинте явно не нравилась эта тема.

– А что, подруга, – веселилась Эрза, – он правду говорит. Тут надо быть внимательнее.

– Так вот, проскользнет, значит, куда надо. И там засядет. А тебя, если не лечить, еще неделю будет поносить – так, что все внутренности задом повылазят.

Поносница. Или гузница. Я уже видел пять штук. Ну, ко мне они сейчас не лезли. Тут у них лежал обед повкуснее. Уже очередь выстроилась. Уже началась свара. «В Добрую Гунду. А я еще полежу. Главное, не двигаться. Не издавать звуки. Она рядом. Я слышу ее мягкую поступь. Слышу, как у нее журчит в желудке. Или мне это все кажется…»

В пяти шагах от меня лежал Густ. Непривычно было видеть его без зубача. И без головы. Тело нетронутое. Цаниоба грязная, но не порвалась. Хоть и потеряла значение. В рукавах и брючинах Густа все активно шевелилось. Быстро. Минут десять прошло, не больше. А они уже до отказа заполнили его тело.

Больше всего движения было в груди. Самая толчея. Самый пир. Грудь лишь отчасти прикрывала борода – то, что от нее осталось. Выше плеч сохранились рваные лоскуты шеи и клочки волос. Теперь при всем желании никто не смог бы снять с Густа тахом – родовую сигву, ее просто не было. Из почерневшей каши коротким пряслом торчал кончик хребта. По нему, как по торной тропе, ползли черные, синие, красные спинки. В крапинку, в полоску. Длинные, плоские, больше похожие на бусины и с длинными, длиннее тела, усами. Мясоеды, стригачи, ульницы, синеножки, кожницы, больпты, оскальные черви… Кто-то спешил на праздничный обед, кто-то торопился отложить яйца или свернуться в кокон. От разодранной шеи Густа растеклась лужа густой, уже не впитывавшейся в землю крови. Там тоже был пир. В основном черви и слизняки. Но были и другие, с роговыми и хитиновыми панцирями. С серебристыми чешуйками и похожими на жгутики ножками.

– Ты прав, хангол. Он мне нравился.

– Тише.

– Она знает, где я. Можно не прятаться.

– Лучше помолчи.

– Нет. Лучше говорить. А то подумает, что я умираю.

– Я подойду?

– А вот этого не надо. Пока сиди.

Я сдавил в руках бочонок турцанской мази. Ни лошадей, ни минутанов у нас больше не было. Мазь требовалась охотнику. Он полусидел, облокотившись о дерево, напротив меня, шагах в десяти за телом Густа. То и дело подсовывал под защитную сетку ладонь, сплевывал на нее пену клюта. Замазывал им рваную рану на плече. Чуть выше локтя. Повезло. Могло быть хуже. Но рана сочилась. Рядом уже вилась трупная мошка. Она быстро распознавала кровь. И ее тут было много.

– Хороший малый, – продолжал охотник. – Веселый. Мы бы сошлись. Только глуповатый. С мозгами такую бороду не отпускают… Сам виноват. Я же говорил, последняя – самая слабая, но самая верная. Если б не петушился, сидел бы сейчас с нами, ворчал бы в свою вонючую мочалку и был бы счастлив. А так – мертв.

– Почему она его не забрала?

– Считает, что он мой. Я же говорю, самая слабая. И самая верная. Думает, мне надо подкрепиться.

– Заботливая.

– А то.

Я старался не смотреть на тело Густа, но взгляд сам невольно притягивался к нему.

– Сколько осталось? – спросил я.

– Час. Не больше.

– Не успеем.

– Не успеем, – согласился охотник. – Я ведь сразу сказал.

– У нас было четыре часа.

– Да хоть четыре дня.

– Значит, Тен ошибся?

– Нет. Когда не осталось верных решений, нельзя ошибиться. Просто выбираешь из того, что есть. Ищешь лучшее из худших.

– Обнадеживает.

– Ну, мы еще живы. А кто-то уже нет. Сидим тут вдвоем, толкуем о том о сем. Значит, все не так плохо. И не в таком дерьме купались. Думаешь, на болотах Местании мне было лучше?

– Не знаю. Ты не рассказывал.

– Как-нибудь расскажу.

Когда три часа назад Тенуин объявил, что нужно сойти с дороги в лес, было много споров. Говорили все и разом. Молчал только сам Тенуин и Нордис. Гирвиндионец задумчиво крутил в руках молот.

То, что мы стояли в Совьем доле, не вызывало сомнений. Ехали по Пчелиному тракту, но оказались на Лаэрнском тупике. Как это произошло, уже никого не интересовало. Главным было придумать, как отсюда выбраться.

Когда лес на наших глазах перекрасился в фиолетовый, Эрза скомандовала разворачиваться. Тен сказал, что это не поможет, но Эрза была непреклонна. Приказала всем мчаться назад. Надеялась вернуться к развилке. Совий дол располагался на южной окраине Лаэрнорского леса, и Эрза заверила, что мы за полчаса доберемся до Старой дороги.

Скакали во весь опор. Минутаны отличались выносливостью, но были не такими быстрыми, как лошади, поэтому мы с Миалинтой отстали. Отчаянно колотили минутанов по бокам, криками призывали их двигаться быстрее. Напрасно. Те, кто ускакал вперед, уже через двадцать минут остановились. Никакой развилки. Чучело. Таранные столбы. И наша наэтка. Причем чучело, сраженное стрелой, вновь стояло к нам лицом. А наэтка – с дальней стороны от газырн.

Эрза в гневе выхватила клинок. Одним ударом отсекла чучелу голову. Та с неприятным шелестом прокатилась по шершавой поверхности карнальской плиты.

– Вот что значит жадничать, – проговорил охотник. – Надо было лучше кормить лес.

– Куда? – Теперь Эрза смотрела на Тенуина. Значит, признавала свое поражение. Соглашалась довериться чужому следопыту.

Лаэрнорский лес был неоднородным, состоял из нескольких самостоятельных участков, каждый из которых время от времени расширял свои границы с одного края, а с другого отчасти сокращал, но, в общем, оставался неизменным многие сотни лет. Наил-Гир, или Черный дол. Нор Ундир, или Светлый бор. Бортлин-Гир, или Тихий дол. Серый лес, или Пепельная долина. Всего – четырнадцать разных участков, самым большим из которых считался расположенный на севере Хребтовый дол. Чуть меньше был Озерный, или Каахнерский, лес – в нем скрывался город Лаэрнор; его границы четко и неизменно отмеряли стены даурхатта.

По кромке Лаэрнорского леса тянулся Окружной лес, где-то на полверсты глубиной и ничем не примечательный, по деревьям и живности напоминавший Равнский или любой другой лес из тех, что росли вблизи от Целиндела.

Мы находились в Совьем доле, названном так из-за пестрокрылых лараутских сов, прилетавших сюда летом с предгорий Лараутского хребта (в его южной части открывалось уже известное мне Айликменское плато). В Совьем доле росла редкая, больше нигде не встречавшаяся мерцающая лиственница. Ее хвоя сама по себе была пепельно-серой, но легко перенимала оказавшиеся поблизости яркие цвета. Чем больше цветов наполняло дол, тем более замысловатые узоры складывались на ветвях. В какой-то момент они вовсе начинали мерцать, перебирая всю известную палитру – казалось, что по деревьям струятся фонтаны сотен радуг, слитых в единый поток и перемешанных в поиске самых удивительных сочетаний.

Прежде в летнюю пору сюда приезжало много людей – любоваться тем, как искрит бор, встречающий пестрокрылых сов. Ничего подобного не видели уже двенадцать лет.

С тех пор как выродился Лаэрнор, совы перестали сюда прилетать. Да и все пестрые растения пропали. Бор погрузился в непробудную серость, лишь изредка разбавляемую благодаря случайным зверькам или путникам. Впрочем, те, кто еще отваживался ехать по Лаэрнскому тупику, предпочитали серые цвета цаниобы, чтобы не тревожить дремавший лес и не выдавать свое присутствие.

– До заката меньше четырех часов, – монотонно, без страха или воодушевления, говорил Тенуин. – Ночевать в лесу нельзя.

– Ночуем на дороге? – с надеждой спросил Феонил.

– Нет. Здесь еще хуже. Здесь мы как на ладони.

– На дороге всегда спокойнее, – заметил Густ.

– Спокойнее на Кумаранском тракте. А на Старой дороге хуже, чем в пасти у маргулы, – проворчал Громбакх.

– Что ты предлагаешь? – спросила Эрза у Тенуина.

– Сворачиваем с дороги. Едем на юго-восток. Если мы действительно в Совьем доле, часа через три вернемся на Пчелиный тракт – туда, где должны были находиться сейчас. А если мы все-таки на Старой дороге и только…

– Только что?

– …не понимаем этого.

– Ну да…

– Тогда будем все четыре часа ехать по Равнскому лесу, что не так страшно. Если повезет, найдем проселок. Выйдем к Дровне или на левый берег Карны.

– Дровня сейчас пустует.

– Это неважно.

– Лучше взять на юго-восток, – предложила Эрза. – Мы на Лаэрнском тупике. Никаких «если». Мы не можем стоять на Старой дороге и не понимать этого. А значит, ехать лучше в сторону Розбарга. Выйдем к лесопилке. С той стороны тракта будет поспокойнее.

– Поддерживаю, – кивнул Феонил.

– Ну, не знаю. Я бы лучше опять к лагерю вышел. Там ведь наши… – Густ пожал плечами.

– Там ничего вашего нет. Даже следов, – отмахнулся Громбакх.

– Неважно, – ответил Тенуин. – Лес изменился, и мы не знаем, как именно. Он вполне мог переступить через Старую дорогу, поглотить ее. А если мы все-таки там, где и должны быть, а не на Лаэрнском тупике, то юго-восточное направление будет означить…

– Что мы отправимся вглубь леса. Прямиком к Черному долу, – кивнул охотник.

– Он прав, – проговорил Нордис.

Всякий раз как гирвиндионец заговаривал, все замолкали и поворачивали к нему головы. Голос Нордиса не отличался ни силой, ни глубиной, но звучал так редко, что невольно привлекал внимание.

– Идем, куда он сказал. Только это не поможет.

– Многообещающе, – усмехнулся Теор. – Может, не будем торопиться? Дело важное. Я соглашусь с уважаемым Густом, что лучше…

– За уважаемого можно и пинка схлопотать, – буркнул Густ.

Охотник ободряюще кивнул.

– …лучше сделать так, чтоб не отдаляться от Авендилла. Поймите…

– Время не терпит, – оборвала его Эрза. – Вперед! Нужно спешить. До заката меньше четырех часов.

Первым в лес въехал Тенуин. За ним – Феонил и остальные. Мы с Громбакхом и Миалинтой – последними.

– Не успеем, – вздохнул Громбакх. – Ставлю лучшие портки. Не успеем…

– Принимаю. – Я подхлестнул минутана. – Ставка та же.

– Мне твои штаны до старой гузки не сдались.

– Тогда ставлю полный бурдюк лучшей медовухи из «Приторни».

– Другое дело. – Охотник повеселел. – Такую ставку я приму.

Громбакх мог не беспокоиться за свои портки. Когда осталось меньше часа до заката, я готов был признать свое поражение. Сказал об этом вслух. Охотник только кивнул. Как бы плотно он ни зажимал рану на плече, сколько бы ни втирал в нее разжеванного клюта, им интересовалось все больше трупных мошек. Нужно было что-то делать.

– Стой! – Гром не успел меня остановить.

Пригнувшись к земле, удерживая в руках заплечный мешок, я бросился к нему. Оббежал изъеденное тело Густа. Заметил, как в его правой штанине шевелится что-то большое. Выгибается, ворочается. С различимым липким чавканьем. Значит, приползли трупники.

На ходу растоптал краснушку.

Рухнул под дерево, рядом с охотником. Замер.

Мягкие шаги в отдалении тоже замерли. Она услышала. Не могла не услышать. И наверняка все видела.

– Сожмись, – коротко скомандовал Гром.

Я весь прильнул к земле. Отвращение. Через защитную сетку капюшона видел крохотные норки. Нужно было выбираться из этого местечка. Слишком много насекомых.

Не дожидаясь подсказки от охотника, стал стонать. Повизгивать. Поскуливать. Вертелся на корнях бука, будто сам превратился в склизкого трупника.

Замер. Опять прислушался.

Мягкие шаги возобновились. Ее устроил мой концерт. Поверила. Или сделала вид. Кажется, шаги теперь отдалялись. Я их едва различал. Выпрямился. Сел нормально. Уперся спиной в бугристый ствол.

– Отходит, – протянул охотник. – Хорошо. Так, глядишь, и она меня бросит. Пакость неблагодарная!

Громбакх хохотнул и тут же выхватил у меня бочонок. Дернул крышку. Зачерпнул пальцами мазь. Густо смазал рану.

От охотника несло кислятиной. Будто он ополоснулся под разбитым сточным узлом или вовсе искупался в выгребном озере. В каком-то смысле это было недалеко от правды.

Осмотрев руку Грома, я достал из заплечного мешка сменную поддевку. Оторвал кусок ткани. Получился слишком тонким. Оторвал еще один. Так лучше. Перевязал охотнику плечо, а сверху еще раз густо смазал мазью.

– Хорошо. – Громбакх кивнул. – И не забывай, ты мне должен бурдюк медовухи. Хорошо ударит по твоей мошне.

– Еще не должен.

– Да ну?! Думаешь, мы сейчас поднатужим свое гузно, шкуранем во все копыта и поспеем до темноты?

– Все может быть.

– Ну да… А за краснушку спасибо. Бесит до колик. Смотреть тошно.

– Знаю.

Когда мы еще ехали в обход болотистых залежей, Гром то и дело направлял коня прямиком к одиночным краснушкам. Радовался, если бутон попадал под копыта, и злился, если лошадь его обступала.

Мы приближались к окраине Совьего дола. Чаща изменилась. Почти не осталось мерцающих лиственниц. Больше елей, одиночных хвойниц и белоствольных кедров.

Все оживились. Надеялись, что с минуты на минуту вырвутся в Окружной лес. Даже не обратили внимания на слова Тенуина – следопыт предупредил, что мы не могли так быстро проехать Совий дол и должны быть настороже.

– Смотри! – Миалинта указала между двух заросших растениями кедров.

– Что там? – заинтересовалась Эрза.

– Тропинка.

– Тропинка?

– Ну да, сама смотри.

Приблизившись, я увидел что-то похожее на торное направление.

– Охотничья?

– Вряд ли. – Миалинта качнула головой. – Скорее звериная.

– Эй! – Я окрикнул Тенуина. – Может, нам туда? По тропинке проще будет.

– И быстрее, – согласилась Эрза.

Следопыт вернулся к нам. Весь отряд остановился.

– Едем дальше, – коротко сказал Тен и заторопился в прежнем направлении.

– Но почему? – удивилась Миа. – Давай хоть посмотрим, куда она ведет.

– В этом лесу не бывает тропинок.

– А это?

– Если встретишь здесь тропинку, – за следопыта ответил охотник, – собери свою пежню в кулак и драпай быстрым ходом. Чем дальше, тем лучше.

Миалинта и Эрза переглянулись. Спорить не стали. Отправились вслед за Тенуином. Только Феонил задержался. Покрутил коня возле кедров и поспешил за нами.

С веток за нашим передвижением следили вилорогие ситы – тяжелые лохматые птицы, до того обрюзгшие и увешанные столь массивными рогами, что не верилось в их способность летать. Витые, заостренные тремя раздельными остриями рога поднимались от головы на добрую пядь, были плотно затянуты кожистым наслоением и усеяны крохотными тальниками – птичками размером с раскормленную муху. Всякий раз, когда сит замирал на очередной ветке, тальники поднимали писклявый галдеж, краткими перелетами устремлялись на поиски еды: в надежде полакомиться насекомыми, вкручивались под перья сита, суетились, толкались, иногда отлетали к самому дереву, чтобы поискать закуску в его коре. Сит напыженно сносил их заботу. Его массивный клюв тонул в выпирающих щеках. По клюву тоже порхали птички – выколупывали остатки пищи. Заодно вычищали ситу глаза и при первой возможности заглядывали под хвост – там ажиотаж не смолкал никогда. Опорожнялся сит прямо под себя, на ветку. Мог пробыть в неподвижности несколько часов. А потом, вяло расправив на удивление широкие и красивые крылья, вздергивался, щелкал клювом, наконец, грузно отталкивался короткими лапами от дерева и начинал падать. Первые мгновения его полет в самом деле был похож на падение. За ситом вытягивался шлейф обезумевших, отчаянно пищащих тальников. Затем сит ловил поток воздуха и выравнивал полет – выставлял рога острием вперед и время от времени вальяжно делал глубокий взмах крыльями. Тальники летели с ним. Большая часть успевала прицепиться к перьям. Другие отчаянно торопились вслед. Знали, что перелеты сит совершает непродолжительные и, быстро утомившись, садится не далее чем в полуверсте от предыдущего дерева.

Краснушек становилось все больше. Места по шли болотистые. Пахло перегноем, вареными яйцами и чем-то кислым. Копыта хлюпали по вязкой жиже. Пришлось замедлиться. Важно было избегать больших, заросших коричневой травой кочек. Это были торфяные проймы. Отдушины, через которые осенью из гниющих недр поднимались ядовитые газы. Проймы зарастали торфянкой, а лошадь, угодив в нее, могла сломать ногу. В самые большие, по словам Тенуина, целиком проваливался человек – в глубину они достигали десяти саженей. В шумник, когда торфяные поля оживали, такой участок удавалось одолеть лишь с наветренной стороны.

– Идем! – Тенуин повел нас в обход, больше заворачивая к югу.

– Не слышала, чтобы в Совьем доле были болота, – хмурилась Эрза.

– Это уже не Совий дол.

– Тогда что?

Следопыт не ответил. Только подстегнул коня.

Деревья теперь встречались искалеченные: скривленные, затянутые болячками и мхом. В воздухе парили болотные испарения. Гнуса здесь было как никогда много. Он роился вокруг головы, гудел. Бросался на цаниобу. Облепив защитную сетку капюшона, протискивал тонкие хоботки и пытался дотянуться до кожи. Я с дрожью замечал, как крупные самки краснокрылых болотников – Гром называл их блевотниками – цеплялись за капюшон тонкими лапками, раздувались, исходили синеватой жижей и отчаянно пытались отложить яйца через ячейки защитной сетки; в итоге те стекали по сетке вниз, падали на грудь или рукава цаниобы.

Вдвойне осторожно приходилось объезжать деревья, между которыми висела серебристая паутина никлуга – в общем-то мелкого, но чрезвычайно настырного паука, который мог притаиться где-нибудь под седлом или под притороченным к крупу заплечным мешком и ждать там долгими сутками возможности добраться до теплой кожи человека.

Лошадей и минутанов все плотнее затягивало черной коростой. Нужно было отряхнуть войлочные на дёвки и попону, вычистить гнус из-под шор, подновить растрескавшуюся мазь, заодно прочистить складки цаниобы, смочить льольтным маслом мешочки с травами, но для всего этого не было времени. Солнце уже клонилось за кромку леса.

Громбакх причитал из-за блевотников. Отмахивался, чем только возбуждал их внимание. Ворчал, что не может добраться до синюшки, – запах клюта отталкивал насекомых. То и дело вспоминал свои блуждания по болотам Местании. И радовался серокрылым падальщикам, провожавшим нас своими крохотными зелеными глазками.

– Если они тут сидят, значит, мы только на окраине, значит, тут есть жизнь. В глубину болот даже падальщики не летят. Вот только есть их нельзя. Мяса толком нет и воняет крысятиной.

Охотник и сейчас, лежа под деревом, с перевязанной рукой, обрадовался падальщикам – сразу две долговязые птицы с тонкими, будто ощипанными шеями, присели на ветку ближайшей ели.

– Думают, им что-нибудь достанется от Густа, – усмехнулся Гром. – Напрасно. Тут и без них справятся.

– Она еще рядом? Что-то не слышно.

Охотник затаился. Приподнял голову.

– Не знаю… Может, ушла. Но вряд ли. Эта будет куковать до последнего. Самая трусливая. И самая верная.

– Значит, ждем?

– Значит, ждем.

– Теперь молчим или говорим?

– Да пень его знает… Думаешь, с ними просто? Иногда лучше молчать, чтобы лишний раз не подманивать. Может, подумает, я сплю, и улизнет. Но иногда лучше трепаться, а то еще захочет горло вскрыть.

– Понятно…

– Это Густу теперь все понятно. А мы пока так, отдыхаем.

Я дернулся, смахнув сразу двух ульниц. Разжиревшие, перемазанные кровью, они явно насытились и теперь ползли в норки. Раздавил их подошвой. Неприятный скользкий звук. Падальщики безучастно повернули голову в мою сторону.

– Говоришь, Тенуин повидал немало даурхаттов? – Я посмотрел, не подтекает ли повязка охотника.

– Ну да.

– И он тут лучше нас всех разберется, чего бояться?

– Так и есть.

– Он-то чего в даурхаттах потерял?

– Тен и сам не знает.

– Это как?

– А вот так…

Помедлив, торопливо сунув в носовые бурки смоченный маслом палец – так, чтобы никто не успел залететь под сетку, Гром продышал нос. Удовлетворенно вздохнул и сказал:

– Там странная история. Он ведь из Пекель-Зорда. Та еще дыра.

– Главный город Северных Земель.

– Ну да, ну да. Но дыры это не отменяет. Так и есть, дыра в скале. Предгорья Кумаранских гор, дома Предшественников и все такое. А на деле – тупость и глупость. Как муравьи, понабежали в старые скорлупки, понастроили там свои муравьиные ходы и довольны.

– Про муравьев это ты вовремя.

Я показал на тело Густа. К нему ровными рядами тянулись черные панцирные муравьи.

– Эорлиты… Быстро учуяли. Значит, муравейник рядом. Не хотел бы я туда угодить. Хватило однажды. А нашим друзьям теперь точно ничего не достанется. Эти и падальщиков заодно сожрут.

Будто услышав слова охотника, птицы оживились на ветке. Затрепыхали крыльями, изда́ли недовольный булькающий звук, чем напомнили Птеарда, но так и не улетели. Опять затихли.

– А вообще там красиво, – продолжал Громбакх. – Скала-то большая. Наружу выходит восемь террас. Символично. Как восемь ойгуров до Темной эпохи. Если считать дристуна Налгулба, который и двух дней на троне не просидел. Ну, принято считать. Венец он примерил, в Светлом саду отметился: к Палиатону пригубился, свой бук посадил. Так вот, восемь террас. Почти весь год, кроме гумника и адельвита, крыши террас занесены снегом. Там стоят дома богатых родов. Усажены деревьями, разукрашены росписью, резьбой. Облеплены медными всякими статуями, символами. В общем, кто как мог, так и распетушился. Чем богаче род, тем больше перьев. Правда, гузка у всех одна. И когда в Темную эпоху там грохнуло Первое глубинное землетрясение, так поджалась у всех с одинаковым свистом. Побежали из города вперед своих кобыл. Только пятки их целованные блестели. Та еще забава. А бежать там красиво. Тоже верно. Слева и справа от террас во всю высоту скалы выдолбили, значит, две громадины. Эрхегорд Великий и Лиадор, сын Эниона. Оба при полном обмундировании. Эрхегорд уже в ойгурных пузырчатых латах, а Лиадор еще в ворватоильском обличье. Оба, значит, впериваются в небо – так сказать, кидают торжественный взгляд в сторону Вер-Гориндора. А в руках у них мечи. Двуручные секирные палаши. Сейчас такими уже не воюют. А тогда махали, да. Видал я…