Текст книги ""Фантастика 2026-133". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Helena Reuelly

Соавторы: Александра К.,Евгений Рудашевский,Натали Карамель
сообщить о нарушении

Текущая страница: 329 (всего у книги 353 страниц)

Границы города обозначала невысокая плетеная изгородь, сейчас обветшавшая и затянутая цепкими порослями лианоподобных сальмаринов. Перед изгородью тянулся ров, в прежние годы заливаемый хлорисом, подобному тому как это делали в Целинделе. Ров зарос кустами и разнотравьем, но перекинутый через него деревянный мост, пусть скрипел и пошатывался, оставался на месте, почти не тронутый временем. Мы неспешно пересекли его. Миновали несколько крупных вывесок из разукрашенных березовых плашек. Краска облупилась, а сами плашки подернулись черным грибком, однако надпись «Лаэрнор» и карта города до сих пор впечатляли тщательностью резьбы.

Въездная дорога привела на Парадную площадь, выложенную зеленым кирпичом. Покосившиеся сторожки, остовы прогнивших карет, многоярусные пустующие стойла, затянутые сорняками клумбы и земляные сикоры. Лесной сор под ногами из хвои, листьев, кусочков коры. И больше ничего. Тишина погруженного в сон селения. Брошенного, оставленного на пожирание чащобе, которая рано или поздно перекинется через ров и отберет свои прежние владения.

От Парадной площади дугами уходили мощеные дорожки. Каждая из них бороздила Гостевой квартал, вдалеке упиралась в ряды каменных туй, рассекала их, превращаясь в некогда цветущие аллеи, и устремлялась в соседние кварталы. От дорожек отходили извитые тропки, они вели к строениям: тавернам, подворьям, домам слуг, складам, ле́дникам, хозяйникам.

И все строения, пусть разных размеров, были выполнены в одинаковом стиле – будто огромные перевернутые горшки. Дома отчасти напоминали углевые тигли, в которых пекли рияжные лепешки. Гладкие, выбеленные стены, полого опускающиеся от более узкой вершины к широкому основанию. Стены были испещрены крохотными, наглухо задраенными оконцами. Никаких дверей. Вход располагался сверху. К нему вела широкая деревянная и тоже выбеленная лестница-пристройка. Она единым маршем взбиралась на верхушку, а точнее, днище перевернутого горшка, там приводила к отверстию, которое и служило входом. Над отверстием, укрепленным пятью стройными колоннами, высился колпак навесной крыши, построенный таким образом, чтобы дом не заливало дождем даже в ветреную погоду.

Оценив ряды прорубленных окошек и высоту зданий, я предположил, что некоторые из них вмещали не меньше трех этажей. Впрочем, большинство были явно одноэтажными.

Между домов, судя по сохранившимся изгородям, раньше цвели палисадники. Кое-где виднелись небольшие пруды с обложенными галькой берегами. Прежде там могли плавать белокрылые аиты, теперь же воду затянуло густой ряской. Возле прудов стояли хвойные сегордиллы – привезенные из Западных Земель деревья, в которых от единого корня поднимались сразу три или четыре ствола. Их оплетали гибкие, покрытые мелкой листвой ветки – так получался единый витой ствол, внутри которого просвечивало пустое пространство, будто каверна в треснувшей глыбе. Приглядевшись, я разглядел, что в таких кавернах местные жители умудрялись разместить сетчатые фонарики. Должно быть, их зажигали в темное время, и сегордиллы становились городскими ночниками.

Мы неспешно шли по мощеным улочкам Гостевого квартала. Удивлялись безмятежности этого места, но понимали, что расслабляться нельзя ни на мгновение. Еще на входе в город договорились, что ни при каких обстоятельствах не будем заглядывать в Озерный квартал – туда, где могли до сих пор прятаться черноиты, навеки прикованные к своему лигуру.

– Там! – Гром сорвал со спины топор.

Мы замерли. Несколько ударов сердца стояла тишина. Мягкая поступь. Шелест цаниоб. Мы заняли круговую оборону. Последние дни в Лаэрнорском лесу научили делать это быстро, без слов. Каждый держал свое оружие, готовый дать отпор любому, кто захочет познакомиться с нами поближе, будь то человек или зверь.

– Там! – одновременно прошептали Миа и Феонил.

Белые фигуры.

Эрза натянула тетиву. Тенуин выставил руку со взведенным арбалетом.

– Эй! – крикнул охотник.

– Тише ты, – осадила его Эрза.

Белые фигуры. Они не бежали, не суетились. Просто шли по своим тропинкам. Женщины, закутанные в белоснежные дханты с коричневыми поясами. С непокрытой головой, с подвязанными волосами. Они даже не смотрели в нашу сторону – так, будто нас не существовало. Будто отряд из восьми вооруженных людей, стоящих спиной друг к другу, здесь был настолько обыденным делом, что не стоил даже праздного взгляда.

– Это люди? – тихо спросил Феонил.

– Похожи, – пожал плечами Теор.

– Здесь не может быть людей, – прошипела Эрза.

– Тогда кто?

– Спущу тетиву и посмотрим.

– Никто ничего не спустит, – твердо произнесла Миалинта. – Для начала разберемся, что тут происходит.

Женщины, девушки. Иногда просто девочки. Разные лица, манера ходьбы. Но все одинаково безучастны. И в одинаковой одежде. Даже кожаные петли сандалий были одного цвета и пошива.

Продолжали ходить между домов. Иногда исчезали. Мы по несколько минут стояли в тревожном ожидании. Белые фигуры появлялись вновь. Несли корзинки, свертки, какие-то мешки. Все выглядело так, будто в Лаэрноре продолжается обычная, ничем не потревоженная жизнь. Слишком обычная. Слишком спокойная.

На брусчатке поскрипывали кожаные подошвы. Изредка скрежетали мелкие камни. На ветру чуть шелестели полы дхант. И больше ничего. Ни голосов, ни смеха, ни птичьего гомона, ни лая собак, ни других, привычных даже для крохотного селения звуков. Беспробудная тишина, будто мы вновь очутились в Тихом доле. Только воздух здесь был чистым, пах лесом.

Теор первый сбросил капюшон цаниобы.

– Ты чего? – удивился Феонил.

– Здесь нет гнуса.

Теор был прав. Мы с опаской последовали его примеру. Ни единого комара. Притом что защиты у Лаэрнора сейчас не было. Стало не по себе. Кажется, все подумали о влиянии лигура.

Было непривычно вновь увидеть лица спутников без защитной сетки. Грязные, уставшие лица. Светло-зеленые глаза Миалинты. Треугольная голова Нордиса с угольной полосой сросшихся бровей. Многодневная густая щетина Грома и его облупленные губы с едва заметным темно-фиолетовым налетом – в последние дни охотнику не так часто доводилось жевать клют. Изменившееся, посуровевшее, но все так же притягивавшее внимание лицо Эрзы. Заостренное, худое лицо Теора с узкими щелками глаз. Юное и отчасти беззаботное, несмотря на страх, лицо Феонила. Только Тенуин был верен себе – не поднимал капюшон, оставлял его в боевой готовности.

Мы так и стояли на месте, не зная, как поступить дальше. Следили за перемещениями женщин в белом. Высматривали опасность, но не находили ее. Круговая оборона ослабла.

Громбакх еще несколько раз окрикнул незнакомцев. Они не откликнулись, даже не посмотрели на него.

– Погано тут у вас, – вздохнул охотник. – Что будем делать?

– Смотри!

Одна из девушек направилась в нашу сторону. Строй мгновенно окреп, будто к нам шла свора вооруженных крысятников.

Девушка остановилась в пяти шагах. Посмотрела мне в глаза. Приветливый, по-своему живой и добрый взгляд. Протянула руку.

– Прикоснись к нему, и мы узнаем, какого цвета у тебя потроха, – подняв лук, прошипела Эрза.

– Хорошо сказано, – кивнул Гром.

– Тише-тише, – успокаивающе прошептала Миалинта. – Чего она хочет?

– Чего бы ни хотела, не позволяйте ей прикасаться.

Но девушка стояла на месте. Отвела руку. Указала на расположенное за прудом здание – самое больше из тех, что мы видели в Гостевом квартале. Будто приглашала.

– А язык ты съела на завтрак? – без улыбки спросил Гром.

Девушка смотрела только на меня. Опять протянула мне руку. И опять отвела ее в направлении дома.

– Смотри-ка, наш хангол пользуется популярностью в любом гадюшнике. – Охотник, поставив топор на землю, торопливо смазал носовые бурки и с жадностью вдохнул испарения масел.

– Чего она хочет? – спросил Феонил.

– Приглашает, – озвучил я очевидное.

– Ну иди. Разведай, как там у нее, – усмехнулся охотник, – тепло ли, мягко ли в девичьей кроватке.

Девушка отвернулась, будто испугавшись или смутившись слов Громбакха. Уходя от нас, сделала несколько шагов, потом вновь посмотрела на меня и поманила рукой. Так повторилось трижды, прежде чем она дошла до пересечения двух дорожек. Свернув налево, направилась к дому, на который до этого указывала. Еще четыре раза оборачивалась к нам и подзывала мягким движением руки. Наконец поднялась по лестнице на крышу дома, зашла под дождевой колпак и спустилась внутрь.

– Дела… – качнул головой Громбакх. – Вы как хотите, а я скорее откушу себе мизинец, чем пойду с ней в эту нору. Знаем мы таких. Потом ни ног, ни рук не найдешь.

Мы так и стояли на месте, не зная, что делать.

Близился вечер. Нужно было принимать решение. В конце концов сговорились, что нет смысла выходить из города. Здесь хотя бы не донимал гнус.

Заняли одну из заросших сорняком лужаек. Вырыли в ней и подготовили для сна яму. Вместо лапника использовали куски дерна и гибкие ветви сегордиллы. Рядом устроили кострище. Разломали ближайшую изгородь, перенесли ее к яме. Сделали заграждение. Усилили его кусками бортов, вырванных из повозок на Парадной площади. Не удовлетворившись этим, заострили и воткнули в землю десяток жердей. Договорились спать по очереди. Два человека по два часа. Это лучшее, что мы смогли придумать. О том, чтобы заглянуть хоть в один из домов, не было и речи.

– С утра проведем разведку. – Тенуин проверял крепления на выносном механизме наручей. Ногтями постукивал по болтам, прислушивался, с каким звуком они отзовутся. – Нужно заглянуть в соседние кварталы. Зайдем в один из домов. Пробьем стену. Заходить сверху – риск.

– А если все эти девахи ночью полезут к нам обниматься? – Громбакх укладывался в яму.

– По тревоге общий подъем. Но не провоцировать. Не бить, не стрелять, если нет выраженной опасности.

– Согласна. – Эрза кивнула, понимая, что эти слова обращены к ней.

Мне было назначено караулить в третью смену.

Тенуин и Феонил прикрыли нас поставленными на опоры березовыми плахами. Присыпали землей. В щели заложили гнутые ветки сегордиллы. Не лучшая защита. Турцанской мази едва хватило, чтобы каждый смазал щиколотки, шею и запястья цаниобы.

Ночь прошла на удивление спокойно. Ни странные жители города, ни паразиты нас не беспокоили. Никто и не подумал приближаться к нашим укреплениям.

С рассветом на улицах вновь появились женщины в белых дхантах. Шли так же молча, беззвучно.

Я впервые за последние четыре дня выспался – не было ни видений, ни боли в правой кисти. Утром даже разрешил себе заглянуть под перчатку цаниобы. Расстегнул ее, вытянул руку. С сожалением увидел, что кисть изменилась. Понюхав, убедился, что ни омертвения, ни нагноения нет. И все же изменения пугали. Я не мог их объяснить. Верхние фаланги пальцев потемнели, стали почти коричневыми. Отросшие ногти на них теперь выделялись яркими белыми пятнами. Все косточки стали более выпуклыми и тоже потемнели, с той лишь разницей, что в них теперь угадывались оттенки черного. И черная полоса отделяла вросший браслет от всей кисти. А предплечье на четверть пяди от браслета покрылось плотной коркой – внешне это была все так же кожа, но утратившая гибкость и лишенная волос.

Громбакх увидел, как я нюхаю пальцы, и усмехнулся:

– Что, веселая ночь? Иди, что ли, руки помой.

Я не ответил. Мне было не до шуток. С рукой явно что-то происходило. Впрочем, боль окончательно пропала. С ней ушло и онемение. Я владел кистью, как и прежде, мог держать меч. Пока что этого было достаточно.

Завтрак выдался скупым. По несколько глотков воды и по тонкой пластинке солонины. Черпать воду из городских источников Тенуин запретил. С ним никто не спорил.

– Что-то новенькое, – проговорил Феонил.

– Чего там? – Эрза настороженно посмотрела на своего следопыта.

– Там. На доме, куда нас приглашали.

По лестнице кто-то спускался. Никакой дханты. Простой путевой плащ с капюшоном. Под ним – что-то синее. На голове – не то шапочка, не то затыльник от кожаного шлема. И явно не женщина.

Заскрежетало оружие. Мы уже не вставали в круговую оборону, но готовились встретить незнакомца. А он и в самом деле шел к нам.

Неспешно спустился с дома. Прогулялся по одной дорожке, свернул на другую. Затем – на тропку, по которой и приблизился к нам.

– Стой.

– Счастливой жизни и легкой смерти! – приветствовал нас незнакомец.

Старик. Глубокие морщины. Коричневые пятна на висках. Седая щетина. И чем более радушным, чем более теплым было его приветствие, тем больше оно настораживало.

В Лаэрнорском лесу мы встречали пустые одежды убитых фаитов, проросших паразитницей наемников, улыбчивых, но безголосых женщин в белых дхантах. И вот впервые кто-то с нами заговорил. И даже выглядел как обыкновенный человек, будто мы столкнулись не в квартале выродившегося города, а где-нибудь возле Озера Песен в Эйнардлине.

– Я вас заждался. Десять дней прошло. – Незнакомец, помедлив, сделал несколько шагов вперед, протянул в приветствии руки – не так, как это делали большинство вальнорцев, складывая ладони, а выставив их тыльной стороной, будто приготовившись играть на невидимой клавишной барналле.

Я с интересом посмотрел на его кистевые сигвы. Три полых кружка, соединенных единой окружностью, на левой руке. И летящий ворон – на правой.

– Ну что ж, мы нашли тебе собеседника. – Миалинта с улыбкой посмотрела на Громбакха. Сказала это легко, без страха. Ярко-синие радужки. Никогда прежде не видел у нее глаза такого цвета.

– Чего? – нахмурился охотник. – Скажешь, это торговец хмелем? Или поставщик медовухи? Я бы не отказался.

– Лучше. Это нерлит.

– Нерлит… – с удивлением выдохнула Эрза. – Что ты здесь забыл?

Старик опустил руки. Под путевым плащом у него был синий стеганый костюм необычного покроя. Ни пуговиц, ни других застежек. Косые бортики карманов и множество утолщений, из-за которых рубаха напоминала дверь, обитую мягкой чалной. Я догадывался, что в каждом из утолщений – ниобы или что-то другое, призванное оберегать старика от лесных паразитов. Тугой ворот, над которым сгрудились щетинистые складки шеи. Широкий вздернутый нос с большими, заросшими волосом ноздрями. Лицевых сигв не было, но лицо разделял пунктир черной полосы – она начиналась у короткой седой челки, рассекала лоб, нос, губы, с двух сторон огибала подбородок и уходила к шее, где окончательно терялась в щетине. Тяжелые обвислые щеки, раздутые пальцы рук, заметная округлость живота. Ни по возрасту, ни по сложению старик не представлял опасности, и все же никто не опустил оружия.

– Что ты здесь забыл? – повторила Эрза, тщательно разбивая слова, будто опасалась, что незнакомец ее не поймет.

– Здесь не забывают. Здесь обретают, – с неизменной улыбкой ответил старик. – Меня зовут Пилнгар. И я вам рад.

– Не нравится мне этот сморчок. Слишком добрая улыбка, так и хочется съездить по ней кулаком, – проворчал Громбакх.

– Вижу, вы тут неплохо устроились. – Теперь в голосе старика звучала насмешка. – Но, поверьте, в доме лучше.

– Кто вы? – спокойно спросил Тенуин.

– Ваша подруга права, мое зерно лежит в саду ангора нерлитов. Я суэфрит.

– Его зерно… – хмыкнул Гром.

– Суэфрит? – уточнил я.

– Несущий эхо, – пояснила Миа.

Старик кивнул:

– Все так. Я из тех, кто несет эхо последних слов Акмеона.

– Чем дальше, тем веселее, – не успокаивался Гром. – Швыряется зернами, носит эхо. Что дальше? По утрам седлает петухов и скачет по горам?

Пилнгар не обращал внимания на слова охотника.

– Где ваша лошадь? – Тенуин продолжил допрос.

– Я пришел пешком.

– Зачем?

– Чтобы задать вопрос.

– Кому?

– Тому, кто сможет на него ответить.

– Вы здесь по своей воле?

– Воля всех людей лежит на струнах Акмеона. Я не исключение.

– Может, стукнуть его? – пробурчал Гром.

– Всех, кроме зреющего ввысь… – Миалинта, опустив конру, неожиданно шагнула вперед.

– И эта туда же…

– Потому что он и есть струна, – закончил старик.

Долго и внимательно смотрел на Миалинту. И конечно, видел, как ярко-синий цвет радужек сменился жемчужным.

– Значит, все так… То, что обещано, грядет. Оно свершилось в прошлом, чтобы свершиться в будущем и настоящем…

– Потому что все – лишь единое ничто…

– Возросшее из зерна Акмеона…

– …и обращенное в пустоту его одиночества.

– Лишенный движения не знает того, что названо временем…

– И пребудет в ничто, пока мы вершим задуманное.

– И каждому пусть воздастся, – кивнул Пилнгар.

Все, даже Нордис, с удивлением слушали, как Миалинта и старик продолжают и заканчивают фразы друг друга. Я понимал, что это лишь ритуальные символы, призванные показать общее знание. Так Миалинта искала доверия, надеялась на помощь. Все просто и логично. Но что-то в этом обмене слов меня насторожило. Что-то настолько неуловимое, что стоило на нем сосредоточиться, как оно ускользало. Какое-то предчувствие. С Миалинтой я и прежде испытывал эту странную неловкость. В Багульдине, когда убивал ее фаита. И в тумане, когда мы продирались к Подземелью Искарута. И во время того разговора у Аллеи памяти… Столь тонкие, прозрачные фрагменты, что не получалось даже выложить их перед собой, не удавалось и представить, какая из них сложится картина.

– Ты сказал, что заждался нас. Объясни. – Тенуин не изменял себе. Продолжал допрос.

– Все просто, – улыбнулся старик. – Теперь, когда мы в сборе, я пройду испытание.

– Испытание? – насторожилась Эрза.

– Лучше обсудить это в доме. Завтрак на столе.

– Завтрак?

– Да, личины приносят гостям еду и все необходимое.

– Личины?

– Так хозяйка называет девушек в белых дхантах.

– Хозяйка?!

– Азгалика.

– Кто это?

– Столько вопросов! – Пилнгар рассмеялся мягким беззвучным смехом. – И ни одного сущного. А ведь один сущный вопрос мог бы многое решить. – Старик неожиданно посмотрел на меня. Ни улыбки, не смеха в его взгляде. Бездонная пропасть черных зрачков. Чужой пустынный взгляд. Волнение щекоча прошлось по моей спине. – Обещаю, когда вы присоединитесь к завтраку, я отвечу на все ваши вопросы.

Миалинта выжидающе посмотрела на Тенуина. Следопыт отрицательно качнул головой. Миалинта сжала губы и наперекор ему промолвила:

– Мы пойдем с вами.

– Прошу. – Пилнгар, поклонившись, зашагал к дому.

Когда он отошел на достаточное расстояние, Миалинта прошептала:

– Это шанс понять, что тут происходит. И найти припасы.

– Ему нельзя верить, – возразил Теор.

– Он сам сюда пришел. Знал, что его ждет. Значит, и выход знает.

– Может быть…

– Не хочешь объяснить, что это было? – Эрза убрала стрелу в колчан.

– Некоторые знания, если от них не отказываться, помогают в нужный момент. Идем. Не обязательно есть и пить. Хоть послушаем, что он скажет.

Больше никто не спорил.

Старик привел нас к дому. Указал на лестницу и уже поднялся на первую ступень, когда Тенуин неожиданно сказал Нордису:

– Сделай.

Наемник кивнул. Подошел к покатой стене. Обхватил укрепленную стальными кольцами рукоять молота. Поднял его. И обрушил на дом. От грохота, казалось, вздрогнул весь квартал. Однако ни одна из женщин, или, как их называл Пилнгар, личин, не остановилась. Даже не повернула в нашу сторону головы, будто ничего и не слышала. Кирпичная кладка поддалась – молот Нордиса пробил брешь, от которой по беленой поверхности заскользили усики тонких трещин. Еще четыре удара, и брешь расширилась в проход, достаточно просторный, чтобы в него прошел человек.

– Теперь можно погостить.

– У каждого народа свои обычаи, – без улыбки усмехнулся Пилнгар. – Теперь я понимаю, почему гирвиндионцы не ужились в наших Землях.

– Если что-то пойдет не так, – вкрадчиво проговорила Эрза, – вы узнаете и другие, не менее чудесные обычаи этого народа.

Старик ничего не ответил и пошел дальше, на самую крышу дома. Мы последовали за ним.

От крыши, спрятанной под дождевым куполом, внутрь вели широкие витки лестницы. Первый виток опускал на третий, верхний этаж – выводил на круговой, огороженный балюстрадой внутренний балкон. На балконе открывались три двери и спуск на второй этаж – по второму витку лестницы. Наконец, третий виток уводил на самое дно, где располагался обеденный зал: по центру он был открыт и хорошо просматривался из-под дождевого купола, а по сторонам прятался под балконом и комнатами второго этажа. Дыра, пробитая Нордисом, выводила как раз в обеденный зал, и ее положение было нетрудно определить по разлетевшимся осколкам кирпича.

Пилнгар пригласил нас в одну из дверей верхнего, третьего этажа. Осторожно, не выпуская оружие, мы вошли в просторную комнату с непривычно закругленными стенами. В крохотные оконца проникало не так много света, и кругом стояла пыльная, затененная тишь.

Как и обещал старик, нас ждал завтрак. На двух деревянных столах были расставлены обливные миски скупых травяных блюд, корзинки с ржаными лепешками и кувшины с водой.

Эрза, Феонил и Громбакх первым делом осмотрели комнату. Распахивали створки деревянных комодов, приподнимали обитые холстиной козетки и ленники, даже перевернули единственную вазу, не обнаружив под ней ничего, кроме застаревшей грязи.

– Ваши спальни этажом ниже. – Пилнгар сел за стол. – Присоединяйтесь. Разделим пищу, как разделим и судьбу.

Ему никто не ответил. Все растерянно переглядывались. Садиться за стол никто не хотел. Впрочем, еда была самой простой, а это настраивало на хороший лад; богатое застолье вызвало бы куда больше подозрений.

Решили, что для начала позавтракают Феонил и Миалинта. Следующая пара притронется к еде через два часа. И так – до самого обеда. Старика рассмешила подобная очередность, схожая с нашим ночным караулом, однако он ее принял.

Тенуин и Теор заняли дозор на крыше. Мы с Громом и Эрзой обыскали остальной дом. Никаких ловушек, ничего странного. Из вещей нерлита нашелся лишь заплечный мешок с едой, книгами и обычными путевыми припасами. Во всех комнатах прибрано. За ними явно следили. Беспорядок был только на первом этаже из-за проломленной стены.

– Странный зал для гостей, – прошептала Эрза.

– Да уж, – кивнул Громбакх.

Зал действительно вызывал удивление. Ни одного стула, ни одной лавки. Только крупный, по кромке обитый медью кедровый стол. На нем – четыре пустующие плошки. Рядом со столом на высокой раме – четыре одинаковых зеленых костюма со сложными узорами из переплетенных нитей, кантов, кисточек и ленточек. Под ними – четыре пары одинаковых ботинок с кожаными бортами и высокой деревянной подошвой. Четыре кинжала на подставке. Четыре головных убора. Четыре перстня – самых простых, без драгоценных камней, да и выполненные, кажется, из закаленной стали. Все на вид старое, почти ветхое.

К обеду мы благополучно позавтракали. Пока что не было признаков ни отравления, ни дурмана. Пилнгар, как и обещал, ответил на вопросы, только говорил, как правило, витиевато, иносказательно и часто упрекал нас в неумении задать правильный вопрос. Однако мы узнали главное. Такие места, как выродившийся Лаэрнор, нерлиты считали Родниками Эха – верили, что они предвещают Великую смерть, которая обновит для начала Земли Эрхегорда, а затем и весь видимый мир. В Роднике, пройдя испытание, можно задать главный вопрос своей жизни и получить на него вразумительный ответ. Каким именно будет испытание, старик не знал. Кто именно ответит на вопрос, он также не сказал, ограничился пространным утверждением:

– Родник Эха подобен трещине, в которую струится знание Акмеона. И ответ ты получишь от себя самого, потому что он заложен в тебе изначально. Родник лишь поможет его найти и понять.

Ничего более конкретного о природе творившегося здесь безумия мы так и не услышали. О том, связано ли вырождение города с тем, что его окружают стены каахнеров, Пилнгар ответил так же расплывчато:

– В нашем мире все связано.

Когда я пересказывал Громбакху этот разговор, охотник лишь раздраженно сплевывал густую синюшную слюну:

– Он-то ладно. Крыша там не то что течет, ее прорвало до подвала. Но вы-то! Нашли кого слушать! Я тебе сам, хочешь, и не такой конюшни понаговорю. И про зерна, и про даурхатты…

По словам Пилнгара, вывести из Лаэрнора способен лишь тот, кто прошел испытание:

– Ваш вопрос и полученный ответ сами по себе становятся дверью, через которую можно выйти.

Старик утверждал, что иного выхода нет. Узнав от Миалинты, что мы направлялись в Авендилл и попали сюда не по своему желанию, что лес сам поглотил нас, Пилнгар оживился. Заявил, что Авендилл и Лаэрнор связаны единым источником, что местный Родник Эха зародился как раз в Авендилле и что в нашем путешествии не было ничего случайного.

– Быть может, вы отправились на руины только для того, чтобы оказаться здесь.

Чем больше таких ответов я получал, тем крепче во мне зрело раздражение. Хотелось наконец услышать нечто более конкретное, осязаемое – то, что удалось бы разложить перед собой в виде понятных фактов.

– Нет. – Я качнул головой. – Мы направлялись в Авендилл, чтобы найти… найти нашего друга.

– Значит, путь через Лаэрнор для вас – самый близкий. Судьбы всех людей лежат на струнах Акмеона.

– Только мы уже потеряли тут четыре дня.

– Близкий путь не всегда самый короткий.

– Да, но…

– Быть может, лес, поглотив, спас вас от гибели. Вы этого не знаете. Не прояви он свое участие, не укажи путь сюда, к Роднику, вы могли давно лишиться жизни. Все предрешенное случится, не беспокойтесь.

– Вы сказали, что перед человеком, прошедшим испытание, открывается выход из города.

– Так и есть.

– И ваше испытание скоро начнется.

– Да. Хозяйка ждала вас, чтобы начать.

– Ждала нас… Ну хорошо. Когда откроется дверь, вы нас выведете? Это возможно?

Пилнгар ответил не сразу.

Опять этот чужой пустынный взгляд, будто из холодных колодцев его глаз выглянул кто-то иной, довлеющий над сознанием старика и вольный исподволь контролировать его мысли и слова.

– Это возможно.

– И вы нас выведете.

– Да. Но тогда вы не сможете задать свой вопрос. Останетесь без ответа, ради которого сюда пришли.

– Я согласен.

Договоренность с Пилнгаром едва ли придала уверенности нашему отряду. Эрза вовсе считала старика безумным. Так или иначе, пренебрегать даже таким сомнительным шансом на спасение мы не собирались и договорились впредь не грубить старику, не насмехаться над ним и не спускать с него глаз.

Пилнгар пригласил заселиться в подготовленные комнаты второго этажа, но мы предпочли занять соседний дом. Он был значительно меньше, к тому же не отличался чистотой, но там было спокойнее. Бахрома многолетней пыли и заскорузлые простыни никого не смущали.

После краткого обсуждения Тенуин предложил разделиться. Мы с Миалинтой и Феонилом согласились остаток дня наблюдать за Пилнгаром, остальные отправились на разведку, рассчитывая к вечеру бегло осмотреть другие кварталы Лаэрнора – все, кроме Озерного.

Я отчасти соглашался с Эрзой, считавшей Пилнгара безумным, но решил возобновить наш разговор – хотел больше узнать о связи Лаэрнора с Авендиллом, об испытании, к которому готовился старик. Миалинта осталась со мной, пообещав при случае использовать свои познания о вере нерлитов, а Феонил поднялся на крышу – следить за перемещениями личин.

К моему разочарованию, граничащему с раздражением, Пилнгар так и не прояснил ни одного из произнесенных ранее слов, однако принялся с воодушевлением говорить о главах Бирюзовой книги. «Суэфрит. Несущий Эхо». Как пояснила Миа, именно этим старик занимался – ходил по городам, селам Земель Эрхегорда и, возможно, других Земель, чтобы рассказывать о сотворении мира. Поначалу я слушал лишь в надежде уловить какой-нибудь намек на то, что случилось здесь, в Лаэрноре, но затем увлекся самим повествованием о странствиях Всевещного, в наших краях названного Гунк’лаиром, а в Западном Вальноре – Акмеоном.

– Никто не знает, каким было начало. Акмеон жил в неведомом нам мире. Тогда не было ни движения, ни пространства, так что описать его привычными словами невозможно. Что бы сказал чергорский крот о солнце, если у него нет глаз, чтобы увидеть солнечный свет?

Постигнув большую мудрость, Акмеон отправился странствовать – вышел из дома, которым для него была смерть Отца.

– Как чья-то смерть может быть домом? – удивился я.

– Акмеон – зерно, возросшее на теле Отца.

– Понятно. – Я кивнул, хоть на самом деле не понял такое объяснение.

Бог-странник. Бог-мытарь. Его окружала пустота. И пустота была Акмеон. Он решил отмерить путь и тогда создал пространство. Это была мелкая пыль, покрывшая пустоту, где каждая песчинка сама по себе была бесконечностью. Акмеон оставлял следы на пыли пространства, но этого было мало. Тогда он создал движение.

– Движение? – опять вмешался я. – Он ведь уже двигался.

– Он пребывал в себе. И это было его странствие. А созданное им движение – то, что мы привыкли называть временем, которого в действительности нет.

– Времени нет. Но есть часы…

– Часы отмеряют движение материи, не более того. Изменение этой материи: ее рождение, преобразования и смерть. Непрерывная цепочка причины и следствия, повторяющиеся циклы движения, которые мы назвали временем.

– Понятно. – Я опять ничего не понял, но решил в дальнейшем не прерывать суэфрита.

– Но и движение материи не могло удовлетворить Акмеона. Он знал, что странствие – лишь созерцание самого себя. И хотел большего. Ограничил пространство, собрав из пыли бесчисленное скопление вселенных. А движение ограничил переменами – вселенные гибли и рождались. Акмеон сам стал вселенной, но не добился желаемого. Он знал, что летит в пустоте, ведь сам был пустотой. Помнил о своей мудрости и был одинок.

Тогда Акмеон разнообразил вселенные звездами и планетами. Украсил их, позволил им отличаться друг от друга – понял, что именно в этих отличиях заключалось то, что он искал. Наблюдая за разнообразием вселенных, Акмеон наконец ощутил поток странствия, но ненадолго. Вселенных и планет было бесконечно много, и он не мог отрешиться от того, что их породила его пустота.

Тогда Акмеон придумал искать разнообразие в малом. Выбрав одну из планет, создал на ней жизнь. Это были живые скалы, сгустки пара, огненные реки. Акмеон наблюдал за ними. Вновь почувствовал поток странствия. Но ему наскучили живые существа, ведь они жили только под его взглядом. Стоило отвернуться, жизнь исчезала.

Все напоминало Акмеону о неисчерпаемости пустоты, о собственном одиночестве. Прежде спокойное странствие в себе стало тревожным. Но Акмеон не торопился разрушать созданное. Вместо этого сотворил новую жизнь и наделил ее свободой.

Сложил из пыли великаноподобных существ с ногами – чтобы ходить, с глазами – чтобы видеть, куда идти. Они беспорядочно и безостановочно ходили по планете. Акмеону было приятно наблюдать за ними. Однако он понимал, что ими движут созданные им законы пространства и материи, а значит, в сущности, он сам. К тому же бесконечное хождение великанов вновь напомнило ему о пустоте.