Текст книги ""Фантастика 2026-133". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Helena Reuelly

Глава 9

Глава 9: Тяжелые Решения

Не прошло и пяти минут, как в дверь осторожно постучали.

«Ваше Сиятельство? Можно войти?» – раздался спокойный, слегка хрипловатый голос доктора.

«Входите», – отозвалась Елена, стараясь придать голосу больше твердости, чем было на самом деле.

Дверь открылась, пропуская невысокого плотного человека лет пятидесяти в добротном, но поношенном камзоле темно-зеленого сукна. Его лицо, обветренное и морщинистое, дышало усталостью, но карие глаза под густыми седыми бровями смотрели внимательно и доброжелательно. В руках он нес небольшой кожаный саквояж, потертый до блеска на углах.

«Доброе утро, графиня», – доктор склонил голову, не делая полного поклона – видимо, профессиональная привилегия. «Как вы себя чувствуете после ночи? Жизель говорила, аппетита нет, и боль в плече беспокоит.»

Он подошел к кровати, поставил саквояж на стул и внимательно, без назойливости, осмотрел Елену.

«Голова? Трещит? Тошнота была?» – он мягко взял ее руку, положив пальцы на запястье. Его прикосновение было уверенным и прохладным.

«Голова... тяжелая. Но не так, как вчера. Тошнило немного утром», – честно призналась Елена, стараясь не отдергивать руку. Пульс под пальцами врача казался ей слишком частым, слишком выдающим чужеродность, скрытую под кожей графини.

«Гм», – промычал доктор, сосредоточенно считая удары. Он наклонился, осторожно приподнял веко Елены, заглянул в зрачок при свете из окна. «Посмотрите влево... теперь вправо... Следите за моим пальцем». Он медленно поводил указательным пальцем перед ее глазами. «Головокружение при движении глазами есть?»

«Немного... когда резко», – ответила Елена, чувствуя легкую дурноту.

«Ожидаемо», – кивнул доктор. «Сотрясение мозга, сударыня. Не шуточное». Он отпустил ее руку и перешел к осмотру плеча и ребер. Его пальцы, опытные и осторожные, надавили вокруг синяка. Елена вскрикнула от резкой боли. «Ох, простите, простите, графиня. Но надо знать, не треснуло ли что под кожей. Ребра целы, слава богу, но ушиб глубокий, гематома обширная». Он покачал головой, открывая саквояж. «Продолжайте мазать тем составом, что я оставил. Холод и покой – лучшие лекари сейчас. А теперь...» – Он достал маленький деревянный молоточек. «Позвольте проверить рефлексы. Не пугайтесь.»

Небольшие постукивания по коленям и локтям заставили Елену вздрогнуть. Доктор внимательно наблюдал за реакцией ее мышц.

«Нервы целы», – констатировал он с некоторым облегчением. «Но организм ваш, графиня, перенес чудовищный удар. И физический, и душевный. Вы в глубоком шоке, нервном истощении. Это видно по глазам, по пульсу, по цвету кожи.» Он сложил инструменты обратно в саквояж, его лицо стало серьезным. «Месье Бернар торопится везти вас в поместье. Понимаю его – здесь условия не для вашего ранга, да и дела семейные... Но, как врач, я обязан вас предупредить: дорога сейчас – верная смерть. Или, в лучшем случае, тяжелейшая лихорадка и долгое, возможно, безнадежное выздоровление».

Елена почувствовала, как похолодели пальцы.

«Вы... вы преувеличиваете, доктор? Два дня в повозке...»

«Два дня тряски по нашим ухабам?» Доктор усмехнулся без веселья. «С вашим сотрясением? С этими ушибами? Сударыня, малейшая лихорадка, спровоцированная переутомлением, холодом или просто встряской – и воспаление может пойти куда угодно: в мозг, в легкие, в ушибленные ткани. А ресурсов у вашего организма бороться – ноль. Вы едва держитесь». Он посмотрел на нее с неподдельной тревогой. «Вам нужен абсолютный покой. Здесь. В тепле. Под постоянным наблюдением. Я буду навещать вас дважды в день. Жизель – неотлучно. Только так вы сможете набрать достаточно сил, чтобы перенести путешествие без катастрофических последствий. Я... я скажу это месье Бернару прямо и недвусмысленно. Ваша жизнь дороже любых условностей или спешки».

Он замолчал, давая ей осознать сказанное. В его глазах читалась не только профессиональная обеспокоенность, но и искреннее человеческое сочувствие к этой хрупкой, сломленной молодой женщине, попавшей в чудовищную ситуацию.

«Отдыхайте, графиня», – мягко сказал он, закрывая саквояж. «Я пришлю Жизель с настойкой. И поговорю с управляющим. Здоровье – прежде всего. Поверьте, старому врачу».

Доктор поклонился чуть глубже, чем при входе, и вышел, осторожно притворив дверь.

Елена осталась одна, обдумывая его слова. «Верная смерть... Лихорадка... Воспаление...» Холодный ужас от перспективы поездки сменился новой волной паники при мысли о заточении в этих четырех стенах, рядом с тем, что предстояло решить. Но доктор казался искренним и знающим. Противоречить ему – значило идти на неоправданный риск. Она сжала одеяло, чувствуя, как слабость накатывает с новой силой. Выбора, по сути, не было.

Внезапно дверь приоткрылась, и в комнату осторожно вошел месье Бернар. Его лицо было еще более усталым и озабоченным, чем накануне. Он низко поклонился.

«Ваше Сиятельство, прошу прощения за беспокойство», – начал он, его голос был сухим и деловым, но в глубине глаз читалась усталость. «Доктор подтвердил необходимость вашего пребывания здесь в полном покое. Мы задержимся как минимум на неделю.»

Елена почувствовала смешанное чувство... Отсрочка поездки – облегчение, но неделя в этой комнате...

«Неделю?» – переспросила она слабым голосом. «Но... поместье... семья графа... Они ждут известий...»

«Все необходимые известия уже отправлены, Ваше Сиятельство», – поспешил успокоить ее Бернар. «Ваше выздоровление – сейчас главная задача. Мы позаботимся обо всем необходимом для вашего комфорта.» Он слегка наклонил голову, давая понять, что медицинский вопрос закрыт и обсуждению не подлежит.

Елена кивнула, чувствуя, как слабость накатывает с новой силой. Бежать она все равно не могла.

«Хорошо, месье Бернар», – прошептала она.

Бернар выпрямился, и его взгляд стал еще более сосредоточенным.

«Благодарю за понимание, Ваше Сиятельство. Однако...» Он сделал едва заметную паузу, и его голос, оставаясь почтительным, обрел ту самую непоколебимую твердость долга, которая так пугала Елену. «Есть тяжелый вопрос, требующий вашего решения незамедлительно. Тело... тело его сиятельства графа Гаспара. Его необходимо... предать земле. Или подготовить к перевозке.»

Елена замерла. Тело мужа. Того самого мужа, которого она никогда не знала. Мысль о нем вызывала лишь ледяной ужас и чувство чудовищной несправедливости. Но отказаться решать – значило показать себя бесчувственной или безумной. Она невольно сжала одеяло. Жизель тихо вошла в комнату и тихо всхлипнула.

«Какие... какие варианты, месье Бернар?» – спросила Елена, заставляя себя смотреть на него. «Что... что обычно делают в таких случаях?»

Бернар вздохнул, его взгляд был устремлен куда-то в пространство за ее плечом.

«Учитывая расстояние до родового склепа де Вольтеров в Нормандии и... состояние дорог, немедленная перевозка в свинцовом гробу, как подобает его сану, практически невозможна здесь и сейчас. Такая подготовка и сам гроб требуют времени и специальных мастеров, которых поблизости нет». Он сделал паузу. «Самый достойный и распространенный в таких обстоятельствах путь – временное погребение здесь, в местной церковной ограде. С соблюдением всех возможных почестей. А когда вы окрепнете и прибудут родственники или представители семьи, они смогут принять решение о перевозке тела с подобающим кортежем в родовую усыпальницу... или... тело можно будет по их решению эксгумировать. Церковь разрешает это при наличии веских причин, кои, несомненно, здесь есть.»

Он немного помолчал, давая ей осознать сказанное.

«Другой вариант – бальзамирование местными средствами и перевозка в запечатанном гробу в ближайший город, где есть подходящая часовня для отпевания и прощания до прибытия родни. Но это также рискованно из-за вашего состояния и времени, которое займет организация. И бальзамирование здесь... не столь совершенно, как в столице. Доктор может попытаться, но гарантий нет.»

«Третий...» – Бернар с трудом выговорил, «третий вариант – немедленная перевозка в простом гробу к родовому замку, но это долгий путь, и... сохранность...» – Он не договорил, но Елена поняла. Разложение. Она сглотнула ком в горле, чувствуя, как ее тошнит.

Мысль о том, что тело мужа будет временно закопано здесь, под окнами этого убогого постоялого двора, была невыносима. Но мысль о том, что оно начнет разлагаться в повозке рядом с ней по пути в Нормандию... была еще страшнее. Бальзамирование в глуши звучало кошмарно и ненадежно.

«Временное... погребение здесь», – выдавила она из себя, чувствуя, как холодеют пальцы. «В церковной ограде. С почестями. Чтобы позже... позже его перевезли домой.» Она не могла назвать замок де Вольтер своим домом.

Бернар склонил голову в знак согласия, его лицо выражало понимание тяжести решения.

«Как прикажете, Ваше Сиятельство. Я немедленно займусь организацией. Священник уже извещен. Все будет сделано с должным уважением. Я подготовлю все необходимые документы для вас и для семьи.» Он поклонился еще раз. «Прошу прощения за причиненные страдания. Отдыхайте. Я позабочусь обо всем».

Когда Бернар вышел, в комнате повисла гнетущая тишина. Елена откинулась на подушки, закрыв глаза. Неделя. Она застряла здесь на неделю. Рядом с могилой мужа, которого она не знала. В ловушке своего вдовства и чужого тела.

Она почувствовала легкое движение рядом – Жизель, тихо подойдя, смахнула со лба Елены выбившуюся прядь.

«Спасибо, Жизель», – еле слышно проговорила она, не открывая глаз. «Я... я не могу больше. Очень устала. Очень.»

«Да, Ваше Сиятельство! Не извольте беспокоиться!» – Жизель засуетилась, поправила одеяло, приглушила свет, задвинув занавеску на окне. Ее движения были резче, взгляд испуган – новость о недельной задержке и временной могиле явно потрясли ее. «Вы отдыхайте. Я принесу вам настойку позже, как доктор велел. Все... все уладится, ваше сиятельство...» – Ее голос дрожал, пытаясь внушить уверенность, которой не было ни у нее, ни у Елены.

Когда дверь за Жизелью тихо закрылась, Елена открыла глаза и уставилась в закопченный потолок. «Все будет хорошо»? Здесь? В этом XVIII веке? В теле вдовы-аристократки с амнезией? С враждебной или опекающей семьей мужа на горизонте? Запертой на неделю в этой каморке рядом с временной могилой человека, чьей жизнью и любовью она никогда не жила? С ее настоящим «я», запертым внутри?

Она сжала кулаки под грубым одеялом, чувствуя слабость рук графини Елены де Вольтер. Лия, воспитательница, умерла в кафе от разбитого сердца. Елена, графиня, чудом выжила в катастрофе и теперь была прикована к месту трагедии докторским предписанием. Она не плыла по воле чужих решений – она была заперта в клетке из боли, условностей и необходимости решать судьбу чужого праха. Единственное, что ей оставалось – держаться за эту роль как за спасительный плот и пережить эту неделю. Надеясь, что за стенами этой комнаты, в тишине вынужденного бездействия, она найдет хоть немного сил, чтобы понять, кто же она теперь, и как жить в этом жестоком и чуждом мире. И как найти дорогу обратно... к себе. Если такая дорога вообще существовала. А пока – запах лекарств, боль в висках и призрак графа, ожидающего своего часа под холодной землей церковного двора.

Глава 10

Глава 10. Под Серым Небом: Прах и Обещание

Неделя в «Золотой Подкове» тянулась как вязкий, пропитанный лекарствами и страхом кошмар. Серые стены комнаты, ежедневные визиты доктора с его саквояжем и настойчивым «Покой, Ваше Сиятельство, абсолютный покой!», шепотки за дверью, и всепоглощающее сознание того, что там, за окном, во временной могиле на церковном кладбище, лежит человек, чьей вдовой она теперь была. Человек, которого она не знала, но чья смерть навсегда изменила ее судьбу.

Лия – Елена – цеплялась за имя, как за якорь. Имя, данное чужим телом, чужим титулом. Но решение, которое созревало в ней вопреки слабости и отчаянию, было ее, Лиино. Она должна была быть там. На погребении Гаспара де Вольтера. Не для него – для себя. Для Елены, чье тело она носила, чью жизнь невольно украла. Чтобы почтить память той, что так любила, и того, кого она любила. Чтобы проститься с прошлым, которое никогда не было ее, но которое теперь навсегда легло на ее плечи тяжелым траурным крепом.

Когда она объявила о своем решении, комната взорвалась тихим, но яростным несогласием.

«Ваше Сиятельство, умоляю!» – Доктор, обычно сдержанный, размахивал руками. «Холод, сырость, волнение... Это верная смерть! Или как минимум тяжелейшая лихорадка! Ваше состояние нестабильно! Голова...»

«Я поеду, месье», – перебила его Елена тихо, но с железом, которого не было в ее голосе раньше. Она смотрела не на доктора, а на Бернара, стоявшего у двери. «Это мой долг. Как графини де Вольтер. Как его вдовы.»

Бернар встретил ее взгляд. В его глазах читалось не столько возражение, сколько трезвая оценка рисков и... понимание. Он видел не только бледную, исхудавшую женщину, но и решимость, загоревшуюся в глубине ее глаз – решимость, которой не было у прежней Елены в первые дни после трагедии.

«Жизель», – Бернар повернулся к служанке, чье лицо исказил ужас. «Самые теплые меха. Все, что есть. И вуаль. Густую.»

Жизель замерла на мгновение, затем, стиснув зубы, бросилась к сундуку. Она работала молча, с отчаянной сосредоточенностью, кутая Елену в тяжелые, пахнущие нафталином соболя и бархат. Лицо графини скрылось за плотной черной вуалью, превратившись в бледное пятно в обрамлении меха.

«Месье Бернар», – Елена протянула слабую руку. «Я не дойду сама.»

Управляющий, не колеблясь, склонился и осторожно, как хрустальную вазу, поднял ее на руки. Она была легче пуха. Он понес ее к двери, его шаги были тверды и неспешны. Доктор, бормоча проклятия под нос, схватил свой саквояж и поспешил следом, как тень.

Холод ноябрьского утра ударил в лицо, несмотря на вуаль и меха. Серое небо низко нависло над крышами постоялого двора и острым шпилем маленькой церкви. К кладбищу, огороженному низкой каменной стеной, уже стягивались немногие местные жители – привлеченные редким зрелищем знатных похорон. У ворот стояла простая, но крепкая дубовая повозка, запряженная парой крестьянских лошадей. На ней покоился гроб, покрытый черным сукном. Рядом, в черных плащах, стояли священник и несколько мужчин – вероятно, нанятые Бернаром носильщики и свидетели.

Бернар осторожно поставил Елену на ноги, продолжая крепко поддерживать ее под локоть. Жизель тут же прильнула с другой стороны. Доктор нервно теребил пряжку саквояжа. Процессия двинулась к раскрытой могиле – неглубокой яме у стены церкви. Земля вокруг была влажной, темной, холодной.

Священник начал заупокойную службу. Его голос, монотонный и печальный, плыл над головами, смешиваясь с карканьем ворон на соседних дубах. Лия смотрела сквозь вуаль на черный ящик, который медленно опускали на веревках в сырую землю. Гаспар де Вольтер. Безумно любивший свою Елену. Погибший, чтобы защитить ее...

И вдруг, сквозь слова молитвы, сквозь холод, пронизывающий кости, сквозь гул в собственной голове, в сознании Лии вспыхнул другой образ. Лео. Он тоже погиб. Не в карете, а в огне взорвавшейся машины. Он был не графом, а айтишником из будущего. Холодным циником, сердцеедом... и героем, бросившимся в пламя спасать совершенно незнакомых людей – женщину и ее ребенка. Чужих. Так же, как Гаспар, возможно, пытался спасти ее, свою Елену, в той перевернувшейся карете? Две смерти. Два мужчины. Один – любимый муж, другой – недостижимая, мучительная любовь. Оба погибли, спасая других. И оба оставили ее одну. Лию. Елену. Запутавшуюся душу меж двух миров. Боль от его потери, свежая и острая, как в тот день в кафе, смешалась с горечью чужого горя. Слезы – горячие, неконтролируемые – хлынули из глаз, затуманивая и без того смутный мир за вуалью. Они текли по щекам, согревая кожу на мгновение, прежде чем остыть на ледяном ветру.

Жизель почувствовала дрожь, пронзившую тело графини, и сжала ее руку сильнее. Бернар подался ближе, создавая щит от ветра. Доктор забеспокоился, шагнув вперед. Свидетели переглянулись, шепча что-то о «глубокой скорби», о «любви, что не умирает». Они видели лишь вдову, убитую горем по любимому супругу. Никто не мог и предположить, что под вуалью рыдает женщина, оплакивающая совсем другого человека, в чужом времени, в чужом теле.

Последняя лопата земли глухо шлепнулась на крышку гроба. Священник закончил молитву. Церемония была окончена. Бернар, не дожидаясь, пока Елена сделает шаг, снова осторожно поднял ее на руки. Она не сопротивлялась. Силы, собранные для этого выхода, иссякли. Она закрыла глаза, уткнувшись лицом в мех на его плече, давая волю тихим, бесконечным слезам. Жизель шла рядом, всхлипывая. Доктор шагал вплотную, готовый в любой момент вскрыть свой саквояж.

Обратный путь в комнату был как в тумане. Ее уложили в постель, сняли меха, напоили горячим травяным отваром с успокоительным. Доктор проверил пульс, покачал головой, но промолчал. Бернар удалился, чтобы заняться документами и извещением семьи о свершившемся обряде. Жизель сидела у кровати, вытирая слезы и свои, и госпожи.

Когда комната опустела, Елена открыла глаза. Не на закопченный потолок, а в пустоту перед собой. Слезы высохли. На смену пришла ледяная, кристальная ясность.

Она умерла. Лия умерла в своем мире от разбитого сердца. Но она – воскресла. Здесь. В теле Елены де Вольтер. Даром. Вторым шансом. Шансом, оплаченным жизнями двоих: настоящей Елены, погибшей в катастрофе, и Гаспара, отдавшего свою жизнь, чтобы тело его жены выжило.

«Нет, – подумала она с неожиданной силой. – Я не имею права транжирить этот дар. Не имею права умирать от жалости к себе или бояться будущего».

Она должна жить. Не для призраков прошлого – ни своего, ни Елениного. Не для ожиданий семьи де Вольтер. Для себя. Для этой новой, невероятной жизни, выпавшей ей. Чтить память Елены – значит жить достойно ее имени, ее титула. Значит освоить этот мир, понять его правила, стать сильной.

Мысли начали выстраиваться в четкую линию, как солдаты перед сражением. Первое: знания. Она вспомнила обрывки из книг, фильмов, лекций по истории. XVIII век. Этикет. Иерархия. Язык (ей повезло – тело говорило по-французски, но стиль, обороты...). Нужно систематизировать все, что помнила. Дополнять. Учиться.

Второе: навыки. Балы. Она мысленно прокрутила сцену из какого-то исторического романа. Графиня де Вольтер обязана уметь танцевать. Идеально. Как только позволит здоровье – нужно начинать. Тайно, с Жизелью? Или найти учителя в поместье? Это станет ее первым шагом к контролю над новой жизнью.

Третье: поместье. Оно – ее крепость. Ее база. Там она сможет отдышаться, собраться с силами, подготовиться. Бернар казался надежным. Нужно было заручиться его поддержкой, понять, кто там ждет, как все устроено.

Она повернула голову на подушке. За окном сгущались ранние сумерки. Холодное, серое нормандское небо. Но где-то там, за этим небом, в бездне времени и пространства...

Лео.

Мысль о нем снова пронзила сердце, уже не только болью, но и острой, почти безумной надеждой. А что, если...?

Если он тоже... попал сюда? Ведь они погибли почти одновременно. Он – героем на трассе. Она – от разбитого сердца в кафе. Мир перенес ее в тело графини. Почему бы не быть возможным, что его душа нашла пристанище в другом теле? В другом времени? Может, он где-то здесь? В Париже? В Версале? На другом конце Франции? И если да... Узнал бы он ее? Узнала бы она его? Под маской других лиц, других имен, других судеб? Смогли бы их души, пронзенные одной любовью и одной потерей, найти друг друга в этом хаосе эпох?

Вопросы висели в тишине комнаты, не имея ответов. Но сама эта надежда – неясная, почти невозможная – согревала сильнее любых мехов. Она давала цель, выходящую за рамки выживания и адаптации. Она добавляла тайны в ее невероятное путешествие.

Елена (Лия? Обе?) закрыла глаза, но уже не в отчаянии, а в сосредоточенности. Путь был ясен: выжить, выучиться, освоиться. Жить. А там... кто знает, какие чудеса (или ужасы) готовило это новое время?

На губах, впервые за долгие дни, дрогнуло подобие улыбки. Тяжелая, полная боли и вопроса, но – улыбка. Путь в неизвестность продолжался. Но теперь она шла по нему не как жертва, а как путник, готовый к испытаниям. С памятью о Лео в сердце и именем Елены на устах.

Глава 11

Глава 11. Решение и Змеиная Тень

Утро восьмого дня в «Золотой Подкове» не принесло серого света. Его сменил резкий, пронзительный луч солнца, ворвавшийся сквозь щель в занавеске и упавший прямо на лицо Елены. Она открыла глаза не с привычной тяжестью и апатией, а с ощущением… бодрости. Хрупкой, как тонкий лед, но настоящей. Вчерашняя решимость, кристаллизовавшаяся после погребения, пульсировала в ней, как живая. Сон рассеялся, оставив после себя не смутные образы, а четкую мысль: «Пора».

Жизель, войдя с подносом, застыла на пороге, рот приоткрылся от изумления. Вместо привычной бледной, измученной графини она увидела женщину, чьи глаза горели странным внутренним огнем, а поза, даже сидя в кровати, излучала неожиданную собранность.

«Доброе утро, Ваше Сиятельство!» – прошептала служанка, ставя поднос. «Вы… вы сегодня…» – Она не находила слов.

«Доброе утро, Жизель», – Елена улыбнулась, и это было почти естественно, лишь легкая бледность выдавала слабость. – «Я сегодня чувствую себя… готовой. Неделя прошла. Сегодня мы собираемся. Завтра на рассвете – выезжаем в поместье».

Слова повисли в воздухе, как вызов. Жизель вскинула руки, словно отгоняя саму мысль.

«Завтра?! Но, Ваше Сиятельство! Доктор же говорил! Месье Бернар считает, что еще рано! Вы же едва ходите! А дорога…» – Голос служанки дрожал от ужаса.

«Я хожу, Жизель», – Елена перебила ее мягко, но твердо. – «И буду ходить еще лучше. Сегодня. Помоги мне встать. Я хочу пройтись по комнате. Сама».

Скрепя сердце, бормоча молитвы под нос, Жизель подошла. Она осторожно помогла госпоже подняться, готовая в любой момент подхватить. Елена встала, опираясь на служанку. Головокружение накатило волной, комната поплыла. Она закрыла глаза, вдохнула глубоко, сжала пальцы Жизель. «Стой. Держись». Когда она открыла глаза, мир снова обрел четкость. Она сделала шаг. Потом другой. Мышцы ног дрожали от непривычной нагрузки, дыхание сбилось. Но она прошла от кровати к окну. Пять шагов. Победа.

«Видишь?» – Елена выдохнула, позволяя усадить себя в кресло у окна. – «Я могу. Мы едем завтра. Пожалуйста, начни сборы».

Жизель, все еще бледная, кивнула. Спорить с графиней в таком настроении было бесполезно. Но страх за нее читался в каждом движении.

Доктор, явившийся на осмотр, возмутился куда громче.

«Ваше Сиятельство, это чистейшее безрассудство!» – Он тряс головой, щупая пульс, который был учащенным и слабым. – «Мышечный тонус никуда не годится! Бледность! Очевидное истощение! Малейшая тряска, сквозняк – и воспаление легких, рецидив сотрясения, лихорадка гарантированы! Еще минимум три дня покоя! Четыре!» – Он почти умолял.

Елена слушала его, глядя в окно на двор, где мелькала фигура Бернара, осматривающего новую карету – добротную, но без гербов, запряженную парой крепких гнедых. Разум подсказывал: доктор прав. Тело было слабым, как у новорожденного котенка. Но под этой рациональной мыслью клокотало другое, иррациональное и куда более сильное – предчувствие. Смутное, необъяснимое, но неотступное чувство надвигающейся беды. Оно висело в воздухе этой комнаты, этой гостиницы, этого места рядом с могилой Гаспара. Оно шептало: «Уходи. Сейчас. Пока не поздно». Она не могла объяснить это Жизель, доктору или Бернару. Они подумали бы, что она сошла с ума от горя. Но она верила этому внутреннему голосу.

«Благодарю за вашу заботу, месье», – сказала она, поворачиваясь к доктору. Голос ее был ровным, но в глубине глаз, если приглядеться, мерцала тревога. – «Я ценю ваши опасения. Но мое решение окончательно. Мы выезжаем завтра на рассвете. Прошу вас подготовить необходимые лекарства и дать инструкции Жизель на дорогу. Если ваши дела позволяют, ваше сопровождение будет очень кстати».

Доктор замер, пораженный ее непоколебимостью. Он ожидал слез, истерики, но не этой холодной, вежливой настойчивости, не оставляющей места для спора. Он покраснел, поклонился.

«Как… как прикажете, Ваше Сиятельство. Я… подготовлю все. И буду сопровождать вас». – В его тоне слышалась обреченность и страх за свою репутацию.

Месье Бернар, войдя с докладом о полной готовности кареты и эскорта из двух вооруженных всадников (нанятых на всякий случай), сразу отметил перемену в графине. Его острый взгляд оценил ее бледность, неестественную худобу, проступавшую даже сквозь складки ночной рубашки, легкую дрожь в руках, когда она взяла кружку с бульоном. Она напоминала изящную фарфоровую статуэтку, которую мог разбить любой неосторожный толчок. Но в ее глазах горел огонь решимости, которого не было прежде.

«Ваше Сиятельство», – он поклонился. – «Все готово к завтрашнему отъезду. Но… позвольте высказать опасение. Вы очень ослабели за эту неделю. Дорога, даже в самой мягкой карете, будет испытанием».

Елена отпила глоток бульона, стараясь скрыть отсутствие аппетита. Тревога сжимала желудок.

«Я знаю, месье Бернар», – ответила она, встречая его взгляд. – «Я не обольщаюсь насчет своего состояния. Но я также знаю, что задержка здесь чревата… другими рисками». – Она не стала уточнять, какими. – «Мне необходимо быть в своем поместье. Как можно скорее. Поверьте, это не прихоть».

Бернар внимательно смотрел на нее. Он видел не только физическую немощь, но и ту самую стальную волю, что проявилась на погребении. И еще – ту самую тень, что мелькнула в глазах при разговоре с доктором. Глубокую, необъяснимую тревогу. Он кивнул, его лицо осталось непроницаемым, но в глазах промелькнуло понимание.

«Хорошо, Ваше Сиятельство. Мы сделаем все возможное. Частые остановки для отдыха. Подушки, одеяла, лекарства под рукой. Жизель будет с вами неотлучно. Мы выедем на рассвете».

«Благодарю вас, месье Бернар», – Елена почувствовала волну облегчения. Он не стал допытываться. Он просто принял ее решение и взялся обеспечить его выполнение. – «Я полностью полагаюсь на вас».

С этого момента комната превратилась в арену деятельных сборов. Жизель, смирившись, упаковывала вещи с лихорадочной скоростью. Елена отказалась сидеть сложа руки. Она медленно, преодолевая головокружение и слабость, передвигалась по комнате. Она сама складывала в небольшой саквояж свои немногочисленные личные вещи – книгу молитв, зеркальце, шкатулку с туалетными принадлежностями. Она пробовала сама застегнуть пряжку на туфле (безуспешно, руки дрожали, но попытка была!). Каждое самостоятельное движение было маленькой победой над немощью, подтверждением ее права на этот отъезд.

К вечеру комната опустела. Вещи были вынесены в карету. Остались только кровать да ужин – легкий бульон и подсушенный хлеб. Бернар заглянул с последними распоряжениями. Его взгляд снова задержался на ее тонкой шее, острых ключицах, проступавших сквозь ткань ночнушки.

«Ваше Сиятельство, вы почти ничего не ели весь день», – заметил он мягко, но настойчиво. – «Силы нужны для дороги. Организм требует подкрепления».

Елена отмахнулась, отодвигая тарелку с почти нетронутым бульоном. Чувство тревоги сводило желудок в узел.

«Аппетит вернется в дороге, месье Бернар. Свежий воздух, движение… А сейчас бульон – достаточно. Я чувствую себя крепче, чем вчера. К завтрашнему утру буду совсем здорова». – Она старалась говорить уверенно, но голос звучал чуть хрипловато.

Бернар не стал настаивать. Он видел, как тени под ее глазами стали еще глубже, как пальцы бессознательно теребили край одеяла. Он поклонился и пожелал спокойной ночи. Жизель помогла госпоже подготовиться ко сну, ее движения были нервными, быстрыми.

«Постарайтесь уснуть, Ваше Сиятельство», – умоляюще прошептала она, гася свечи. – «Рассвет будет ранним… Доктор оставил капли, если…»

«Я усну, Жизель, не беспокойся», – ответила Елена, укрываясь. Но как только дверь закрылась, чувство тревоги, сдерживаемое весь день деятельностью, нахлынуло с новой, удушающей силой. Оно заполнило темную комнату, тяжелое, липкое, не имеющее формы, но ощутимое, как давление перед грозой. «Что-то не так. Что-то приближается». Предчувствие беды сжимало горло. Она ворочалась, пытаясь найти удобное положение, отгоняя мрачные мысли. Поместье… Безопасность… Но тревога не уходила, она лишь росла, пропитывая собой каждую мысль.

Сон, когда он наконец пришел, был не убежищем, а ловушкой.

Она стояла посреди бескрайнего, абсолютно черного поля. Ни звука, ни света. Только пугающая тишина и ощущение полного одиночества. И вдруг – шевеление в темноте у ног. Холодное, скользкое прикосновение обвило лодыжку. Змея. Блестящая чешуя сливалась с мраком, видны были только узкие, желтые, бездушные глаза. Еще одна обвила бедро. Третья – талию. Они выползали из тьмы со всех сторон, бесшумные, неотвратимые. Она пыталась кричать, но голос пропал. Двигаться – ноги стали ватными. Холодные кольца сжимались, ползли вверх, обвивая руки, грудь. Холод проникал внутрь, леденил душу. Самая большая змея поднялась перед ее лицом, ее мерзкая пасть распахнулась… и обвила ее шею, сжимаясь с нечеловеческой силой. Она задыхалась, хрипя, борясь в панике, но петля лишь затягивалась туже…

Елена проснулась с резким, беззвучным вдохом. Она сидела на кровати, вся в холодном, липком поту. Сердце бешено колотилось, ударяя в ребра, как птица в клетке. Горло болело, будто и вправду сжимала его змеиная петля. Темнота комнаты казалась враждебной, насыщенной невидимыми угрозами. Чувство надвигающейся беды достигло апогея, стало почти осязаемым. Оно висело в воздухе, густое и зловещее. Скоро. Что-то случится. Скоро.

Она обхватила колени руками, стараясь унять дрожь и подавить подступающую панику. Завтра. Утром. Карета. Движение. Надо дожить до утра. Надо уехать. Уйти от этой тени, от этого места, от этого давящего предчувствия. Надежда на поместье померкла перед лицом этого леденящего ужаса. Но назад пути не было. Она была загнана в угол собственной интуицией и необходимостью действовать.

Она осталась сидеть так, прислушиваясь к стуку собственного сердца и к пугающей тишине за дверью, ожидая не рассвета, а начала бегства от невидимого, но неумолимо приближающегося кошмара.