Текст книги ""Фантастика 2026-133". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Helena Reuelly

Глава 39

Глава 39. Серебряные Нити и Тревожный Звон

Две недели в Домено промчались вихрем. Гул рабочих, аромат свежескошенной травы для растущих клумб Алисы и терпкие ноты новых парфюмерных экспериментов Луки смешивались в воздухе, насыщенном предчувствием. Бал у маркиза де Тревиля приближался, неумолимый, как смена времен года.

За неделю до события во двор въехала карета де Сен-Клу. Но из нее вышел лишь Шарль. Юноша был непривычно серьезен, даже напряжен. Его беззаботное лицо застыло в сосредоточенной маске, а в глазах горел огонек решимости, смешанный с робостью.

«Графиня», – поклонился он перед Еленой, встретившей его на крыльце, с внезапно обретенной грацией. – «Ваш сад... он поистине восхитителен. Лучшее, что мне доводилось видеть в этом сезоне». Комплимент звучал заученно, но искренне.

Елена улыбнулась, сразу уловив истинную причину визита. «Благодарю, Шарль. Милости прошу в гостиную. Чай ждет».

В прохладной полутьме гостиной, пока Жизель наливала чай и подавала изысканные пирожные от Марфы, Шарль нервно теребил кружевной манжет. Он отпил глоток, поставил чашку с легким звоном и, собравшись с духом, устремил на Елену прямой, честный взгляд:

«Графиня... Елена. Я приехал просить вас о великой чести. Позвольте мне сопровождать вас и мадемуазель Клеманс на бал к маркизу де Тревилю».

Тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов, повисла густо. Елена изучала его. Серьезность не была напускной. В его взгляде читалась искренняя заинтересованность, юношеская надежда и страх быть отвергнутым. Он не бросался в ноги с клятвами, не сулил небеса – он просил о конкретном жесте доверия, о шансе быть рядом в важный вечер. И в этот миг, глядя на его открытое, полное ожидания лицо, Елена вдруг реально его рассмотрела. Не как пешку в игре своих родителей, а как Шарля. Молодого, искреннего, немного наивного «душку», чьи чувства были чисты и пылки. Он не был похож на Лео, использовавшего ее холодно и расчетливо. Он не был как Филипп, чья похоть оставила в душе лишь горечь и отвращение (слава Богу, без последствий, но шрам на душе остался). Шарль... он не причинил бы ей боли намеренно. В его чувствах не было насилия, только обожание.

Семью де Сен-Клу можно было понять. Богатая, молодая вдова на исходе траура – желанная добыча. Брак сулил состояние Домено и усиление их дома. Расчет был циничен и очевиден. Елена понимала: Шарль – их орудие. Но глядя на него сейчас, она почти жалела его. Ей хотелось, чтобы он был счастлив. Но не с ней. Она была ему не пара. Ее душа была изранена, слишком стара и тяжела для его легкого, юного огня. Она шла к другой цели – к свободе, к власти над своей судьбой.

«Шарль», – сказала она мягко, но без слащавости, – «ваше предложение очень любезно. И... я принимаю его. Буду рада видеть вас своим кавалером на балу у маркиза».

Лицо Шарля озарилось безудержной радостью, как солнце, прорвавшее тучи. «Правда?!» – вырвалось у него. Он вскочил, едва не опрокинув чашку. «О, графиня! Благодарю вас! Клянусь, я буду самым внимательным, самым галантным кавалером! Я...» Он запнулся, смущенно поправив камзол. «Простите мою горячность».

«Ничего, Шарль», – успокоила его Елена, и на этот раз ее улыбка была теплее. – «Искренность – редкая и ценная добродетель. А теперь, не угодно ли отобедать? Марфа, кажется, превзошла себя в вашу честь».

Обед прошел в приятном, хотя и наэлектризованном юношеским восторгом, напряжении. Шарль старался блистать остроумием и осведомленностью, но его взгляд постоянно тянулся к Елене, полный немого обожания. Она отвечала любезно, направляя разговор на охоту, парижские новости, успехи Алисы, искусно поддерживая дистанцию. Она видела, как он ловит каждое ее слово, как сияет от ее внимания. Это было лестно, обременительно... и немного щемяще. Она не хотела обманывать его надежды, но и резко обрывать его порыв сейчас, накануне бала, было жестоко и неразумно. Игра требовала осторожности, но в ней просыпалось и простое человеческое желание не причинять боль этому искреннему мальчику. «Эгоистка?» – мелькнула мысль. «Пожалуй. Но я пережила использование Лео, свою смерть, смерть мужа Елены, грязь Филиппа... Разве я не заслужила право выбирать свое счастье? Разве я обязана жертвовать собой ради чьих-то амбиций или юношеских иллюзий? Король? Пусть ищет другую жертву для своих игр. Я не хочу замуж за незнакомца. Я хочу... Домено. Свободу. Покой».

После отъезда окрыленного Шарля Елена направилась в новое ателье. Воздух здесь пах свежим сукном, нитками и сосновой стружкой. Катрин кроила серебристо-серый шелк. Мари и Жаннет подшивали детали под наблюдением Жана, полировавшего изящные серебряные застежки – его кузнечное мастерство обрело новое применение.

На манекене сияло почти готовое платье Елены. Глубокий, как предрассветное небо, черно-синий бархат, тяжелый шелк с серебристым отливом. Безупречный крой, строгий фасон, подчеркивающий силу и достоинство, а не кокетство. Лишь тончайшая серебряная вышивка по подолу и манжетам, напоминающая ту самую траурную цепочку, добавляла таинственности. Рядом, на втором манекене, блистало платье Клеманс – изумрудный шелк, струящийся, как вода в лесном ручье, с вышивкой в виде золотистых листьев. Оно было моложе, светлее, но не менее элегантно. Два наряда, два характера, две судьбы, готовые к балу.

«Ваше Сиятельство...» – Катрин отложила ножницы, в глазах – гордость и робость. – «Надеемся, угодили. Примерка завтра. Остались последние стежки».

«Катрин, это... великолепно», – восхищенно выдохнула Елена, касаясь прохладного шелка своего доспеха. Платье Клеманс тоже вызвало ее искренний восторг. – «Вы и ваши дочери – волшебницы. Мадемуазель Клеманс будет в восторге от изумруда».

Жан поднял голову, его суровое лицо смягчилось. «Супруга ночей не спала, Ваше Сиятельство. Рады стараться».

Вечером, в тишине спальни, Елена стояла перед зеркалом. Платье висело рядом, излучая спокойную мощь. Оно было эволюцией. От ледяной неприступности траура – к силе темной, глубокой воды или закаленной стали. «Холодное пламя» не погасло. Оно сменило оболочку, стало иным, но не менее мощным. Ее щитом. Она мысленно примеряла его. Этот цвет... Он был не о смерти. Он был о... Выживании. Достоинстве. Ее праве на счастье, каким она сама его себе определит.

Она подошла к окну, глядя на уснувшие сады Домено. Через неделю – бал. Через неделю – конец траура. Через неделю – начало открытой охоты на графиню де Домено. Образ Шарля, его сияющие от счастья глаза, всплыл перед ней. Он был оружием в руках семьи, но и живым человеком, чью хрупкую надежду она, эгоистично или нет, пока поддерживала. Его чувства делали его уязвимым и... опасным для ее планов безмятежного владения Домено. Но за спиной у нее была смерть Лео, предательство, насилие Филиппа, борьба за выживание в этом теле и в этом мире. Она сжала кулаки. Да, она была эгоисткой. Она заслужила право бороться за свое спокойствие, за свой Домено, за свою свободу от королевских указов и браков по расчету. Она достойна счастья – не такого, каким его видят другие, а своего собственного.

Елена вздохнула. Надежды витали вокруг – надежды Шарля, надежды его родителей, надежды незнакомых женихов. Ее собственная надежда была тверда, как камень: сохранить этот мир за окном. Сохранить себя. Черно-синий доспех на манекене был не просто одеждой. Это был манифест. Первый шаг в новой, сложнейшей игре, где ставкой была ее жизнь, ее будущее, ее право сказать «нет». Она коснулась прохладного стекла. Скоро. Очень скоро. И она будет готова.

Глава 40

Глава 40: Ледяной Взгляд и Первая Отповедь

Шум бала обволакивал Елену, но сегодня он казался густым, тяжелым, как сироп. Воздух вибрировал, будто перед грозой. Она стояла у арки в зимний сад, чувствуя себя запертой в аквариуме этого сияющего безумия. Вдовствующий траур и статус графини де Вальтер делали ее островком, но сегодня остров содрогался от подводного течения. Что-то должно было случиться. Предчувствие? Или просто нервы перед концом траура?

Она ждала Шарля. Молодой де Сен-Клу должен был сопровождать ее, но у самого входа его «отобрала» шумная семейная орда. Елена лишь успела поймать его извиняющийся взгляд и кивнуть. «Пусть побудет с ними. Он как младший брат – искренний, добрый. Его семья так надеется... но я не могу». Мысль была горькой пилюлей.

Ее взгляд скользнул по залу, ища Клеманс. И нашел. Подруга блистала. Ее изумрудное платье струилось, как лесной ручей под солнцем, золотистая вышивка-листва переливалась при каждом движении. Она была окружена восхищенными кавалерами, ее смех – чистый, радостный колокольчик – звенел над общим гулом. «Вот она, настоящая красота», – с теплотой подумала Елена. «Свободная, счастливая. Такой я хочу ее видеть всегда». Этот миг восхищения стал последним островком спокойствия.

Решив не ждать, она шагнула в бальный зал одна. Черное бархатное платье – ее доспех – выделялось строгим силуэтом. И тут воздух сгустился окончательно. Стал вязким, тягучим. Она едва могла вдохнуть. Холодная игла страха (или чего-то иного?) впилась в спину. Что это?! Инстинктивно подняв голову, она встретила его глаза.

Мир остановился. Шум бала растворился в гулкой тишине собственного бешеного сердца. Он стоял у мраморной колонны, и вид его не просто ударил – он снес все барьеры, все защитные стены, возведенные этим годом скорби и осторожности. Высокий, мощный, с чертами, будто высеченными из самой темной, самой притягательной скалы. Небрежная элегантность, излучающая дикую силу. И глаза... Глаза, в которых утонула мысль, дыхание, воля.

«Он...» – не шепот, а тихий взрыв где-то в самой сердцевине ее существа, сорвавшийся с губ Лии. «Мой. Мой навсегда. Мой с первого взгляда». Это было не предчувствие – это было знание, древнее и неоспоримое, как биение сердца. Образ из тысячи снов материализовался, затмив все вокруг. Он был Абсолютом. Идеалом. Ответом на вопрос, который она боялась задать.

Тело отозвалось катастрофой чувств: сердце рвалось из груди, ударяя в виски горячими молотами; дыхание перехватило; по спине пробежали мурашки восторга и ужаса перед силой этого чувства; колени подкосились, и лишь стальная воля удержала ее на ногах. «Боже... Он реальность...» – пронеслось в голове, смешавшись с восторженным криком сердца. «Именно о таком... О таком я мечтала каждую ночь... Такого я хочу... СЕЙЧАС!»

Фонтаном хлынули образы: «Его руки на ее талии в танце. Его губы на ее шепчущем имени. Его темная голова на подушке рядом. Его поместье – их общий дом. Она, сбрасывающая траур, смеющаяся, ЖИВАЯ, на его руках, у его сердца...» «Да! Да! Забери меня! Я уйду с тобой! Сейчас же! Брошу все эти условности, этот траур, эту тюрьму одиночества! Ты – Свобода! Ты – Жизнь!» Мысль о возможном знакомстве не просто волновала – она опьяняла, кружила голову сладким, запретным вином.

И в тот же миг – ледяной молот разума. «ТЫ СОВСЕМ ОБЕЗУМЕЛА, ЛИЯ?!!» – взревел внутри голос Елены, заглушая экстаз. – «Ты его НЕ ЗНАЕШЬ! Это ЧУЖОЙ! Опасный, самоуверенный хищник! Посмотри на его взгляд – он видит ДОБЫЧУ! Ты готова сдать ВСЕ – память о Лео, свой статус, свое достоинство – из-за красивого лица? Из-за вспышки гормонов?! Ты предаешь ЛЮБОВЬ своей жизни ради ИЛЛЮЗИИ?!» Отвращение к собственной слабости, леденящий ужас перед силой этого незнакомца и перед собственной готовностью сдаться сплелись в петлю на горле. «Он – угроза всему! Твоему покою, твоей памяти, твоей душе! Держись, Лия! ДЕРЖИСЬ!» Она сжала кулаки до боли, впиваясь ногтями в ладони, как якорем в реальность, пытаясь заглушить безумный зов плоти и сердца. Отторжение! Паника! «Беги!»

Но он уже шел. И каждый его шаг бил по натянутым струнам ее души. Не как кавалер. Как ураган судьбы. Как неотвратимость. Толпа расступалась перед его мощью. Его близость обожгла волной тепла и того самого запаха – свежий снег, смола, кожа, древесина – который теперь пах независимостью и падением. Аромат гипнотизировал, делая разум ватным, усиливая смятение в тысячу раз. Он остановился слишком близко. Его дыхание почти касалось ее кожи. Его губы тронулись. Он собирался заговорить. «Скажи что-нибудь... Скажи ЛЮБОЕ слово... Я упаду...» – пронеслось в голове Елены, и тут же: «Господи, ты идиотка! Возьми себя в руки!»

И тут вмешался он. Грубая рука впилась в плечо красавчика. Появилось другое лицо – краснощекое, заплывшее, с тусклыми, похотливыми глазками. Пьяный. Очень пьяный.

«Леонард, дружище!» – заорал он, хлопая графа по плечу так, что тот чуть не пошатнулся. Запах дешевого вина и пота ударил в нос, смешиваясь с дорогим ароматом красавчика в отвратительный коктейль. Взгляд пьяницы скользнул с Елены на красавчика и обратно. В нем читалось грязное, похабное одобрение. – «А-а-а! Поня-я-ял!»

Елена почувствовала, как земля раскалывается под ногами. Леонард. Имя прозвучало как выстрел в упор. Леонард де Виллар. Ледяная волна прозрения смыла сладкий дурман. Слухи обрушились лавиной: Граф. Опасность. Сердцеед. Охотник. «Леонард... точь-в-точь как он! Точь-в-точь как Лео, кто использовал меня!» – завыло в сознании. Весь ее мгновенный рай – любовь, свобода, будущее с ним – рассыпался в прах, обнажив уродливую правду. Леонард вызвал бурю. Но этот пьяный свинтус... Он не просто превратил все в фарс – он сорвал последние покровы с ее глупой, позорной мечты. Он осквернил и ее, и тот ослепительный миг самообмана, когда она готова была бросить ВСЕ ради призрака.

Весь гнев – на него, на пьяницу, на саму себя за эту минуту безумия, вся ледяная ярость, копившаяся с его приближения, усиленная горьким разочарованием и осознанием его сути, вырвалась наружу. «Твари! Вы – осквернение!»– пронеслось в голове. Она не сказала ни слова. Лишь вскинула подбородок с таким королевским, ледяным презрением, что, казалось, воздух вокруг покрылся инеем. Взгляд, брошенный на них обоих, был чистым абсолютным нулем – ни гнева, ни страха, только бездонное, вселенское отвращение к ним, к ситуации, к собственной мгновенной слабости. И тогда, из самой глубины этого стыда, ярости и сокрушительного крушения всех сиюминутных надежд, вырвался тот самый звук – «Фып!» – физическое воплощение плевка на ее же собственные глупые фантазии и на всю эту мерзость.

Не удостоив их ни взглядом, ни полусловом, Елена плавно, с невозмутимым достоинством королевы, развернулась и пошла прочь. Ее черное платье колыхнулось, как крыло ночной птицы. Она шла быстро, почти бежала, не оглядываясь, чувствуя, как стыд, ярость и остатки того безумного влечения бьются в висках вместе с адреналином. Леонард де Виллар... Теперь это имя звучало как синоним ее собственного безумия и горького прозрения. Это притяжение... оно было опасно, дико, порочно. Оно напомнило ей о Лео. О той одной ночи. О боли, которая пришла утром после пробуждения. «Неужели я так и не научилась? Неужели опять готова поверить в сказку, написанную красивым лицом?»

Мгновение спустя ее накрыла вторая волна – цунами самоедства: «ИДИОТКА! «Фып»?! Я, готовая пасть в его объятия и бежать с ним на край света, смогла только «Фып»?! Я выгляжу как дура! «Фып» на графа, в которого только что влюбилась по уши! Боже, какая же я ЖАЛКАЯ! Но этот пьяный урод... Ах!» И самое гнусное – где-то в самой глубине, под грудой стыда и гнева, все еще тлел уголек того первого, ослепительного восторга от его вида. «Предательница... Предательница памяти... Предательница самой себя...» – зашипел голос Елены.

Она шла, пока шум бала не заглушил стук сердца и голос самобичевания. И тут – как глоток чистого воздуха:

«Графиня! Елена!»

Шарль. Он пробился сквозь семейный круг, держа два бокала и тарелку с изысканными закусками. Его лицо светилось теплом и легким смущением.

«Простите тысячу раз! Они просто не отпускали! Вы уже в зале! Вы... все хорошо? Вы выглядите...» – его взгляд стал искренне тревожным, – «бледной? Взволнованной? Как будто увидели привидение!»

Вид его ангельской простоты и заботы вызвал в Елене новую волну тошнотворного стыда. Наивный мальчик. Добрый, чистый. Невинный. А она? Она, графиня, только что готова была сбежать с первым встречным красавцем, в которого «влюбилась» за три секунды! А потом... потом фыркнула. «Изверг... Нет, я изверг. Желать его... такого... после Лео! Предать все... за взгляд!» Она чувствовала себя грязной, опозоренной, недостойной дышать одним воздухом с ним.

«Все... все в порядке, Шарль», – ее голос звучал чуть хрипло, но она заставила его быть ровным. – «Просто... многолюдно. Невыносимо душно. И... один господин позволил себе быть чрезмерно назойливым. Ничего серьезного. Просто... неприятное осознание».

«О Боже! Наглецы!» – Шарль немедленно нахмурился, его глаза загорелись юношеским гневом. – «Укажите его, я...»

«Нет, нет, Шарль», – Елена быстро остановила его, касаясь его руки. – «Все кончено. Он... и его спутник получили по заслугам. Лучше... лучше уйдем отсюда. Пожалуйста. Мне нужна... тишина».

«Конечно!» – он тут же переключился, протягивая бокал. – «Может... в галерею? Там прохладно, тихо. И новые картины – говорят, восхитительные! Вы же любите живопись».

Елена ухватилась за это предложение, как за спасительный круг. Тишина, прохлада, искусство – все, чтобы стереть из памяти тот пылающий взгляд Леонардо, свое предательское волнение, похабный хохот пьяницы, горькое прозрение и этот сжигающий стыд за свое «Фып!».

«Да, Шарль», – она улыбнулась ему, и в этой улыбке была глубокая благодарность за спасение и мучительное чувство вины. – «Пожалуйста, отведите меня туда. Мне очень нужно... немного тишины. И красоты. Настоящей, чистой красоты. Уведите меня отсюда».

Она взяла его под руку, почувствовав его радостное волнение и стабильную, предсказуемую готовность защитить. Они направились к выходу из зала. Елена позволила себе один последний, быстрый взгляд назад, скользнув глазами по толпе.

Никакой темной тени у колонны. Никакого пьяного хама.

Облегчение? Да. Но не только.

Как будто невидимая нить, натянутая до боли, все еще тянула ее назад, к тому месту, где он стоял. Шея сама собой повернула голову – «Хотя бы краешком глаза убедиться, что он все еще там, что этот взгляд был реален...»

«СОВСЕМ СПЯТИЛА?!» – внутренняя пощечина оглушила ее, резкая и леденящая. – «Он – де Виллар! Граф-ловелас! Он из тех, кто берет и бросает! Разве ты не поняла? Одна ночь – и ты станешь еще одной забытой историей в его коллекции! Ты уже готова снова наступить на те же грабли?!»

Она с силой вцепилась в руку Шарля, как в спасительный якорь, и резко отвернулась, будто отдернув руку от огня. Она с облегчением выдохнула, но этот выдох был больше похож на стон. Отчаянно пытаясь сосредоточиться на спокойном, знакомом лице Шарля, на предвкушении тихой галереи, она яростно заглушала в себе голос Лии, который настойчиво шептал: «Он невероятен...» Голос Елены звучал еще язвительнее: «...и ты вела себя как последняя дура, поверившая в мираж, который снова готов тебя сломать».

Глава 41

Глава 41: Отголоски и Тени Сна

Прохладная тишина галереи, усыпанной полотнами в золоченых рамах, была бальзамом для измученных нервов Елены. Шарль, искренний и внимательный, водил ее от картины к картине, с энтузиазмом (хоть и не всегда глубоким знанием) рассказывая о сюжетах и манере письма. Елена кивала, делала замечательные замечания, восхищалась игрой света на полотне какого-то малоизвестного голландца. Она старалась. Старалась впитывать красоту, слушать милого Шарля, чувствовать его теплую, почти братскую заботу. Но тень у арки, тот пронзительный, забирающий взгляд, висела между ней и шедеврами, как дымка.

«Красив. Безмерно». Признание вырвалось из самых глубин, вопреки воле. Черты лица – резкие, благородные. Осанка – властная, хищная. Даже в том нелепом моменте, когда его схватил тот пьяный болван, в нем чувствовалась сила. И этот запах… холодный и глубокий, как сосновый лес в январе, но с теплой нотой кожи. Он засел в ноздрях, навязчивый и манящий. Елена сжала пальцы на муфте. «Тянет». Физически, почти магнитно. Как будто что-то внутри нее откликнулось на вызов в его глазах. Это было… пугающе. И возмутительно.

«Графиня? Вам не по себе?» – обеспокоенный голос Шарля вывел ее из раздумий. Он смотрел на нее с трогательной тревогой.

Елена мгновенно натянула легкую улыбку, маскируя бурю внутри. «Просто легкая усталость, Шарль. Балы, знаете ли, хоть и прекрасны, но требуют сил. А атмосфера сегодня… особенно насыщенная». Она не солгала. Насыщенная – это было мягко сказано.

Шарль закивал с готовностью. «Конечно! Я понимаю. Может, еще один бокал лимонада? Или…»

«Нет, спасибо, дорогой Шарль», – мягко, но твердо прервала она. – «Я думаю, мне пора. Вечер был восхитительным, особенно наша прогулка здесь. Вы – прекрасный гид». Она видела, как его лицо озарилось радостью от похвалы, и в душе сжалось от легкого чувства вины. Он заслуживал большего. Но не от нее. Не так.

«Позвольте проводить вас до кареты!» – предложил он немедленно.

Она не стала отказывать. Их прощание у подъезда было теплым, но быстрым. Шарль помог ей подняться в экипаж, его взгляд выражал и обожание, и легкую грусть. «Спокойной ночи, графиня. Отдыхайте».

«Спокойной ночи, Шарль. И спасибо за все». Карета тронулась, увозя Елену от сияния особняка де Тревиля в объятия парижской ночи.

«Господи, Клеманс!» – мысль ударила внезапно, как холодный душ. – «Я же просто сбежала! Оставила ее там одну!» Елена ощутила новый прилив стыда, уже не только за свои мысли о Вилларе, но и за такую беспечность по отношению к подруге. Она мгновенно постучала в окошко кареты. «Жан! Остановись, пожалуйста!»

Кучер осадил лошадей. «Мадам?»

«Жан, как только довезешь меня до особняка», – распорядилась Елена, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, – «возвращайся обратно к дому де Тревиля. Подожди там мадемуазель Клеманс. И отвези ее домой».

«Далекий путь туда и обратно…» – забеспокоился кучер.

«Я понимаю, Жан. Но это важно. Пожалуйста, позаботься о мадемуазель».

«Слушаюсь, мадам». Карета снова тронулась, набирая скорость. Елена откинулась на спинку сиденья. Холодное стекло окна приятно холодило лоб. «Хорошо. Хотя бы за Клеманс теперь спокойно. Жан вернется за ней. Сама же я теперь точно в безопасности – за высокими стенами своего поместья. Возможность снова столкнуться с ним – с этим магнетическим взглядом и унизительным воспоминанием о ее «Фып!» – теперь сведена к нулю. И слава Богу.»

Стук колес по проселочной дороге, ведущей к поместью, де Вальтер, стал монотонным аккомпанементом к вихрю мыслей. За окном мелькали темные очертания полей, серебрившихся под луной. Темнота и уединение дороги были благодатной ширмой. Елена закрыла глаза, но вместо спокойствия увидела его. Тот взгляд. Настойчивый, голодный, вызывающий одновременно дрожь и ярость. Откуда это чувство? Почему ее, пережившую смерть и перерождение, как наивную школьницу, сбил с ног один лишь взгляд незнакомца?

«Он, красив», – снова, против воли, пронеслось в голове, заставляя сжаться сердце. – «Безмерно. И тянет… как бабочку к огню. Глупая! Глупая, глупая бабочка!» Она сжала кулаки даже в перчатках, впиваясь ногтями в ладони, пытаясь болью заглушить стыд. Нет. Она – Елена де Вальтер, графиня, пережившая трагедию. Она – Лия, знающая цену не только боли от потери, но и от собственной доверчивости! Она не позволит какому-то наглому аристократическому повесе, каким он, несомненно, был (взгляд того пьяного друга говорил сам за себя), играть с ней. Не позволит себе поддаться этому животному магнетизму. «Влюбиться с первой секунды? Да как такое возможно?!» – мысленно кричала она на себя. – «Кажется, жизнь меня ничему не научила! Однажды уже сгорела дотла из-за красивых глаз… И что? Готова прыгнуть в новый костер? Только потому, что этот… этот Виллар выглядит как воплощенная греза? Идиотка!»

Она выстроила свою новую жизнь в этих стенах, обрела хрупкий покой, пусть и окрашенный легкой грустью по прошлому. И она не отдаст его на растерзание чьим-то хищным инстинктам и собственному глупому, предательскому телу, которое откликается на «вызов» в чужих глазах. Каждый оборот колеса, уносящий ее дальше от Парижа и ближе к тишине поместья, был глотком воздуха, шагом прочь от безумия бала, прочь от его тени.

Карета наконец остановилась у подъезда особняка де Вальтер. Знакомый фасад, освещенный лунным светом, казался крепостью. Елена вышла, поблагодарив Жана: «Не задерживайся, Жан. Поезжай сразу за мадемуазель Клеманс».

«Так точно, мадам. Спокойной ночи».

«Спокойной ночи, Жан». Она вошла в дом, и тишина, привычная и успокаивающая, обволокла ее, как плед. Жизель, ее верная тень, встретила в прихожей с зажженным канделябром.

«Добро пожаловать, мадам. Как бал?» – спросила служанка, снимая с Елены бархатную накидку.

«Шумный, Жизель. Очень шумный», – вздохнула Елена, позволяя девушке расстегнуть сложный корсаж платья. – «Я устала. Просто помоги мне раздеться и сполоснуться, пожалуйста.И, Жизель», – добавила она, – «когда Жан вернется с мадемуазель Клеманс, проследи, чтобы ему дали горячего вина. Он проедет дважды туда и обратно, бедняга».

Жизель, чуткая и ненавязчивая, быстро и ловко исполнила просьбу. Прохладная вода умывальника смыла с лица пудру и легкую испарину бала, но не смогла смыть внутреннее напряжение. Облачившись в мягкую ночную сорочку и легкий пеньюар, Елена отпустила служанку. «Спасибо, Жизель. Спокойной ночи».

«Спокойной ночи, мадам. Пусть вам приснится что-нибудь хорошее».

«Хорошее?» – мысленно усмехнулась Елена, гася свечи и погружая спальню в мягкий полумрак лунного света. Сомнительно.

Сон нашел ее быстро, но он был не спокойным, а странным, как вихрь. Она стояла на краю чего-то… не то пропасти, не то сияющего озера. Перед ней были двое. Лео. Ее Лео из 2025 года. Тот самый, чья гибель разбила сердце Лии. Он смотрел на нее с бесконечной грустью и виной в глазах. И рядом – Он. Незнакомец с бала. Граф Леонардо де Виллар. Его взгляд был все тем же – пылающим, требовательным.

Они стояли рядом, эти двое мужчин из разных миров, и смотрели сквозь нее. А потом… началось слияние. Черты Лео – знакомые, любимые, но размытые временем и болью – начали накладываться на резкие, аристократические черты Леонардо. Глаза Лео, полные вины, влились в пылающие темные глаза графа. Фигуры дрожали, колебались, как мираж, и вдруг – стали одним целым.

Перед ней стоял Он. Леонардо де Виллар. Но в его глазах горел не только хищный огонь, но и глубокая, почти невыносимая печаль Лео. Он сделал шаг вперед. Его рука, сильная, с длинными пальцами, протянулась к ней не для захвата, а в жесте мольбы.

«Прости», – прозвучал его голос, низкий, как на балу, но сломавшийся от эмоции. – «Прости меня, Лия. Я был дураком. Слепым, жестоким дураком». В его глазах стояла настоящая боль. «Я не понимал… не ценил…»

Он сделал еще шаг. Расстояние между ними сократилось до минимума. Его рука почти касалась ее щеки. В его взгляде, таком знакомом и таком новом, пылала не только страсть, но и решимость.

«Дай мне шанс», – прошептал он, и голос его дрожал. – «Дай мне сделать тебя счастливой. На этот раз… я все сделаю правильно. Обещаю».

Елена проснулась с резким вздохом, сердце колотилось, как птица в клетке. Лунный свет все так же лился в окно, очерчивая знакомые контуры спальни. Но в ушах все еще звучал тот сломанный шепот: «Прости… Я был дураком… Дай мне сделать тебя счастливой…»

Она села на кровати, обхватив колени руками. Дыхание постепенно выравнивалось, но смятение в душе лишь нарастало. Что это был за сон? Наваждение от переутомления? Или… подсознание пыталось сказать ей что-то невероятное, невозможное? Почему образы слились? Почему он просил прощения у Лии?

Елена провела руками по лицу, пытаясь стереть навязчивые образы. «Бред», – прошептала она в тишину комнаты. – «Просто бред усталого ума». Но голос звучал неубедительно даже для нее самой. Теплые чувства к Лео, которые она так тщательно уложила на дальнюю полку памяти, вдруг зашевелились, смешавшись с леденящим страхом и необъяснимым притяжением к незнакомцу. И слова сна: «На этот раз…» – эхом отдавались в ее сердце, сея смутную, пугающую надежду.