Текст книги ""Фантастика 2026-133". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Helena Reuelly

Соавторы: Александра К.,Евгений Рудашевский,Натали Карамель
сообщить о нарушении

Текущая страница: 323 (всего у книги 353 страниц)

Наемник, на которого я упал, лежал без чувств с разбитым лицом. Четверо других ждали мгновения, чтобы напасть на Громбакха. Среди них – Диндар с кистенем. Увидев, что к охотнику присоединились мы с Теором, наемники пошли в атаку. Хотели усмирить охотника, пока мы еще заняты мавганами.

Однообразные широкие взмахи топором. Громбакх взмок в хлопковой поддевке, в порпуне из стеганой кожи и плотной цаниобе. Не лучшее облачение для сражения. Приноровившись к ритму взмахов, один из наемников бросился вперед. Охотник, окончив широкую дугу, неожиданно перехватил топор двумя руками и пустил его короткой дугой снизу, едва не касаясь брусчатки. Нападавший не успел остановиться. Только подпрыгнул на месте, неловко поджал ноги и упал на колени. Хотел тут же откатиться назад, то топор уже закончил короткую дугу – взмыл вверх.

– Стой! – со злостью крикнул Диндар.

Боевой топор обухом обрушился на правое плечо наемника. Тот успел чуть откинуться назад, но это его не спасло. Глухой треск проломленных костей. Краткая тишина. Безумие в глазах. И стон – тонкий, рвущийся на всхлипы – медленно, тягуче перерос в раззявленный крик.

Правое плечо неестественно изогнуто.

Крик выдохся.

Из раскрытого рта с кровью и слюной выдавливалась немота.

Мавган в наэтке больше не давил на дверцу. Застыв со вскрытым горлом, слабо дергался в оконце, будто рвался в бой. Глаза закатились. На клыках вспенилась кровь. Второго мавгана внутри не оказалось.

– Иди. – Теор коротко показал на охотника.

Бросаясь к Громбакху, я увидел, как впереди Миалинта, уже стоявшая на ногах, в последний раз взмахнула конрой – наемник, не издав ни звука, отшатнулся. Потерял шаг. Стал заваливаться на спину. Пробовал протянуть руки к голове, но, так и не дотянувшись, упал на недавно выроненный им арбалет. Остальные лежали на брусчатке. Тенуина не видно. Я не сомневался, что он проскользнул в лес, в поисках арбалетчика, обстрелявшего меня из кустов.

Когда второй мавган выскочил из-за наэтки, его встретил удар хлястника. Сразу несколько лезвий угодили в морду. Дернув шеей, стукнув головой о брусчатку, мавган неловко кувыркнулся. Упал на спину. Изогнувшись, вскочил, теперь оказавшись к Теору спиной. Утробно рыча, мотнул головой, будто в ней что-то застряло, заскоблил морду лапой. Потом развернулся. Затянутыми кровью глазами не мог найти обидчика. Следующий удар хлястника обездвижил его. Передние лапы подогнулись. Захлебываясь кровью, мавган продолжал хрипеть.

Наемники перед нами разделились. Двое достались Грому. Диндар – мне.

– За живого дают больше, – ощерился наемник.

Я не ответил.

– Только у Птеарда на ваш счет другие планы.

– Сделать из черепов плевательницу в таверне дворков?

– Именно.

– Уходи.

– Что?

– Забирай тех, кто еще стоит. И уходи.

– Как скажешь.

Диндар опустил кистень. Изобразил недоумение.

Моргнул несколько раз. И резким выпадом, без замаха, дернул передо мной усаженный шипами шар. Звякнула цепь. Шар пролетел слишком далеко. В глазах – безумие. Взгляд, затуманенный отчаянием и бессильной злобой.

– Уходи, – повторил я.

– Сдохни! – Диндар, раскручивая кистень, бросился на меня.

Суматошные удары. Один задел плечо. Распорол цаниобу. Я отскочил. Понял, что Диндар не отступит. Встал в боковую стойку. Не торопился нападать. Размах кистеня широкий и долгий. Выждать, сократить дистанцию и ударить. Тактика простая. Но Диндар не успокаивался, вкладывал в замахи все безумие. Цепь надрывно лязгала.

– Нет! – Я увидел, что Теор и Громбакх, управившись с наемниками, готовятся мне помочь. – Я сам.

– Не глупи, – прорычал охотник.

– Я сам.

Диндар, ослепленный яростью, продолжал размахивать кистенем. Перехватывал его из одной руки в другую. Наступал. Слишком много движений. Быстро устанет. Но я не хотел ждать. Искал удачного момента. Отходил в сторону.

Удар. Выставил меч. Цепь заскрежетала по лезвию. Шар опустился на гарду. Диндар в безумстве осклабился. Обхватил древко обеими руками. Дернул. Я только этого и ждал. Без сопротивления выпустил рукоять. Из-за рывка Диндар потерял равновесие. Кистень вместе с клинком ушли далеко за спину. Не теряя ни секунды, я прыгнул – упал на колени, скользнув по брусчатке, подхватил меч одного из поверженных наемников и, наскоро, неловко перехватив его, ткнул Диндара чуть выше бедра, под кромку ламеллярной куртки. Диндар, с рассеянным удивлением глядя на меня, дрогнул. Еще один удар, выше голенища. Диндар простонал странным булькающим звуком и сам обрушился на колени. Я уже встал. Последний удар – плашмя по лицу – оглушил наемника.

Тишина. Тихие стоны.

Монотонные удары по брусчатке наемника, истекавшего кровью. Того самого, кто еще недавно играл с Миалинтой. Бледный, ослепленный, он стискивал зубами рукоять ножа. И бил. Бил кулаком. Из последних сил, сдавливая крик. Будто так мог облегчить боль.

Свист рассекающего воздух боевого кнута. Удары прекратились. Остались только стоны тех, кто еще не умер.

Из леса вышел Тенуин. На ходу сложил короткие плечи наручного арбалета. Арбалетчик ушел. Понял, чем все закончится, и отступил. В пятидесяти шагах за кустами стояли лошади. Он успел вскочить на одну из них и выслать ее галопом раньше, чем следопыт прицелился. Догонять его не было смысла. Где-нибудь поблизости наверняка прятался бегунок. Птеард в любом случае узнал бы, что здесь произошло. А значит, пути назад не осталось. Двенадцать наемников лежали на брусчатке Лаэрнского тупика. Если б не убеждения Громбакха, запрещавшие ему убивать, все были бы мертвы. Впрочем, если не подоспеет помощь, их с такими ранениями ждала еще более страшная смерть – от лесной живности.

Теперь мы при всем желании не смогли бы отказаться от поездки по Старой дороге.

– Уходим, – позвала Миалинта.

– Ты как? – спросил я, видя, что она держится за бок.

– В порядке.

– Я сменю тебя. Садись в наэтку.

– Нет. – Миалинта, поджав губы, запрыгнула на минутана. – Нужно ехать.

– Не делай так. – Охотник без улыбки хлопнул меня по плечу.

Ясный, сосредоточенный взгляд.

– О чем ты?

– О твоем «я сам». Это не наместные состязания. Тут золотых лент не выдают.

Я нехотя пожал плечами. Гром был прав.

В последний раз посмотрел на поверженного Диндара. Заметил, как по его шее скользнула черная полоса. Оскальные черви. Значит, Диндар мертв. Еще дышит. Но уже мертв. В крови, вытекавшей из его бедра, появились продолговатые, чем-то похожие на муравьев точки. Синеножки. Я вздрогнул. Если он очнется, то пожалеет, что не умер. Даже Диндар не заслужил такой смерти. Никто не заслужил.

– Давай! – Миалинта подстегнула минутана.

Следом выехала наэтка. Громбакх на коне теперь сопровождал ее сзади.

Ехали в ускоренном темпе. Катиться по плитам карнальского камня было проще, чем по брусчатке. Колеса дробили не так часто.

Перекосившаяся, измазанная кровью дверца с моей стороны скрипела, норовила раскрыться. Приходилось держать ее рукой. Не было времени на починку.

Теор сосредоточенно обтирал лезвия хлястника.

Мавган успел разодрать седельную раскидку; тканая обивка, вскрытая острыми когтями, местами полностью обнажила деревянную основу, местами сохранила тонкую соломенную прослойку.

Ехали молча.

За обочиной мелькали ветряные лиственницы. Их изогнутые стволы, плотно заросшие блеклой хвоей, напоминали сточные трубы Предместья. Вместо узлов – крепкие гнезда птиц, притулившихся под удобным изгибом.

Через два часа лиственничный лес поредел. Сменился редким подлеском разнотравья и цветущего ардлейского ниана. Затем вовсе перешел в луга. Ветер мягкими порывами разглаживал лоснящийся простор.

Показались холмы. На одном из них – темные силуэты домов. Смолодарня. Пустое, оставленное даже собаками село. К шумнику[46]46
  Шу́мник – третий, предпоследний осенний месяц по вольмарскому календарю (31 день).


[Закрыть] оно оживет: вернутся рабочие, чтобы заново строить кирпичные чаны смолокурней, лесные времянки, устанавливать пряльни и красильные станки – к зиме в этих краях созревали корни желтобага, из которого вываривают устойчивую краску насыщенного желтого цвета. К первоцвету[47]47
  Первоцве́т – второй, предпоследний весенний месяц по вольмарскому календарю (24 дня).


[Закрыть] все работы стихнут и село опустеет вновь.

Эрза ждала в условленном месте. Как и договаривались, в путь она взяла трех наемников. Объяснение было кратким. О том, что случилось, достаточно рассказала изломанная и заляпанная кровью наэтка. Эрза выглядела удивленной. Сказала, что вечером мост и его окрестности пустовали. Ее, собственно, никто и не обвинял в недосмотре.

Наскоро скрепили мою дверь веревочной стяжкой. Ободрали сетку. Приколотили ставни. Починкой одежды условились заняться ночью.

Я наконец покинул наэтку, пересел на приведенного Эрзой минутана. Теор оседлал приземистого коня, как и другие лошади нашего отряда – светло-серой цальдейской породы. Тенуина на козлах сменил Густ – кряжистый наемник с длинной, стянутой кожаными ремешками и все же кудлатой бородой. Помимо Густа и Нордиса, снаряженного неизменным молотом, нас сопровождал Феонил – юный следопыт, года три-четыре назад получивший кухтиар.

Объединенный отряд заторопился вперед. Еще до заката предстояло приблизиться к развилке Лаэрнского тупика и Пчелиного тракта.

Когда минул полдень, Эрза в сопровождении Феонила отправилась в верстовую разведку. Назад, к тыльному обзору, свернул Нордис. После стычки с людьми Птеарда такие предосторожности не были излишними. Выждав несколько минут, вперед выскочил и Тенуин.

– Куда это он? – буркнул сидевший на козлах Густ. Ему никто не ответил.

– Я тут вообще-то вопрос задал! – Густ подхлестнул запряжных и хмуро посмотрел вслед удалявшемуся следопыту.

– Смотри какой. – Громбакх подмигнул Теору. – Только сел, а уже лошадей допрашивает. Думает, они ему пердаком прокукарекают что-нибудь членораздельное.

– Чего? – Густ дернулся. Сузившимися глазами посмотрел на охотника.

– Еще и глуховат! – охнул Громбакх и тут же громко ответил наемнику: – Погода, говорю, нынче хорошая!

– Ну да. – Густ сплюнул на дорогу.

Мы с Миалинтой переглянулись. Обменялись сдержанными улыбками.

– Ты как? – спросил я.

– Перестань об этом спрашивать, и все будет хорошо.

– Как скажешь.

– Прости, я…

– Понимаю.

Лес держался в отдалении, гнус нас не штурмовал, и можно было ехать, откинув капюшон цаниобы с его сетчатым забралом.

– Как тут звери вообще живут, когда столько насекомых и… прочей пакости?

– Живут. – Миалинта пожала плечами. – Подстраиваются. Кто-то сам по себе выделяет защитную смазку. Кто-то держится вблизи растений, отпугивающих гнус. Кто-то на лето уходит севернее, за Бальские сопки. По-разному. Если б у нас не было лигуров, мы бы тоже подстраивались. И знали бы, как выживать.

– «Жизнь, защищенная лигурами, убаюкала»? – процитировал я одну из виденных в Багульдине листовок.

Миалинта внимательно посмотрела на меня:

– Любопытно.

– Что?

– У тебя всегда была хорошая память?

– Думаешь, это влияние браслета? Он изменяет меня?

– Просто спрашиваю.

– Не знаю. Но внешне я точно изменился.

– Насколько? – удивилась Миалинта.

– Сильно. Была плешь. И ноги были кривые. Короткие и кривые. А нос торчал так, что глаза болели – постоянно косились на его кончик.

– Не так уж сильно ты изменился.

Мы с Миалинтой опять переглянулись. Задержали взгляд и, не сдержавшись, рассмеялись.

– А ты? – спросил я.

– Что?

– Ты меняешься.

– Прозвучало не как вопрос.

– Это не вопрос.

– Не знаю… – Миалинта вздохнула. Оглянулась на катившуюся позади наэтку. Громбакх что-то говорил Теору. С козел изредка доносилось приглушенное ворчание. Судя по всему, охотник не успокаивался и продолжал донимать Густа. – Ставим заклад?

– Какой?

– Они до вечера сцепятся.

– Не уходи от вопроса. Твои глаза… они теперь другие.

– Знаю.

– Что-нибудь еще изменилось?

– Перестань. – Миалинта нахмурилась.

Смотрела вперед. Там показались Эрза и Феонил. Возвращались с верстовой разведки. Я уже не ждал ответа, когда Миа тихо произнесла:

– Кажется, начинаю понимать, что не знаю… Не знаю, кто я. – Помолчав, добавила: – Раньше были сомнения, страхи. Много чего было. И была неопределенность. Свобода выбора. Я сама решала свою судьбу и всегда могла выбрать следующий шаг. Как в тот день, когда я, другая, изначальная… позволила себе, новой, себя убить… Как это сложно… А теперь все изменилось. У меня будто нет выбора. Мое тело меняется не спрашивая. Возможно, и мои мысли меняются так же. Я не доверяю сама себе. Не знаю, кем буду через день, через месяц, через год. Фаит…

– Осветленная.

– Салаур. Мерзость.

– Не говори так.

– Мерзость, болезнь, обман… Я тоже хочу верить, что все будет хорошо. Но… в любом случае сейчас для меня главное – осуществить то, для чего я появилась.

– Ты уже спасла город.

– Это лишь часть. Главное – искупить вину.

– Ты ни в чем не виновата!

– Перестань. – Миалинта с досадой посмотрела на меня. – Перестань мне это говорить! Хватит спрашивать, как я себя чувствую! Хватит говорить, что я ни в чем не виновата! Хватит!

– Я раньше не говорил…

– Опять? Прошу ведь…

Никогда прежде я не видел Миалинту такой раздраженной.

– Главное – искупить вину, – продолжила она тихим чеканным голосом. – Спасти брата. Или узнать его участь. Если он мертв – почтить память. Может, после этого я, как фаит, освобожусь. Может, тогда ко мне вернется воля. Сейчас я хочу одного – сама определять свою жизнь. И не чувствовать, как постепенно вырождаюсь во что-то… непонятное. Не хочу быть порождением лигура. Понимаешь?

– Понимаю.

– Я сказала все это, чтоб ты больше не задавал вопросов. Твое любопытство удовлетворено?

– Да.

Я понимал, что сейчас лучше молчать. Не было смысла что-то объяснять Миалинте и уж тем более в чем-то ее убеждать.

Вернувшись, Эрза присоединилась к отряду. Феонил же теперь скакал назад по дороге, к Нордису. Убедившись, что гирвиндионец не заметил ничего подозрительного, Феонил должен был нагнать нас и вновь уйти с Эрзой в верстовую разведку.

Тенуин по-прежнему ехал далеко впереди, чем вызывал недовольство Эрзы. Она просила Миалинту отговорить следопыта от вольных прогулок, но, конечно, результата это не дало. Никто из нас, даже если б захотел, не смог бы запретить Тенуину ходить в личный дозор.

Эрза успела переговорить со всеми в отряде. Со мной она задержалась чуть дольше. Удивительно, но в простой цаниобе, надетой поверх кожаной рубахи и легкого нагрудника, она выглядела ничуть не хуже, чем в ночной саффе или тканом костюме с короткими рукавами, а баерки с утолщенной подошвой на ней смотрелись так же хорошо, как домашние диалинки. Сейчас ее красота казалась обыденной, утратила мягкую несуразность, но по-прежнему притягивала взгляд – хотелось понять, что именно в ней изменилось. В конце концов я решил, что упругая посадка в седле и доспехи скрыли худобу тела и невысокий рост. Теперь Эрза смотрелась сложенной на удивление гармонично.

Под защитной сеткой угадывались две толстые косы, обрамлявшие шею и опускавшиеся на грудь. Никаких украшений. Даже короткий клинок на поясе – не выездной. Боевой. Простая рукоятка обмотана полосами черной кожи. Стертые упор и оголовье. Черные ножны без символов или бахромы. Сдвоенный седельный колчан с разноперыми стрелами: серые – легкие, тонкие, с иглообразным зазубренным лезвием и светло-синие – тяжелые, с дробящимся трехгранным наконечником. Сам лук спрятан в чехол, закрепленный под задней лукой.

Во всем образе Эрзы крылось что-то звериное, напружиненное.

– Ты всегда так внимательно осматриваешь людей? – с улыбкой спросила она.

– Только красивых, – честно признал я. В разговоре с Эрзой честность казалась естественной. – Или опасных.

– И к какому типу ты относишь меня?

– К обоим.

– Ты умеешь льстить, хангол. Должно быть, это помогает в пути.

– Льстить легко, если говоришь правду.

– А ты всегда говоришь правду?

– Я не лгу. Это другое. Всегда говорит правду только дурак. Или безумец.

– Мне это нравится. – Эрза кивнула. – Это я могу понять.

– И я не всегда был вольным путешественником.

– Кем же ты был раньше?

– Пахарем. Ухаживал за отцовскими полями.

– Ну вот. А говорил, не лжешь.

– Что плохого в пашне?

– Ничего. Любой труд достоин уважениям. Но воин не должен стричь овец. А вольный путешественник не должен жать пшеницу. Каждому свое.

– Будем считать, что поэтому я здесь и оказался.

– Будем считать? То есть это удобная ложь?

– Это не вся правда.

– Понимаю. И какова же вся правда?

– Этого никто не знает. А я здесь, чтобы написать путеводник. В наших краях о Западном Вальноре знают не так много.

– Будем считать, что я тебе поверила. – Эрза кивнула. Весь разговор ее губы не покидала тонкая, едва различимая улыбка. – И да. Хангол. Не говори «Западный Вальнор». Говори «Земли Эрхегорда». Оставь ученость для книжек. И не пугай людей.

– А если скажу «Зиалантир»?

– Тогда она решит, что ты большой умник! – прогремел сзади охотник.

Понукая лошадь, он быстро нагонял нас. Теор теперь ехал в одиночестве и молча выслушивал бормотание Густа. Охотник, кажется, не на шутку того раззадорил.

– Не маринуй мозги нашему мальчику! – Громбакх вклинился между моим минутаном и конем Эрзы. – Он нам нужен с глазами.

– С глазами?

– Чем глубже его голова под твоей юбкой, тем меньше он видит. А это плохо.

– Гром… – Я хлопнул ладонью по крупу его лошади. Та взбрыкнула, но охотник вовремя натянул поводья.

– Если уж так зудит, – осклабился Громбакх, – смотри шире. Не один хангол тут весь из себя пыж и может щелкать языком.

– То есть ты хочешь, чтобы я мариновала мозги тебе? – Эрза говорила спокойно, с неизменным оттенком смеха.

– Было бы там что мариновать, – пробурчал я.

– Ну, оно понятно. – Охотник не успокаивался. – Муж бродит где-то на выселках, а жить-то хочется.

– Гром! – Теперь я, склонившись, ткнул его в бок.

Охотник только отмахнулся от меня.

– А ты и вправду весельчак, – усмехнулась Эрза. – И судя по шрамам, никогда не сдерживаешь язык.

– Никогда, – кивнул охотник. – Если что, обращайся.

Вернулся Феонил. Эрза ушла с ним в верстовую разведку.

– Что на тебя нашло? – спросил я охотника, когда мы остались вдвоем.

– Она мне не нравится. – Гром ответил серьезно, без тени улыбки.

– Почему?

– У меня на таких селезенка заточена, сразу ноет и скулит. Сейчас вся из себя гарцует, волосами трясет, раз уж больше потрясти нечем. А когда надо, тиснет тебе под ребро свой клинок. И даже не попрощается.

– Знаю.

– Чего ты там знаешь… – опять отмахнулся Громбакх. Посмотрел назад. Оживился: – Кажется, наш хмыреныш заскучал. Нужно пощекотать ему бороденку. – Дернув поводья, развернул лошадь. Заторопился к наэтке.

Теор и Густ теперь, в самом деле, ехали молча. Последние причитания наемника стихли. Охотник быстро исправил это недоразумение.

К вечеру, как и было запланировано, мы почти добрались до развилки.

Преследователи не объявились. Скорее всего, решили устроить засаду где-нибудь под Усть-Лаэрном, уверенные, что мы свернем задолго до Авендилла и попробуем выехать на Кумаранский тракт. Оставалось надеяться, что никто из тех следопытов, к которым обращался Теор, не донесет Птеарду историю пропавшего Илиуса и не скажет, что наш путь лежит не просто в обход заставы на Дарве, а именно туда – на гиблые руины Авендилла.

Для ночевки остановились за полверсты до Старой дороги, в давно заброшенном доме с вывороченными ставнями. Прежде здесь располагался постоялый двор – еще в те времена, когда Лаэрнский тупик не был тупиком, а в здравный Лаэрнор съезжались гости со всех Земель.

Коней и минутанов разместили в старом стойле, а две тесные комнаты в разных концах дома поделили между двумя отрядами. Эрза сказала, что так безопаснее – в случае ночного нападения пострадают только ее люди или, наоборот, только мои спутники.

Прежде чем заселиться, Густ и Феонил тщательно продымили стойло и обе комнаты листьями айвы. Натянули защитные сетки на оконные и дверные проемы. Пеплом от листьев, разведенным в воде с добавлением льольтного масла, смазали стены – в них могли расплодиться чернобровые древоеды, в общем-то безопасные для человека, но любившие грызть волосы, ногти и старую, заскорузлую кожу.

На ужин были холодные рияжные лепешки и вымоченные в хмеле комочки ржаных толвов. Толвы вкусом напоминали сырое тесто. Жевать их бесполезно – слишком густые, липкие. Но придавленные языком к нёбу, они начинали постепенно расползаться ржаной гущиной. Давали солоноватый сок; смешавшись со слюной, он сам сходил в горло. Рот немел, будто ты раскусил неспелую ягоду орсинной дыни, и неприятный привкус сырого теста пропадал.

Спать приготовились на тюфяках, принесенных из наэтки.

Эрза попросила говорить как можно тише, не зажигать светильников, не выходить из дома даже в туалет – Громбакх, довольный, заявил, что готов чтить все наставления и при первой возможности пустить струю через защитную сетку окна. В ответ Эрза предложила Миалинте переселиться в комнату ее отряда. Еще несколько минут пререканий, глупых шуток охотника и ворчания Густа, и все успокоились.

Перед сном я сел под окно – при скупом свете Малой луны принялся чинить разодранный рукав цаниобы. Миалинта, словно извиняясь за недавнюю ссору, предложила помощь. Я ответил, что и сам управлюсь, но попросил, пока есть время, рассказать историю Лаэрнора – хотел понять, чем все-таки вызваны суеверия людей, опасавшихся теперь даже на версту приближаться к Лаэрнорскому лесу.

Выяснилось, что укрытый в чащобе даурхатт изначально не причинял никаких тревог. Был таким же, как и большинство других – каахнерская стена, плотным кольцом окружающая ничем не примечательный участок пущи. В нем пряталось озеро, изначально названное Гусиным, а впоследствии переименованное в честь Лаэрна – одного из наследников рода Аниона. Даурхатт исследовали все, кто мог, еще в годы Наилтиндора. Даже не пришлось рушить стены; заросшие лесом, частично обвалившиеся, они были едва заметны и стенами могли называться лишь условно.

– Обследовали и забыли, – продолжала Миалинта. – Потом лесом завладел Лаэрн. Получил разрешение от наместника Восточных Земель устроить там угодья. Охотился на маргул. По настроению стрелял сиргоитных кабанов, древорогих минутанов, да и всех, кто только попадался под облаву.

– Древорогие минутаны сильно отличаются от наших, стремянных? – спросил я.

– Ну… – помедлила с ответом Миалинта. – Да, отличаются. Рогами и…

– Не видела, не говори, – зевнул охотник, лежавший от нас в нескольких шагах.

– Неважно. – Я пожал плечами. – Продолжай.

Возле Гусиного озера Лаэрн приказал построить несколько сторожек и охотничий дом. Правда, за все годы побывал там не больше пяти-шести раз. Заодно распорядился проложить дорогу, которая выводила бы к Пчелиному тракту. Дорогу еще не окончили, как Лаэрн умер. В память о нем озеро переименовали и благополучно забросили. Род Аниона беднел. Часть принадлежавших ему соляных шахт под Горинделом иссякла. Наследники Лаэрна подумывали открыть ремесленные села в Северных Землях, в районе Тертогорских скважин, под Малой Иликтой. Они бы избавились от всех обязательств по Лаэрнорскому лесу, но подписанная Лаэрном купчая четко указывала пятьдесят лет содержать угодья, платить охотничий откуп в казну Целиндела за всю площадь леса, «включая болота и провалы, буде такие появятся».

– Так и было написано? – Я отвлекся от цаниобы.

– Так или примерно так. – Миалинта посмотрела на меня. – Именно эту откупную я не видела. Но знаю ее содержание и примерную форму. У отца… у Тирхствина такие были.

– Прости, глупый вопрос. Продолжай.

– Дальше факт простой. Про лес забыли. Дебри как дебри. Тут таких много. Даже каахнерские стены никого больше не привлекали. Наследники рода Аниона построили свои села под Малой Иликтой. И не прогадали. Тертогорским скважинам дали ойгурную печать второй очереди. От Сухтуума проложили ветку Северо-Восточного тракта. В день, когда Суалан из рода Аниона получил исключительное веление обеспечивать скважины всем необходимым инструментом, а заодно подписал открытый залог с обеспечением в семьдесят тысяч вольмарских золотых, он преподнес своей жене подарок. Лигур.

– Лигур? – удивился я.

– Да. Точнее, пустышку, которая стала лигуром. Еще в годы Вольмара, когда пустышки раздавались направо и налево, ее купил отец Лаэрна.

– Лучше б стадо баранов купил, – проворчал охотник. – Больше толку было бы.

– Игрушка, не более того, – продолжала Миалинта. – Символ приверженности к силе Предшественников. Пластина алианита с черным узором коротких и длинных полосок. Висела, как украшение, на фонтане, в вотчине Лаэрна в Лощинах Эридиуса. А потом раскрыла свои свойства. Почти одновременно с подписанием открытого залога и, по сути, возрождением рода Аниона.

– В фонтане ее держали нарочно? – догадался я.

– Да. К тому времени немало пустышек проснулось.

– И все решили держать свои пустышки в воде, потому что там лигур ярче и быстрее проявляет свои свойства.

– Не все, но да, ты прав.

– Логично.

– Вот и Лаэрн так думал. И не ошибся. Только вот умер раньше, чем смог об этом узнать.

– И в чем проявился лигур?

– Он делал воду целебной. Почти как Кольцо Гаэсэра, но исключительно в воде и не так явно. Сводил коросты, заживлял небольшие ранки, сглаживал рубцы.

– И кожа на лице становилась мягкой, нежной, как попка княжеского младенца, – мечтательно отозвался Громбакх.

Теор, лежавший сразу за охотником, не сдержавшись, усмехнулся.

– Хороший подарок жене. – Покончив с цаниобой, я отложил ее и теперь смотрел только на Миалинту.

– Да. Первое время она его держала в вотчинном бассейне. Плавала там сама и допускала своих детей. При особом расположении позволяла окунуться родственникам или женам важных гостей.

– Надо полагать, важных гостей становилось все больше.

Да. Лигур назвали Пластиной молодости. А потом на Тертогорских скважинах случился обвал. Эльгинцы выяснили, что всему виной были крепления, отлитые в одном из ремесленных поселков Суалана. Правосудный двор присудил ему оплатить посмертный лист семьям погибших рабочих и за свой счет восстановить скважины.

– И открытый залог закрылся?

– Да. Более того, пришлось продать бо́льшую часть ремесленных селений.

– И Пластину молодости?

– Нет. Суалан поступил иначе. Для начала забрал лигур у жены.

– Первые задатки разума, – зевнул Громбакх. – Может, хватит? Спать надо. Я когда не высплюсь, плохо ем. А когда я плохо ем, мне чешется надрать космы какому-нибудь коротышке. Желательно бородатому. Значит, дойдет до драки. Оно вам надо?

– Суалан продал последние ремесленные селения. – Миалинта не обращала на охотника внимания. – А на все золото облагородил Гусиное озеро. Договорился с наместником Целиндела о новой дороге – той, что впоследствии стала Лаэрнским тупиком. Вокруг озера построил опрятные домики. Нагнал бедняков из Предместий, чтобы они летом поддерживали дымовое кольцо, расставил всюду жаровни, в которых жгли ароматные травы и масла.

– А в озеро погрузил Пластину молодости.

– Верно. Превратил даурхатт в настоящий здравный поселок. И опять не прогадал. Все, кроме жены Суалана, остались довольны. В поселок, названный Лаэрнором и постепенно ставший небольшим городком, стали съезжаться жены и дочери богатых родов Целиндела, Матриандира, наконец – Миорита, Кирандола, Гаэрдина, Диарлена…

– Мечта Орина.

– Да. Летом, когда все затягивало дымом от листьев айвы, приезжих было немного, зато с первых дней протальника[48]48
  Прота́льник – первый весенний месяц по вольмарскому календарю (24 дня). По старому календарю его начало совпадает с первым весенним днем (праздник Веселой Гунды), а окончание приходится на двадцать четвертый день первого месяца Южной звезды.


[Закрыть] Лаэрнор начинал шуметь. Наместник Целиндела брал пошлины за проезд, наместник Восточных Земель получил здравные отчисления в казну. Все счастливы.

– Но?

– Но лет двадцать назад Пластина молодости изменилась. Теперь не проходило и дня, а кожа у тех, кто выехал из Лаэрнора, трескалась. Как эмаль на старой вазе. Еще два дня – чернели зубы, разбухали суставы, сморщивались ногти. Еще день – выпадали волосы, а кожа расходилась глубокими черными язвами. К концу шестого дня – смерть.

Началась паника. Приезжие спешно покидали Лаэрнор. Надеялись сбежать от заразы. Но заразились все, кто успел хоть раз окунуться в озеро. По слухам, погибло около трехсот человек. Каждый принадлежал к богатому роду и к их прислуге. Можешь представить, какой поднялся шум. Суалан, в сущности, не был виноват, но следующую Веселую Гунду он со всеми родственниками до первого колена встретил на рудниках Роктана.

– Лаэрнор опустел?

– Нет.

– Кто-то продолжал туда приезжать? – удивился я.

– Некоторые догадались вернуться.

– Зачем?

– Это спасло им жизнь. Стоило вновь окунуться в озеро, как язвы и коросты сходили. Кожа возвращала молодость, зубы очищались, суставы опять становились гибкими. Пластина молодости не изменила себе. Но болезнь уже не излечивалась полностью. Нужно было окунаться в озерные воды дважды в день. Те, кто выжил, оказались навсегда к ним привязаны. По разным слухам, это не то тридцать, не то сорок женщин.

Они стали черноитами. Изменилось не только их тело. Изменилась сама глубинная суть. Они утратили часть своей личности, взамен которой, как это бывает с артаками, пришла другая. Более того, казалось, что с каждым днем они сливаются друг с другом, прорастают единой червоточиной.

– Это как?

– Сложно сказать, что тут правда, а что слухи. Но Тирхствин рассказывал, будто все эти женщины становились похожи друг на друга. Одинаково красивы и молоды. Цвет глаз, волос, даже черты лиц – все становилось одинаковым. И они начинали говорить, как один человек: продолжая общую мысль или произнося что-то одновременно. То, что пришло взамен их личности, было единым, хоть и разбитым на части между всеми этими людьми.

– Жуть, – прокряхтел Громбакх. – Обязательно об этом говорить, когда мы в полуверсте от леса?

– Излечить женщин не удалось. Но и бросать их семьи не захотели. Все они принадлежали богатым родам, так что уход получили соответствующий.

– Ну да, – хохотнул Громбакх. – Стальную цепь на горло.

– Цепь? – не понял я.

– Да, – кивнула Миалинта. – Их сковали единой цепью вокруг озера. Только не стальной, а лайтанной. И никаких ошейников.

– Зачем?

– Они впадали в забытье. Утрачивали человечность. Забыли родных, забыли прошлую жизнь. Иногда порывались уйти в лес, а там их ждала смерть. Не пришлось бы ждать, пока растрескается кожа. Дикие звери и насекомые быстро сделали бы свое дело.

Все годы они так и лежали вокруг озера: на ошелинных подушках, в окружении арфисток, краснобаев, кочевых акробатов. Неприятная, должно быть, картина. Кругом – запустение, дикая пуща, а вокруг озера – музыка, веселье и богатая жизнь.

– На цепи, – добавил охотник.

– На цепи, – согласилась Миалинта. – И казалось, что так будет продолжаться бесконечно долго. Никто не знал, будут ли пленницы вообще стареть. Сколько проживут. Как умрут. Про них даже перестали судачить. Хватало и других историй с лигурами и проснувшимися пустышками. А двенадцать лет назад, я только приехала в Багульдин, из Лаэрнора не вернулся подвоз. Простые крестьяне, поставлявшие овощи, мясо, зелень… Не вернулись кочевые артисты. Не вернулись родственники, приехавшие проведать озерных пленниц. Никто не вернулся. Повозки ехали в одном направлении – в Лаэрнор. Тех, кто уехал в лес, больше никто не видел. Не вернулись ни гонцы, посланные наместником Целиндела, ни стражники, посланные его комендантом.