Текст книги ""Фантастика 2026-133". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Helena Reuelly

Глава 12

Глава 12. Ловушка захлопнулась

Рассвет застал Елену не в постели, а сидящей на краю кровати, закутавшейся в одеяло. Ночь прошла в мучительном бодрствовании, прерываемом лишь короткими, тревожными дремотами, где снова мерещились скользкие тени и давящая тяжесть. Она чувствовала себя выжатой, как тряпка, – вареной креветкой, лишенной сил и цвета. Голова гудела от недосыпа, каждое движение требовало невероятных усилий. Но страх, кристально ясный и острый, как лезвие, гнал её вперед. Надо уезжать. Сейчас.

Жизель, вошедшая с подносом, ахнула при виде её. Лицо графини было мертвенно-бледным, с синюшными тенями под запавшими глазами, губы бескровные.

«Ваше Сиятельство! Вы не спали!» – в голосе служанки звучала паника. «Доктора! Надо позвать доктора!»

«Нет», – Елена перебила её, голос хриплый, но твердый. «Бульон. Хлеб. Одеваться. Сейчас.»

Она заставила себя проглотить несколько ложек горячего, но безвкусного бульона, отломила крошечный кусочек хлеба – жевать было мучительно, сухо во рту. Каждое движение при одевании, даже с помощью Жизель, было пыткой. Ноги подкашивались, руки дрожали так, что застегнуть пряжку плаща оказалось невозможным. Жизель молча справилась с ней, её пальцы тоже дрожали.

Выйти на крыльцо постоялого двора «Золотая Подкова» было похоже на выход на эшафот. Утренний воздух был свеж и резок, солнце только начинало подниматься, окрашивая серое небо в бледно-розовые тона. Во дворе стояла карета – крепкая, без гербов, запряженная парой гнедых. Рядом – два всадника эскорта, месье Бернар, о чем-то тихо говорящий с доктором, который нервно теребил свой саквояж. Всё было готово к отъезду.

Елена сделала первый шаг по скрипучим доскам крыльца, опираясь на Жизель. Казалось, весь мир качался под ногами. Она сосредоточилась на карете – на своем убежище, на начале пути к спасению от этого места и от давящего кошмара.

И тут он появился.

Из-за угла конюшни вышел всадник на великолепном вороном жеребце. Мужчина. Высокий, статный, одетый с безупречной, но не кричащей элегантностью в темно-синий камзол и плащ. Его черты были безукоризненны – резко очерченный подбородок, прямой нос, густые темные волосы, собранные в черную ленту. Красивый. Очень. Но от него, как волна холода, исходила энергия абсолютной, хищной опасности. Он не просто ехал – он владел пространством вокруг себя.

Бернар мгновенно выпрямился, лицо стало каменным. Он склонился в глубоком, безупречном поклоне. Жизель, ахнув, сделала низкий, дрожащий реверанс, чуть не уронив Елену. Доктор замер, уставившись.

Всадник легко соскочил с коня, подошел к ним быстрыми, уверенными шагами. Его взгляд скользнул по Бернару, по доктору, мимо Жизель и упал на Елену. Взгляд тяжелый, оценивающий, как пытка. На его губах играла легкая, холодная усмешка.

«Невестка», – его голос был бархатистым, низким, но в нем звенела сталь. «Какая отрадная картина. Уже на ногах. Рад, что успел вовремя.»

Елена почувствовала, как земля уходит из-под ног. Не от слабости. От осознания. Старший брат. Филипп де Вольтер.

«Месье Филипп», – она заставила свои губы шевельнуться, голос прозвучал чужим, тихим шепотом. «Что… что вы здесь делаете?»

Филипп легко, почти небрежно взял её под локоть, оттесняя Жизель. Его прикосновение было ледяным, даже сквозь ткань плаща. Он повел её к карете, его движения были сильными, не допускающими сопротивления.

«Что делаю? Исполняю свой долг главы семьи, дорогая невестка», – произнес он мягко, но так, что слова падали, как камни. «В столь трудный час ты не должна быть одна, в глуши, без должной опеки. Я здесь, чтобы забрать тебя под свою защиту. В свой родовой замок де Вольтер.» Он открыл дверцу кареты одной рукой, другой подал ей знак садиться. Его пальцы слегка сжали её локоть – жест, полный скрытой угрозы.

Елена попыталась вырваться, но его хватка была как стальные тиски. Паника, сдерживаемая всю ночь, хлынула волной.

«Нет!» – вырвалось у неё, громче, чем она планировала. «Я… я еду в свое поместье. В Париж. Мне нужно… оправиться. Там меня ждут.»

Филипп засмеялся. Короткий, сухой, неприятный звук. В его глазах, лишенных всякого тепла, промелькнуло что-то страшное. Безжалостное, хищное. Как у кота, который не просто поймал мышь, а решил поиграть с ней, наслаждаясь её ужасом перед неизбежным концом.

«В твоё поместье?» – он мягко подчеркнул местоимение. «Милая Елена, до оглашения последней воли моего безвременно ушедшего брата…» – голос дрогнул на словах «безвременно ушедшего», но без тени искренней печали, – «…именно я, как старший в роде Вольтер, решаю, где и под чьей опекой будет находиться его вдова. Для твоего же блага и спокойствия. В замке всё готово к твоему приезду. Уже скоро прибудет нотариус, и всё прояснится.» Он наклонился чуть ближе, его дыхание коснулось её щеки, заставив её внутренне содрогнуться. «А о теле Гаспара не тревожься. Я уже договорился. Его с почестями перевезут в родовой склеп. Всё будет сделано… достойно.»

Он буквально втолкнул её в карету. Елена едва не упала на сиденье. Филипп повернулся к Бернару, который стоял неподвижно, лицо его было замкнутым, но в глазах читалась глубокая тревога и бессильная ярость.

«Месье Бернар», – голос Филиппа стал командным, ледяным. «Ваша миссия здесь окончена. Вы сопроводите карету до перекрестка с большой дорогой на Руан. Там вас сменит мой эскорт. Вы поедете в замок Гаспара для выполнения своих обязанностей. Доктор», – он кивнул в сторону перепуганного медика, «вы сопровождаете графиню до замка. Позаботьтесь о ней в дороге. Жизель», – его взгляд скользнул по служанке, заставив её съежиться, «с графиней неотлучно. Понятно?»

Никто не посмел возразить. Филипп раздавал приказы с уверенностью абсолютного властителя. Он легко вскочил в седло своего вороного коня.

«Я поеду впереди», – бросил он, глядя на захлопнутую дверцу кареты, за которой сидела Елена. «Рад, что успел до вашего необдуманного отъезда, невестка. Очень рад.» В его голосе слышалось скрытое торжество. «Дорога предстоит долгая. Отдыхайте.»

Он тронул коня шпорами и выехал за ворота постоялого двора, его стройная фигура в седле была воплощением силы и контроля.

Внутри кареты повисла гнетущая тишина. Жизель бросилась к Елене, обнимая её дрожащие плечи.

«Ваше Сиятельство… всё будет хорошо…» – бормотала она, но сама дрожала как осиновый лист. «В замке… может, не так страшно…»

Доктор, видя, как лицо Елены стало не просто бледным, а пепельно-серым, а губы посинели, поспешно открыл саквояж.

«Капли, Ваше Сиятельство, срочно…» – Он накапал успокоительного в ложку воды, поднес к её губам. Елена машинально проглотила, не чувствуя вкуса. Её тело била мелкая дрожь. Она чувствовала, как сжимается сердце, перехватывает дыхание. Петля из сна снова обвила её горло.

Бернар захлопнул дверцу кареты с их стороны. Звук прозвучал как удар гроба. Он посмотрел на Елену через стекло. Его обычно невозмутимое лицо было искажено глубокой грустью и пониманием. Он склонил голову в немом прощании и покорности перед волей главы семьи. Затем раздалась его команда кучеру, и карета тронулась, подчиняясь приказу Филиппа де Вольтера.

Лия уткнулась лицом в меховую опушку плаща, который так старательно подобрала Жизель. Холодный ужас парализовал её. Капли подействовали слабо, лишь добавили ощущение ватности и нереальности происходящего. Она не видела дороги, не слышала стука колес. Она видела только холодные, хищные глаза Филиппа. Его усмешку. Его пальцы, впившиеся в её локоть.

«Не успела». Слова пронеслись в сознании, острые и горькие. «Интуиция не подвела. Беда пришла. И имя ей – Филипп».

Она поняла всё. Его «опека» была тюрьмой. Родовой замок – клеткой. А взгляд «кота» говорил яснее слов: игра только начинается. И она, Лия в теле Елены, была беззащитной мышкой в его когтях. Путь в неизвестность сменился дорогой в самое сердце опасности. И бежать было уже некуда.

Глава 13

Глава 13. В Паутине Галантности

Пять дней. Пять долгих, изматывающих дней в дороге, которые превратились для Елены в изощренную пытку под маской заботы. Карета Филиппа была удобнее той, что нанял Бернар, подушки мягче, рессоры лучше гасили тряску. Но это не облегчало состояния Елены. Физически она немного окрепла – постоянный, хоть и вымученный, прием пищи, относительный покой в движении сделали свое дело. Тени под глазами стали менее синими, дрожь в руках почти прошла. Но душевно… душевно она чувствовала себя все более разбитой и загнанной в угол.

Четыре раза они останавливались в придорожных постоялых дворах, которые Филипп выбирал с присущей ему безупречностью – чистых, с приличной кухней, лучшими комнатами, которые можно было найти в глуши. И каждый вечер повторялся кошмарный ритуал: ужин с Филиппом. Тет-а-тет.

Он был безупречно галантен. Подавал ей блюда первым, подбирал лучшие куски, наполнял бокал легким вином, которое, по его словам, «должно поддержать ее силы». Он расспрашивал о ее самочувствии с показной нежностью в голосе, внимательно слушал односложные ответы. Но его взгляд… Его взгляд был нестерпим. Это был взгляд победителя, уверенного в своей добыче. Владельца. Он скользил по ее лицу, шее, скрытым под скромным траурным платьем линиям тела с такой откровенной оценкой, что Елене хотелось закрыться руками или вылить ему на голову горячий соус. Она чувствовала себя выставленной на обозрение, объектом.

В один из таких вечеров, когда тиканье часов в трактирной зале казалось особенно громким, а молчание – невыносимым, Елена не выдержала.

«Месье Филипп», – начала она, глядя не на него, а на узор на скатерти, – «что… что будет дальше? Когда мы приедем в замок? Каковы ваши планы… относительно меня?»

Филипп отложил вилку, его губы тронула та самая холодная усмешка, от которой стыла кровь.

«Дорогая Елена», – произнес он мягко, протягивая руку через стол, чтобы слегка коснуться ее пальцев. Она резко отдернула руку, как от огня. Он не смутился. – «Ты не должна ни о чем беспокоиться. Ни о чем. Ты будешь жить в замке, как подобает графине де Вольтер. В роскоши и комфорте. Все твои малейшие прихоти будут исполняться мгновенно». – Он наклонился чуть ближе, понизив голос до интимного шепота, который заставил ее кожу покрыться мурашками. – «Я позабочусь о том, чтобы ты ни в чем не знала нужды. Ни в уходе, ни в развлечениях… ни в ласке. Гаспар, увы, больше не с нами, чтобы боготворить тебя, как он это делал. Но я… я постараюсь заменить тебе его. Во всем. Ты будешь окружена вниманием и… преданностью». – Его темные глаза поймали ее взгляд, не отпуская. В них читалось обещание, от которого стало душно. – «Я сделаю все, чтобы ты забыла свое горе. Всеми доступными мне способами».

Елена почувствовала, как по спине пробежал ледяной пот. Его слова были обволакивающими, сладкими, как яд. Он не говорил прямо, но намек был кристально ясен: он видел ее не как скорбящую вдову, а как желанную женщину, которую он намерен сделать своей. Его «опека» была лишь ширмой для обладания.

«Я… я не нуждаюсь в замене Гаспара», – прошептала она, с трудом находя слова. – «Мне нужно время. Покой. Одиночество».

«Одиночество – худший лекарь для такой прекрасной и молодой женщины», – парировал Филипп, снова берясь за вилку, как будто только что обсуждал погоду. – «Доверься мне, Елена. Я знаю, что для тебя лучше».

Эти ужины казались вечностью. Каждое его прикосновение к руке, когда он «галантно» помогал ей встать из-за стола, каждый его взгляд, каждый двусмысленный комплимент – все это оставляло ощущение грязного налета на коже. И кульминацией каждого вечера был путь к ее комнате.

Лестницы в постоялых дворах были крутыми и темными. Видя, как Елена, несмотря на улучшение, все еще шатается от усталости или просто от его близости, Филипп «милостиво» предлагал свою помощь. А когда она, сжимая зубы, пыталась отказаться, он просто брал ее на руки. Легко, как перышко.

«Месье Филипп, прошу вас! Я могу сама!» – протестовала она в первый раз, задыхаясь от унижения и страха.

«Пустяки, невестка», – он лишь крепче прижимал ее к себе, и она чувствовала силу его рук, его тепло, от которого ее тошнило. – «На правах опекуна я обязан заботиться о твоем благополучии. И нести тебя, если это необходимо – часть заботы». – Его смех звучал в полутьме лестничного пролета, низкий и уверенный. – «Расслабься».

Она замирала в его руках, как деревянная кукла, стиснув зубы, чтобы не вскрикнуть, ненавидя свою слабость, ненавидя его. Он относил ее к самой двери ее комнаты, ставил на ноги с преувеличенной нежностью, иногда позволяя руке задержаться на ее талии дольше необходимого.

«Спокойной ночи, дорогая Елена», – говорил он каждый раз, и его взгляд в последний раз скользил по ней, словно поглаживая. – «Спи сладко. Завтра мы будем ближе к дому».

К концу пятого дня, когда солнце клонилось к закату, окрашивая небо в багровые и золотые тона, карета въехала в обширные владения Филиппа де Вольтер. Замок предстал перед ними на холме – величественный, строгий, выстроенный из светлого камня, который в лучах заката казался розоватым. Башни с остроконечными шпилями, высокие стрельчатые окна, идеально подстриженные партеры перед фасадом. Он был прекрасен. Безупречно красив. Как картинка из книги сказок. Но в этой красоте не было ни капли тепла. Он казался высеченным изо льда, отполированным до холодного блеска. Искусственным. Не домом, а демонстрацией власти и богатства. Каменным чудовищем в роскошных одеждах.

Карета остановилась у парадного входа. Прежде чем успел подбежать слуга, дверцу распахнул сам Филипп. Он помог выйти сначала Жизель, которая едва не споткнулась от волнения, затем – доктору. И наконец, протянул руку Елене. Она взяла ее, стараясь коснуться только кончиками пальцев, и ступила на землю. Ноги подкосились от долгой дороги и нахлынувшего ужаса перед этим местом.

И тут на крыльце появилась она. Жена Филиппа. Клеманс де Вольтер. Высокая, стройная, одетая в темно-синее платье, подчеркивавшее ее бледность. Ее лицо было красиво, но холодно и надменно. И глаза… Глаза, брошенные на Елену, метали молнии чистейшей, не скрываемой ненависти и ревности. Она видела, как Филипп смотрел на свою невестку. И Елена прочла в этом взгляде все: «Похитительница. Соперница».

«Клеманс», – Филипп кивнул жене, его голос был ровным, лишенным тепла. – «Вот и наша дорогая гостья. Елена нуждается в отдыхе после тяжелой дороги».

Прежде чем Клеманс успела что-то сказать, даже прежде, чем Елена успела сделать шаг навстречу или произнести формальное приветствие, Филипп снова действовал. Легким движением он снова подхватил Елену на руки, как будто она была не графиней, а больным ребенком или своей собственностью.

«Месье Филипп! Нет!» – вскрикнула Елена, чувствуя, как на нее обрушивается взгляд Клеманс, острый, как кинжал.

«Тише, тише, невестка», – прошептал он ей на ухо, его губы почти коснулись ее виска. – «Ты едва стоишь. Позволь мне помочь».

Он пронес ее мимо окаменевшей от ярости Клеманс, через огромные резные двери, по холодным, выложенным мрамором сланцам холла, мимо выстроившихся слуг, и вверх по широкой парадной лестнице. Елена закрыла глаза, сгорая от стыда и унижения. Она чувствовала на себе взгляды слуг, ощущала ледяное дыхание ненависти от Клеманс, которое, казалось, преследовало их по пятам. И всюду – властные, не отпускающие руки Филиппа.

Он отнес ее в просторную, роскошно обставленную, но холодную комнату на втором этаже. Осторожно, с преувеличенной нежностью, уложил на огромную кровать с балдахином.

«Вот твои покои», – сказал он, поправляя складки ее платья. – «Все, что нужно, будет доставлено». – Он наклонился, и его ладонь, крупная и теплая, скользнула по ее щеке, задержавшись на мгновение. Елена замерла, не смея пошевелиться, чувствуя, как ее сердце замирает от отвращения. – «Теперь ты дома, Елена. Под моей защитой. Я окружу тебя такой заботой, что ты быстро поправишься. Очень быстро». – Его взгляд снова обещал то, чего она боялась больше всего. – «Отдыхай».

Он выпрямился, еще раз окинул ее оценивающим взглядом, и вышел, тихо закрыв дверь.

Елена лежала, не двигаясь, пытаясь перевести дух, отогнать тошноту, поднимающуюся от его прикосновения. Она слышала его шаги, затихающие в коридоре. А потом – другие шаги. Тяжелые, гневные. Проходящие мимо ее двери. Клеманс.

Практически сразу после этого дверь отворилась, и в комнату влетели две служанки с кувшинами горячей воды и тазом для умывания. Их лица были бесстрастны, взгляды опущены. Они не сказали ни слова, лишь быстро наполнили таз и поставили кувшины у очага, который уже начал растапливать другой слуга.

«Жизель», – позвала Елена слабым голосом, когда служанки ушли. – «Помоги мне… помыться. И…» – она сжала пальцы простыни, – «…останься со мной сегодня ночью. Пожалуйста. Спи здесь».

Жизель, чье лицо тоже было бледным от пережитого унижения для госпожи и собственного страха, кивнула, сдерживая слезы.

«Конечно, Ваше Сиятельство. Сейчас, помогу вам». – Она подошла к кровати, ее руки дрожали. – «Ничего… ничего, Ваше Сиятельство. Мы… мы здесь…» – Она не знала, что сказать. «Безопасны»? Это было бы ложью. В этих холодных, роскошных стенах, под взглядом Филиппа и ненавидящей Клеманс, безопасность казалась самой недостижимой вещью на свете.

Елена позволила Жизель помочь ей снять дорожное платье. Горячая вода смыла дорожную пыль, но не смогла смыть ощущения грязного прикосновения Филиппа и ледяной ненависти Клеманс. Она чувствовала себя не чище, а лишь более уязвимой. Запертой в золотой клетке с двумя хищниками. И тиканье часов в ее новой комнате звучало, как отсчет времени до новой беды.

Глава 14

Глава 14. Птица в Золоченой Клетке

Неделя в замке Филиппа де Вольтера пролетела для Елены в каком-то кошмарном, ритуализированном полусне. Каждый день был похож на предыдущий, выстроенный с безупречной точностью тюремщика, наслаждающегося своей властью.

Утро начиналось с визита доктора. Трижды в день он заходил в ее роскошную, но холодную комнату, щупал пульс, слушал дыхание, качал головой над ее бледностью, но констатировал улучшение: «Силы возвращаются, Ваше Сиятельство. Постепенно. Главное – покой и питание». Елена кивала, не глядя на него. Покой здесь был иллюзией.

Завтрак и обед она принимала в своей комнате, в компании Жизель. Еда была изысканной, вкусной – нежные бульоны, паштеты, фрукты, легкие десерты. Но Елена ела без аппетита, механически, словно выполняя обязанность. Каждый кусок казался ей подачкой тюремного надзирателя. Жизель сидела рядом, тихая и напуганная, ее попытки разговорить госпожу разбивались о каменную стену отчаяния и постоянной настороженности.

А затем приходил он. После обеда, точно по часам, дверь открывалась без стука, и в комнате появлялся Филипп. Его присутствие сразу наполняло пространство тяжелой, удушающей энергией.

«Время подышать свежим воздухом, невестка», – объявлял он с той же сладковато-угрожающей галантностью. И, не дожидаясь ответа, подходил и подхватывал ее на руки.

Елена протестовала каждый раз. Сначала громко, потом все тише, понимая бесполезность. Ее тело напрягалось, как струна, в его руках. Он нес ее по холодным коридорам, мимо бесстрастных слуг, вниз по лестнице, в небольшой, тщательно ухоженный садик за замком. Там ее ждало одно и то же кресло с мягкими подушками, поставленное рядом с его стулом.

«Садитесь, дорогая», – он опускал ее в кресло, но его руки задерживались на ее плечах дольше необходимого. – «Тридцать минут солнца и воздуха – лучшее лекарство». Затем он садился рядом, слишком близко. Его колено почти касалось ее ноги.

И начиналось. Он вел пустые, изысканные разговоры. О погоде. О новостях из Парижа, до которых ему, видимо, не было дела. О сплетнях, которые он считал достойными ее ушей. Его голос был ровным, приятным, но глаза не отрывались от ее лица, ловя каждую реакцию, каждую непроизвольную дрожь. Иногда он настойчиво предлагал ей сесть к нему на колени – «чтобы было теплее» или «для лучшего обзора». Елена каждый раз отказывалась, съеживаясь в кресле, как будто пытаясь стать невидимой. Он не настаивал открыто, лишь вздыхал с преувеличенной печалью: «Как ты упряма, моя Елена. Но я научу тебя доверять мне». Эти тридцать минут были для нее вечностью под пристальным, пожирающим взглядом.

Она знала, что за одним из высоких окон замка за ними наблюдает Клеманс. Она чувствовала на себе ледяные иглы ее ненависти даже сквозь стены. Эта ненависть, по крайней мере, была искренней, в отличие от слащавой маски Филиппа.

Еще одним проявлением его «заботы» стали платья. Однажды утром в комнату внесли несколько коробок. Внутри лежали платья из самого дорогого черного бархата и шелка. Безупречного покроя, с тончайшими кружевами и вышивкой. Но это не были платья для глубокого траура. Они были слишком роскошными, слишком подчеркивающими линии тела, слишком... соблазнительными. Филипп явился лично, чтобы наблюдать, как она их разглядывает.

«Тебе нужно выглядеть достойно своего положения, Елена», – пояснил он, его пальцы скользнули по бархату. – «Гаспар хотел бы видеть тебя прекрасной. А я... я не потерплю, чтобы ты ходила в чем-то поношенном или простом». В тот же день Жизель, со слезами на глазах, сообщила, что все старые, скромные траурные платья Елены «случайно испортились» – якобы моль или их неправильно почистили. Выбора не оставалось. Елена была вынуждена облачаться в эти роскошные саваны, чувствуя себя еще более выставленной напоказ и уязвимой. Каждое платье было символом его контроля.

Ужины оставались самой тяжелой частью дня. Они проходили в огромной, холодной столовой. Елена, Филипп, Клеманс. Филипп вел себя с женой с ледяной вежливостью, отвечая на ее редкие реплики односложно или вовсе игнорируя. Зато к Елене он обращался с преувеличенным теплом, наполнял ее бокал, накладывал лучшие куски на ее тарелку, ловил ее взгляд, стараясь заставить улыбнуться. Его внимание было тяжелым, удушающим одеялом. Клеманс сидела, выпрямившись, как статуя, ее лицо было маской, но глаза горели немым бешенством, направленным исключительно на Елену. Атмосфера за столом была ядовитой.

На седьмой такой ужин Елена, собрав последние капли мужества, прервала его монолог о достоинствах нового вина.

«Месье Филипп», – ее голос прозвучал тихо, но четко в натянутой тишине. – «Вы упоминали о нотариусе. Когда он приедет? Когда будет оглашена воля Гаспара?»

Наступила мгновенная тишина. Звякнул нож, который Клеманс слишком резко положила на тарелку. Филипп медленно повернул к Елене голову. Улыбка не сходила с его губ, но в глазах вспыхнул холодный, опасный огонек. Он явно не ожидал такого прямого вопроса и был не рад ему.

«Нотариус?» – он сделал легкий жест рукой, как будто отмахиваясь от назойливой мухи. – «Он очень занятой человек, дорогая Елена. Но я связался с ним. Он приедет… на днях. Скоро. Не терзай себя юридическими тонкостями. Все будет улажено наилучшим образом. Доверься мне». Его тон не допускал дальнейших расспросов. Он снова заговорил о вине.

После ужина ритуал повторялся. Филипп подходил к Елене, брал ее под руку или, если она казалась ему особенно уставшей (а она всегда старалась выглядеть уставшей к концу ужина), снова брал на руки. Клеманс встала в этот вечер, когда он уже подхватил Елену.

«Филипп», – ее голос дрогнул от сдерживаемой ярости, – «графиня уже достаточно окрепла. Она вполне может дойти до своей комнаты сама. Не стоит ее беспокоить».

Филипп остановился, повернулся к жене. Его лицо было абсолютно спокойным, но в глазах – ледяная сталь.

«Милая Клеманс», – произнес он с убийственной мягкостью, – «я сам решу, как моей любимой невестке удобнее и безопаснее добираться до ее покоев. Твоя забота… трогательна, но излишня. Иди отдыхай».

Он повернулся спиной к побелевшей от унижения Клеманс и понес Елену вверх по лестнице. Она чувствовала, как дрожит от ярости его жена, стоящая внизу.

В ее комнате ритуал достигал новой, еще более унизительной стадии. Он не просто укладывал ее. Он садился на край огромной кровати, слишком близко, и брал ее руку в свои. Его пальцы были сильными, теплыми, неотпускающими.

«Вот видишь, как хорошо тебе здесь», – мурлыкал он, его большой палец водил по ее костяшкам, затем по внутренней стороне запястья, вызывая мурашки отвращения. – «Ты хорошеешь с каждым днем. Скоро румянец вернется на щеки». Он подносил ее руку к своим губам и целовал пальцы один за другим. Долго, чувственно. Его губы были мягкими, но прикосновение обжигало, как раскаленное железо. – «Скоро ты забудешь все печали, милая Елена. Забудешь Гаспара. Забудешь эту ужасную аварию. Ты начнешь новую жизнь. Здесь. Со мной. Я позабочусь об этом». Его голос был низким, гипнотическим, полным неоспоримой уверенности в своем праве на нее.

Елена лежала неподвижно, стиснув зубы до боли, глотая комок тошноты и ужаса. Она не могла вырвать руку – он держал слишком крепко. Она не могла крикнуть – страх и условности сковывали горло. Она могла только терпеть, чувствуя, как ее душа кричит от унижения.

Наконец, насытившись ее безмолвным страданием, он вставал.

«Спи, моя прекрасная. Спи и набирайся сил. Завтра будет еще лучше». Он погладил ее по волосам, его взгляд скользнул по ее телу, с тем же хищным удовлетворением, что и в первый день. Затем он вышел, оставив за собой шлейф дорогого одеколона и ощущение грязного налета.

Только когда дверь закрылась, и шаги затихли в коридоре, Елена позволяла себе содрогнуться. Она втягивала воздух судорожными глотками, вытирала руки, которые он целовал, до боли, пытаясь стереть его прикосновение. Слезы горечи и бессильной ярости катились по щекам. Она была птицей в золоченой клетке, игрушкой в руках хищника, который не спешил съесть ее, предпочитая играть, наслаждаясь каждым моментом ее страха. А нотариус все не ехал. И надежда на освобождение таяла с каждым днем, с каждым поцелуем, с каждым взглядом его победительных глаз. Она была его пленницей. И конца этому кошмару не было видно.