Текст книги ""Фантастика 2026-133". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Helena Reuelly

Вскрик. Шелест дождя нарастал – казалось, вода вокруг вскипает.

Горсинг отступил. Прижался к стене. До угла – два шага. Успеет ударить, если кто-то полезет следом. Бежать нельзя, можно получить стрелу в спину. На веранде от большого отряда не спрятаться. Значит, в Заложном доме. Последний шанс. Нужно только понять, сколько там осталось наемников. Это сейчас самое важное.

В груди растекалось тепло. Сердце глушило надрывной пульсацией. Но голова оставалась ясной. Горсинг оскалился. Рванул вперед. Нужно было рискнуть. Выглянуть. Понять, с кем он столкнулся. Если сразу не умрет, успеет отступить, там будет проще.

Замер перед углом.

Сит, опрокинутый в лужу, не шевелился. Вода возле его головы потемнела. Лезвие по-прежнему сидело в его макушке. Конра. Горсинг уже видел такие клинки.

Перехватил рукоять, поднял к подбородку – так, чтобы меч прикрыл грудь. Важна каждая мелочь.

Выставив ногу, сунулся на четверть тела.

Двое. Один ранен – обхватив руку, ползет. Второй держит лук. Пятнадцать шагов.

Толкнулся выставленной ногой и вернулся под прикрытие стены.

Стрела пролетала в двух пальцах от угла. Мимолетное промедление убило бы Горсинга.

Нужно было бежать. Пятнадцать шагов до стрелка – хороший запас. К тому же стрелок не пойдет напрямик, побоится получить такой же удар, как и его напарник. Значит, выдвинется по дуге и выглянет за угол с другой стороны улицы – так, чтобы сохранить расстояние для выстрела. За это время можно добежать до отворота на соседнюю улицу. Если б там ждала вторая засада, они бы уже вышли на него со спины.

Однако Горсинг остался на месте.

Он узнал стрелка. Несмотря на грозовой сумрак и ливневую завесу. Не мог не узнать.

Помедлив, закричал на всю силу голоса:

– Эрза!

Дождь исчерпал духоту, но в городе неизменно пахло сухой пылью и затхлостью давно покинутого и запертого на замки помещения.

– Эрза! – проорал еще раз, вложив всю злобу и все отчаяние.

Горсинг окончательно запутался, но теперь у него появился шанс разобраться во всем, что здесь происходило с тех пор, как Феонил оставил записку под убитым Тархом.

Бросил меч – так, чтобы его полет был хорошо виден стрелку. Выставил из-за угла руки. Медленно, не опуская рук, вышел сам. Остановился возле убитого Сита. Девятый из десяти. Горсинг остался один. Потерял всех людей.

В неизменных пятнадцати шагах стояла Эрза. Лук не опустила, но и стрелять в этот раз не стала. Второй нападавший уже не полз. Замер неподалеку, прижав к груди искалеченную руку.

– Эрза, – повторил Горсинг, теперь шепотом.

Им предстоял долгий разговор.

Глава 7
Комната Нитоса

Все ангоры без исключения признавали Акмеона создателем сущего и почти не вступали в противоречие, трактуя его поступки и предсказывая судьбы нашего мира. Если забыть споры об акмеонитах, лигурах и необходимости проповедовать свои знания, их главным отличием можно указать отношение к Предшественникам.

Каждый ангор устанавливал свою исключительную цель, которая со временем становилась основой их единства. Так, диаввелы считали первостепенной задачей покорение Ниол Дора, стены́ Предшественников в горах Северного предела. Наиболее известным представителем диаввелов был Толингар из рода Эрхегорда, открывший Гейзерные топи и оставивший свое имя в названии одного из рубежных хребтов.

Известно более десяти экспедиций к Ноил Дору, пеших и воздушных, оплаченных ангором диаввелов. Семь из них были включены в престольные каноничные архивы и служат неоспоримым доказательством того, что в стремлении покорить Северную стену диаввелы проявляли не меньше упорства, чем нерлиты в поисках Спящего – якобы последнего из живых Предшественников.

«История ангоров Западного Вальнора». Ферантин из Новой Инкеи

– Миа…

Я открыл глаза. Не заметил разницы. Тьма осталась холодной, непроглядной.

Поднес пальцы к лицу. Ощупал веки. Убедился, что они поднимаются и опускаются.

Не знал, сколько времени прошло с тех пор, как погас светильник. Жажды нет. Значит, не так уж много.

Комната Нитоса поглотила меня.

Холодная поверхность земли под спиной. Я лежал. Уснул. Спать здесь – безумие. Значит, сон опрокинулся на меня как наваждение. Я не мог ему сопротивляться.

Браслет стал теплым и пульсировал – совсем как сердце в груди Горсинга.

Горсинг…

Уже второй сон. Предрек то, что еще не произошло, как это было с Дикой ямой? Или показал то, что происходит сейчас? Но ведь я не мог блуждать по этой комнате больше двух суток! В конце концов я бы умер без противоядия Шанни.

– Миа…

Я сразу узнал ее. И только не понимал, как они с Эрзой оказались вдвоем. Где остальные? Погибли? А если живы, то почему не помогли?

Все еще видел, как Горсинг отсекает ей руку. Ударил кулаками по земле. Привстал. Отчаяние и злость обострили чувства. Я хотел помочь Миалинте. Но для начала должен был вырваться из западни, в которую меня завел Теор. Но как? Как выбраться из мрака, лишенного стен и дверей?

– Теор, – тихо позвал я.

Не рассчитывал услышать его голос. Подозревал, что мы с ним уже никогда не встретимся. И все же позвал.

– Я здесь.

Ответ был до того неожиданным, что я опять завалился навзничь. Дернул рукой, надеясь схватить с земли меч, но вместо этого опрокинул светильник.

– Не бойтесь.

Расширил до боли глаза, будто это могло хоть отчасти ослабить мрак.

– Я уж думал, вы меня никогда не услышите. Что с вами было? Вы потеряли сознание? Я шел за вами, кричал вам, но вы не отвечали. А потом вы упали на землю…

– Где ты? – спросил я неуверенно.

– Здесь.

Я увидел его. Теор или кто-то, на него похожий, стоял передо мной. Затаившийся в темноте огромный паук с длинными ногами и руками, с черными распущенными волосами.

Мгновением позже я понял, что мрак высветляется. Не было ни огней, ни кристаллов – никакого освещения, и все же чернота вокруг стала серой.

– Не бойтесь…

Это был Теор. Как и прежде, одетый в цаниобу, расшнурованную на груди так, что можно было рассмотреть черную ткань его костюма.

Я привстал.

Настойчиво всматривался в его лицо. Серое, выцветшее, как и все вокруг.

Ни стен, ни потолка. Теперь комната просматривалась шагов на двадцать во все стороны, но и там ничего не было. Серая пустота, зависшая над сухой, выглаженной землей.

– Где мы? – Я неспешно встал на ноги.

– Послушайте…

– Что происходит? Куда подевалась комната? Где мы?

У меня дрожали руки. Я боялся, что Теор опять исчезнет, что окажется лишь отражением моих страхов или надежд – окажется кем угодно, но только не настоящим Теором. Чувствовал, что нужно торопиться, но окончательно растерялся, не знал, что делать. Вспомнил о Миалинте. Убедил себя, что сон показал мне ближайшее будущее, и готов был завыть от бессилия что-либо изменить. Если б я только знал способ немедленно вырваться из комнаты Нитоса! Сейчас я бы согласился вернуться в ратушу один, без Теора. Кинулся бы к лестнице, затем на первый этаж и дальше – найти Миалинту, предупредить ее.

– Послушайте, мы… – Теор старался говорить спокойно.

– Я не могу зажечь огонь!

Желая подтвердить свои слова, я начал отчаянно бить кресалом о пиритницу. Выронил камень, озлобленно бросился его подбирать. Остался на коленях и вновь ударил по нему кресалом. Торжественно показал Теору, что искр нет.

– Успокойтесь. Для вас тут безопасно.

– Что значит, для меня?

– Просто выслушайте. У нас немного времени. Я должен все объяснить. Теперь… теперь мне нечего скрывать. Просто послушайте… Я все расскажу. От этого многое зависит.

– Что зависит, о чем ты?

– Мне важно, чтобы вы понимали, что тут происходит.

Я растерянно протянул Теору кресало и пиритницу, будто надеясь, что у него-то получится выбить из них искру и запалить светильник, хоть сейчас в этом уже не было необходимости.

«Если сон показывал то, что происходит сейчас, ты бы уже умер без противоядия». – Я вспомнил эту мысль и отчасти успокоился. Значит, у меня еще есть время.

«Постой. В этом нет никакого смысла. Тут нет логики!» Новая волна страха. Опять дрожат руки. «Противоядие нужно принять следующим утром. Ты не мог проспать сутки. Значит, Мию убивают сейчас, в эти мгновения!»

«Нет… Это какая-то глупость. Постой…» Я запутался. Мысли рассыпались, будто песочные. Все факты и наблюдения смешались. Я окончательно заблудился в собственных размышлениях. А все от того, что не знал, где нахожусь и как сюда попал.

Не дожидаясь, пока у меня начнется новый приступ страха, Теор стал рассказывать. Судя по всему, эти слова он заготовил давно. Говорил долго, почти не останавливаясь, и все же заметно торопился. Я по-прежнему стоял на коленях и слушал. Надеялся, что из объяснений Теора наконец пойму, как мне отсюда выбраться.

– Я многое от вас скрыл. На это были свои причины, и скоро вы поймете.

– Не было никакого брата, – прошептал я.

Отступивший страх оставил меня ослабленным, опустошенным.

– Вы догадались? – Теор сбился, явно удивленный моими словами.

– Давно.

– И все же пошли за мной в ратушу?

– Я должен был.

– Но почему? Впрочем…

– …это уже не имеет значения? – Я усмехнулся.

– Да. Судя по вашему поведению, вы все равно не понимаете, где оказались. А все остальное – то, что лежит за пределами этой комнаты, меня уже мало волнует.

– Мы все еще в комнате?

– Не торопитесь. Выслушайте и все поймете.

Теор старательно растер лицо, будто снимая онемение, и затем продолжил:

– Вы правы. У меня никогда не было брата. Но Илиус – не выдумка. И я в самом деле пришел сюда из-за него.

– Кто он?

– Так звали моего отца.

Теор опять замолчал. Тяжело вздохнул. Будто никак не мог подобрать нужные слова. Кивнул сам себе и дальше говорил более уверенно:

– Отец с молодости выступал на цирковых аренах Вер-Гориндора. Он был талантливым акробатом, одним из лучших канатоходцев – тем, кто в четырнадцать лет прошел Шартиндайский разлом, в шестнадцать участвовал в Галдейских играх, а в двадцать показывал себя ойгуру на стольном празднике Веселой Гунды. Канатоходец, загонщик, метатель… Акробат, которому впервые со время Пестрого Эльда удалось поставить трехрамную пирамиду на пошатном канате.

Таким отцом можно было гордиться. Когда я ушел к кочевникам, новые друзья с завистью узнавали мое происхождение – считали, что вырасти в семье Илиуса ничуть не хуже, чем получить родовую сигву на лицо. «Илиус из Вер-Гориндора! Шартиндайский лис!» – восхищенно говорили они. Я молча кивал. Все решили, что отец придумал для меня испытание и по своей воле отправил кочевать с ними, чтобы я на самых заурядных аренах постигал акробатическое искусство…

– Теор, – я перебил его, – зачем ты мне все это рассказываешь? При чем тут…

– Леану, мою мать, Илиус повстречал во время Тезоименитства.

Теор не обратил на мои слова внимания. Я решил до поры смириться. Надеялся, что во всем этом в самом деле есть какой-то смысл.

– В тот год Серебряную ветвь эльны передали Матриандиру. Выступление было назначено под Цветочным куполом, в центре городе. Там, в одном из яблоневых садов, работала моя мама. Они… Илиус увидел ее случайно. Это даже не было влечением или восторгом. Мама говорила, что они вспыхнули – сразу, еще толком не пообщавшись, почувствовали близость, родство…

Одна ночь любви, и после этого они расстались. Мама проявила мудрость. Сказала, что у них нет иного выбора. Илиус ездил по городам и Землям, мечтал однажды привезти золотой венок Галдейских игр, которые вот уж больше восьми веков каждые десять лет проводят в царстве Махардишана. А мама… мама заботилась о своих родителях. Не могла оставить яблоневый сад и залог, который пятнадцать лет выкупала вся ее семья. Лишь за два года до встречи с Илиусом она открыла фруктовую лавку, получила дозволение торговать, уладила последние вопросы с монитами. Яблоневый сад и фруктовая лавка – дело жизни всей семьи, несколько поколений довольствовавшейся местом на Привозном рынке. Мечта моей бабушки, воплощенная в делах ее дочери.

«Миа». Я в отчаянии вспомнил об увиденном сне, однако в этот раз сдержался, не стал перебивать Теора.

– Мой отец… Илиус тогда смирился. Уехал с другими артистами, но Леану не забыл. Писал ей письма с почтовыми знаками Вер-Гориндора, Ара-Култука, Кирандола, Миорита. А ко второму месяцу весны родился я. Маме следовало утаить мое рождение. Она не смогла. Ни о чем не просила Илиуса. Только решила, что он имеет право знать.

Получив письмо, Илиус отказался от уже запланированных выступлений, примчался в Матриандир. Он еще не знал, как поступит, что будет делать, но, взяв из ночной зыбки крохотного младенца, увидев, как тот тянет к нему ручки, как смеется, приветствуя своего отца, увидев, что тот унаследовал его линию, восходящую к пустынным авакам Соленых озер, Илиус заявил, что не позволит сыну остаться неродком. Отрек мечты о золотом венке, о кочевых выступлениях в дальних Землях. Отказался от надежды увидеть рыжие воды Аркантильского моря. Отец остался в Матриандире. Возглавил труппу акробатов на арене Цветочного купола.

Думаю, он был бы не прочь выпустить своего фаита. – Теор усмехнулся. – Странно, согласитесь. Проклятие, которые столько людей считают мерзостью, для иных может оказаться спасительным…

Первые годы я рос в любви. А потом… Мама не заметила, как все изменилось. Времена были неспокойные. Юг волновался. Возле Дангорских копий раскопали Яшмовую долину. Лиргиндил еще не приказал засы́пать ее песком, но уже ходили слухи, что Третьего восстания не избежать. Сборы росли, даточные створы пополнялись, наместник Матриандира ввел створное снабжение от каждого сада. Мама не справлялась. Она едва успевала выплачивать содержание лавки. Больше всего боялась вновь оказаться на Привозном рынке.

Отец помогал ей. Отдавал Леане все золото и залоги, но в те годы ему было непросто зарабатывать. Арена Цветочного купола собирала все меньше зрителей. Горожан больше привлекала Дикая яма. Они были злы, напуганы, и наблюдать за тем, как льется кровь, им казалось куда более приятным занятием, чем наслаждаться совершенством тела, сложнейшими трюками и живыми цветочными картинами.

Илиус стал давать представления в богатых домах – худшая участь для артиста, мечтавшего о золотом венце Галдейских игр…

Но отец не унывал. Все больше времени проводил со мной, обещал сделать из меня великого акробата, рассказывал о Царстве Махардишана, о знаменитой Трехглавой арене Золотого песка, куда каждые десять лет со всех окраин Великого торгового Кольца съезжались лучшие из воинов, искусников[64]64
  Искýсник – человек, наделенный необычным даром и способный, показывая этот дар, восхищать зрителей. Также искусником называют человека, управляющего необычными предметами или животными.


[Закрыть] и артистов самого разного толка – для иных такой путь затягивался на несколько долгих лет, и выезжали они юношами, чтобы прибыть на арену в расцвете сил и совершенства. С особой страстью отец рассказывал предания из жизни Пестрого Эльда – первого треоглунского акробата, получившего золотой венок из рук Матери песков.

Я слушал затаившись. Илиусу нравилось мое внимание. Он верил в меня. А по вечерам заглядывал в хмельные розвальни. Надеялся, что хмель и медовуха притупят боль, которую он сам же распалял, передавая мне свои мечты.

Когда началось Третье южное восстание, мне едва исполнилось одиннадцать. Последний рубеж моего детства. К тому времени изменения в нашей семьи стали очевидны и необратимы.

Отец и раньше в шутку упрекал маму, говорил, что ради нее отказался от большого будущего, от великих путешествий. Журил меня – говорил, что из-за моего рождения оставил мечту о золотом венце Галдейских игр. В этих шутках таилась глубокая, но сдержанная боль. Отец действительно страдал, хоть и пытался это скрыть с тех пор, как я родился. Отправляясь на очередные именины очередного наследника богатого рода, он, посмеиваясь, ворчал, что судьба на удивление непредсказуема, ведь прежде он сам высмеивал таких артистов: «Как можно пренебречь настоящим искусством ради золотых монет и снисходительного приветствия тех, кто даже не отличит двойную стойку от полуторного реола!»

Быть может, отец сумел бы и дальше сдерживать боль, но однажды он получил гербное письмо из Вер-Гориндора. Илиуса пригласили на торжество, объявленное ойгуром. На Юге третий год лилась кровь, однако Венценосный Лиргиндил хотел отметить знаковое событие – сразу три золотых венка на Галдейских играх. Такого не случалось больше трех веков. Один из венков получил друг моего отца – из тех, кто в свое время помог ему одолеть Шартиндайский разлом…

Спокойная жизнь в нашей семье закончилась. Илиус четыре дня пропадал в трактирах и хмельных розвальнях. Потом заявился домой. Не говоря ни слова, впервые ударил маму. Просто подошел к ней. Взглянул в глаза. И весь озлобленный, дрожащий от боли и унижения, ударил ее кулаком по лицу. Я видел. Я был рядом. Мама упала. Простонала, выставила руки. Когда отец шагнул к ней, засучила ногами, прижалась спиной к стене. Старалась прикрыть разбитое лицо. Не плакала. Молчала. Ни о чем не спрашивала, ничего не просила. Отец стоял над ней не меньше минуты, прежде чем уйти – его ждало выступление в ратуше; племянник наместника праздновал кухтиар и желал посмотреть на акробатов.

С тех пор родители почти не говорили друг с другом. Случались редкие дни покоя и улыбок, но Илиус все чаще кричал на маму, обвиняя в своих неудачах, в погубленной жизни. С остервенением занимался моим обучением, строго наказывал за малейшее отклонение от оси при выполнении сложнейших прыжков или стоек. А потом шел в таверну.

Иногда, устав поправлять мои ошибки, Илиус терял рассудок – принимался лупить по снарядам, рвать одежду. Обезумев, толкал меня. Если б не боялся покалечить, наверняка пустил бы в ход кулаки. Уж лучше б покалечил. Хватило бы одного удара.

Отец говорил, что я ошибаюсь ему назло. Отказывал мне в развлечениях, уверенный, что я и без того слишком ленив и неподвижен.

«Из-за тебя! Из-за тебя я тут сгнил. И ты мне должен! Ты добьешься того, чего лишил меня со своей стельной мамашей, понял?! Ты возьмешь золотой венок. И принесешь его мне. Он будет наш. Или сдохнешь, как последняя никчемная тварь! Встань! Руки. Руки! Стойку! Третий поворот! Третий! Где нога? Почему колено согнуто?! Прыжок! Ну!»

Родители иногда пробовали примириться со своей судьбой. Я видел, как они, обнявшись, плачут. Мать жалела отца. Отчасти признавала свою вину в его разрушенной жизни. Старалась больше работать. Нанялась ухаживать за грушевым садом по соседству. Но и за это Илиус ее отругал – сказал, что, выматываясь, отдавая работе все силы, она его молчаливо укоряет, подчеркивает его никчемность, винит за дни, которые он проводит не на работе.

Отец кричал, что должен перевоспитать Леану, научить ее уважению к мужу, и отбирал последние золотые – уходил в таверну и там ставил праздничный ужин для незнакомых посетителей. Потом возвращался домой, и они с мамой опять обнявшись плакали.

Илиус действительно страдал. Не сомневаюсь, в минуты трезвости ему было до омерзения неприятно видеть, кем он стал и что позволяет себе говорить. Проводил бессонные ночи в слезах. Стонал, клялся сделать все, чтобы мама была счастлива. Обращался к ней так, словно она была великой богиней, в жертву которой он готовился принести всего себя.

Затем родилась Ильна. Моя сестра… Ее появление все преобразило. На три года ссоры и крики затихли. Мы вновь стали любящей семьей, и тогда никто бы не поверил, что не так давно Леана утирала слезы и кровь с разбитого лица. Да, отец перестал бить маму. Мои тренировки отчасти смягчились. Я уже выступал на арене Цветочного купола. Отцовского таланта во мне не было, но для Матриандира моих способностей хватало.

Третье южное восстание закончилось. Мне было девятнадцать, когда подписали Артендольский договор. Поборы снизились. Работать стало легче. Сестренка подрастала и уже бегала вдоль деревянных плах маминого сада. Казалось, в нашей семье все успокоилось. Но в какой-то момент я понял, что в конечном счете спокойная жизнь обострила страдания отца. Он начал вспоминать о том, как могла сложиться его судьба. По вечерам доставал гербное письмо. Приглашение, которым Илиус так и не воспользовался. Золотой венец, который он так и не увидел…

На этот раз все развивалось стремительнее. За какую-то неделю разом вернулись и ссоры, и побои, и ненависть. Все стало даже хуже, чем было. Отец теперь срывался на родителей Леаны, на моих бабушку и дедушку, обвинял их в никчемности, говорил, что они должны были отпустить дочь к нему, в Вер-Гориндор, уговорить ее жить кочевой жизнью мужа, помогать ему готовиться к Галдейским играм.

Илиуса все чаще приносили из таверны в хмельном беспамятстве. Он стонал, плакал, а проснувшись, принимался крушить все, что его окружало. Его рвало желчной пеной. О выступлениях можно было забыть.

Отец требовал лекарей, говорил, что оклемается и бросит нас гнить, а сам отправится искать потерянную жизнь. Собирал вещи, но уходил в белые матрасницы на окраине Матриандира. Спускал там на женщин и хмель все золотые. Возвращался домой, требовал новых монет. Упрекал нас в безделье. Потом падал на колени, целовал подол маминой юбки, прижимался к ее ногам и умолял простить. Леана прощала. Он вспыхивал – кричал, что ему не нужна жалость. Распалялся, бил маму. Если я пытался ее защитить, бил меня. Наконец ударил Ильну. И эта капля озлобленности стала последней. Я не выдержал. Дождался, когда его в очередной раз принесут без сознания и… Я… я убил его.

Просто взял разделочный нож. Подошел… Смотрел на стонущего, плачущего в хмельном забвении отца… Видел его живое, покрытое испариной тело. Несколько раз замахивался. Не знал, как и куда ударить. Принимался осматривать шею, грудь. Сердце, горло… Нож дрожал в руках. Не понимал, с какой силой бить. Думал, что воля в решающий момент оставит меня.

А потом… Вспомнил разбитое лицо сестренки. Такая маленькая, беззащитная. Улыбчивая. И теперь – опухоль густого синяка, кровоточащие губки и носик… Закричав, уже не думая о том, чтобы таиться, ударил. Один удар за другим. И еще. Еще. Не мог остановиться. Кричал, выл. И бил.

Когда я остановился, все тело Илиуса было в крови.

Я выронил нож, в безумии осмотрел свои руки. Разодранную кожу ладоней. Так и застыл перед телом отца. Просидел с ним всю ночь. Никто к нам не вышел. Мать боялась. Соседи привыкли к крикам.

Да… Я думал, что спасаю семью. Но мама меня не простила. Оплакивала Илиуса так, будто он был лучшим из мужей. Хватала его изрезанное тело, целовала губы. И впервые посмотрела на меня со злобой. Сказала, что это я сгубил их жизни. Лишил всего. Что мое рождение стало их главной ошибкой. Без меня они могли свободно и счастливо любить друг друга…

Разрываемая горем, мама продолжала что-то бормотать над телом отца. Я понимал, что ее накрыл приступ помешательства, и все же ушел. Должен был уйти. Даже не взял вещей. Только оседлал отцовского коня и отправился по Кумаранскому тракту в сторону Вер-Гориндора.

Так начались мои скитания.

Меня приняли кочевые артисты. Пришлось назвать им свое настоящее имя, иначе они бы просто не обратили на меня внимания. Имя моего отца еще не забылось. «Илиус из Вер-Гориндора! Шартиндайский лис!» Тогда я узнал о его молодости куда больше, чем за предыдущие годы – жизнь Илиуса и его неожиданное исчезновение из Вер-Гориндора обросли легендами. Артисты с удивлением узнали, что он осел в Матриандире, так как думали, что Илиус давно уехал в дальние Земли – выступать перед чужими народами, прославляя кровь треоглунцев, пусть даже подпорченную кровью пустынных аваков. Я был вынужден сочинить глупую историю о том, как отец повредил ногу и посвятил себя семье. Такая история понравилась моим новым друзьям. Выбор Илиуса и его смирение им показалось благородным. Думаю, мой рассказ и сейчас живет среди акробатов, и они, конечно, придумали, как дополнительно украсить судьбу отца.

Я радовался тому, что череда городов, лиц, Земель постепенно ослабляет память. Не хотел думать о прошлом. Не хотел писать матери. Надеялся, что теперь с маленькой Ильной ничего не случится.

Четыре года кочевой жизни для меня окончились в Дортлинде, небольшом городке на землях, некогда принадлежавших княжеству Леонгард. Я сменил имя. Назвал себя Наирусом. Начал выступать загонщиком на местной арене. Там же освоил хлястник, с которым выходил на торжества Кухтиннора[65]65
  Кухтиннóр – ежегодный праздник в Западных Землях, который иначе называют Красным гоном. На смежные арены (в зависимости от величины города их число может колебаться от 6 до 33), устроенные под открытым воздухом, выпускают по одному животному из числа самых опасных хищников, обитающих в западных лесах. Зрительские помосты расположены между аренами так, что с каждого помоста можно одновременно наблюдать за событиями сразу трех арен. Главной задачей загонщика является контроль и неспешное умерщвление выделенного ему животного с использованием одного-единственного оружия. Победителем Красного гона объявляется тот, кто дольше убивал своего хищника (убитым признается обездвиженное животное). Кухтиннор знаменует победу человека над лесами Западных Земель, и в этот день зажигаются памятные костры в честь погибших там первых ворватоильских (треоглунских) переселенцев.


[Закрыть].

А три года назад я вернулся в Матриандир. Хотел погостить в Восточных Землях. Взглянуть на мать, сестру. Узнать, как сложилась их жизнь. Но взглянуть издалека, не выдавая своего присутствия. Понимаете?

Теор говорил, не глядя на меня, рассказывая все в окружавшую нас серую пустоту. Я по-прежнему не понимал, как эта история связана с местом, где мы оказались, но покорно слушал и лишь изредка поглядывал по сторонам – видел, как в отдалении проступают темные прямоугольные силуэты, чем-то напоминавшие дверные проемы. Всматривался, однако не мог различить деталей. На всякий случай поднял меч. Тихо вложил его в ножны. Так и стоял на коленях. Ноги немели на холодной земле.

– Понимаете? – вновь спросил Теор, будто не был уверен, что я его слушаю.

– Понимаю. – Голос после длительного молчания сбился на кашель. Прокашлявшись, я сказал тверже: – Понимаю. – Эта твердость отчасти приободрила меня.

Я жив. Это главное. Значит, еще смогу что-то изменить. Нужно только дождаться верного момента.

– Да… Я тешил себя надеждой увидеть счастливую семью, – продолжил Теор.

Он теперь расхаживал передо мной, заложив руки за спину.

Черные пряди волос выбились Теору на лицо, однако он не торопился их убирать. На поясе неизменно висели скрученные петли хлястника. В поведении Теора ничего не осталось от того задора, с которым он паясничал при нашем знакомстве и при долгой дороге из Багульдина. Теперь неизменная улыбчивость и выспренность казались наигранными, призванными скрыть настоящего Теора – того, каким он предстал передо мной в комнате Нитоса: уставшего, потрепанного и все же сосредоточенного на достижении своей цели.

– Думал, что увижу их счастливыми. Пойму, что они простили меня, и тогда выйду к ним навстречу. Раскрою объятия. Обниму. Вернусь в семью, из которой сам себя вырвал.

Надежда крепко жила во мне и в какой-то момент подменила остальные чувства… Я ведь понимаю Эрина. Понимаю, почему он там, в Багульдине, ходил к своему сумеречному дому, почему с такой жаждой смотрел на мир, которого у него нет. Почему так боялся отца и тяготился собственным бессилием хоть как-то изменить жизнь…

И вот я увидел Леану. Подстерег ее возле дома. Оделся так, чтобы она не узнала меня. Даже нацепил широкополую шляпу. Меня это тогда позабавило. Я заприметил маму издалека и едва сдержал смех. Представил, как она испугается, когда на ее пути встанет высокий незнакомец, вооруженный боевым кнутом. И как удивится, увидев, чье лицо прячется под этой глупой шляпой, которую впору носить овчару или пустынному водоносу.

Но я так и не снял шляпу. Не показал себя.

Леана… Мама постарела. Да что там постарела. Превратилась в хмельную старуху с поседевшими волосами. Я едва признал ее. Мама ходила по тем же тавернам и хмельным розвальням, что и отец. Ее зубы давно позеленели от наэрлы. Руки тряслись. Темные нестриженые ногти. Заплывшее лицо. Несколько шрамов на подбородке.

Я и не знал, что боль бывает такой глубокой, всеохватывающей. Даже годы, проведенные с отцом, не принесли мне столько страданий, как то первое мгновение, когда я увидел Леану.

Торговой лавкой теперь заправляла Ильна. Маленькая сестренка до времени повзрослела. Я так и не поговорил с ней. Не решился назвать свое имя. Только зашел к ней в Яблоневый сад. Боялся и одновременно надеялся, что сестра узнает меня, ведь я был во многом похож на Илиуса. Не узнала. Суровое, сосредоточенное лицо. Самостоятельная, решительная, красивая. Тогда я убедился в правильности своего поступка.

А вот уехать из Матриандира не смог. Ходил издали наблюдать за Ильной и там, под Цветочным куполом, познакомился с Миккой. Она работала в цветочной лавке. Простая женщина, на четыре года старше меня. Мы быстро сблизились, а через три месяца поженились по кровному соглашению – я ни в чем не сомневался, когда подставил сигвару левое плечо.

Я принял Микку такой, какой она была. Бедной, не имеющей представления о кочевой жизни и с восьмилетним сыном-неродком. Все это меня не беспокоило. Знакомство с Миккой казалось возвращением домой. Она сразу стала заботиться обо мне – так, будто мы были близки уже многие годы. Я раньше и не думал, что мне вообще нужна такая забота. Привык к дорожной пыли, к шуму тракта и бесконечной веренице незнакомых людей. А тут впервые смог расслабиться. Микка была мне женой и одновременно с тем матерью. Настоящей матерью, которой, как я тогда понял, у меня никогда не было, ведь Леана всегда слишком много времени и внимания отдавала Илиусу.

Все складывалось хорошо. Я был доволен жизнью. Чувствовал, что ко мне приходит покой. Стал давать представления в богатых домах, как это прежде делал отец. Нанялся младшим наставником в местное артистическое училище. Любил жену, любил сына, которого считал своим. И лишь время от времени в шутку упрекал Микку в том, что для нее мне пришлось отказаться от кочевой жизни, от выступлений в Дортлинде, где я уже был известен как хороший загонщик. Микка предлагала переехать в Дортлинд. В Матриандире ее ничто не держало. Я придумывал глупые отговорки, на деле не желая расставаться с сестрой, пусть и видел ее лишь издалека.

Думал, что так пройдут годы. Присматривал небольшой домик за крепостной линией, возле Тарстного пруда, задумал подписать открытый залог с обеспечением в пятьсот золотых, чтобы открыть в Матриандире свой Красный гон. Соперничать с Дикой ямой я бы не смог, но был уверен, что привлеку не меньше зрителей, чем когда-то привлекал в Дортлинде.

А потом… Я и сам не понял, как это произошло. А когда понял, было поздно.

Мне никак не удавалось подписать открытый залог. Я дважды побывал на приеме у наместника, заручился поддержкой сразу нескольких родовитых семей, но всякий раз что-то мешало осуществить задуманное: отказ занять выбранный участок земли, повышенные требования к надежности клеток, в которых я планировал содержать хищников, нежелание местных загонщиков участвовать в Красном гоне, который они считали западной глупостью. Возможно, кто-то из распорядителей Дикой ямы решил, что я задумал посягнуть на их популярность в Матриандире, хотя это было бы полнейшей глупостью. Не знаю… В любом случае, меня всюду сопровождали неудачи. Любое дело, связанное с Красным гоном или просто с акробатическими аренами, затягивалось, тонуло в коридорах Городского совета.

O том, чтобы приобрести деревянный домик с цветочным садом и тихой оградой[66]66
  Тихая ограда – канал воды, опоясывающий жилые участки. Соседние каналы соединяются протоками, образуя водный квартал.


[Закрыть], не могло быть и речи. Мы по-прежнему ютились в старой линельной конуре – узкой двухэтажной вельнице[67]67
  Дома Северного привратного квартала так названы за внешнее сходство с вельнами – водяными грибами, произрастающими на Ларкейской трясине и Бальских сопках.


[Закрыть], которыми Северный привратный квартал застроили еще в годы Боргратира.