Текст книги ""Фантастика 2026-133". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Helena Reuelly

– Лилит, – она выдохнула это имя, и в нём не было страха, лишь холодный факт – Она требует нашего присутствия в старинном особняке. Сейчас. Говорит, нашла в архивах бумаги о моём отце.

Он резко оторвал голову от её плеча. Его взгляд, ещё секунду назад затуманенный страстью, снова стал острым и подозрительным.

– И ты решила... смягчить меня? Сделать меня сговорчивее? – в его голосе снова зазвучала знакомая сталь.

– Нет, – она встретила его взгляд без страха, её тело всё ещё было пригвождёным к столу его весом. – Я решила напомнить тебе, за что мы воюем. Чтобы, когда мы пойдём в это проклятое место, ты помнил не о её играх, а о нас. О том, что мы одна команда. И мы зайдём туда, возьмём то, что нам нужно, и уйдём. Потому что наш дом – не там. Наш дом... – её голос дрогнул, – ...здесь, где бы это «здесь» ни было.

Он смотрел на неё, и она видела, как в его глазах идёт борьба. Гнев на манипуляцию тёти. Усталость. И растущее, холодное понимание её правоты. Она не просила. Она не оправдывалась. Лидия взяла его подозрения и их общую манипуляцию и превратила их в оружие, в напоминание о силе их альянса.

Медленно, почти нежно, он провёл большим пальцем по её мокрому от пота виску.

– Хорошо, – наконец сказал он. – Поедем.

Он помог ей спуститься со стола. Их одежда была помятой, волосы растрёпаны, на лицах – следы недавней страсти. Они молча приводили себя в порядок в гробовой тишине кабинета, и воздух между ними был густым и тяжёлым, но уже не от недоверия, а от нового, невысказанного соглашения. Они только что скрепили свой союз не в кабинете с картами и уликами, а здесь, на поле битвы из плоти и стыда. И это делало его прочнее любой клятвы.

***

Старинный особняк встретил их гнетущим молчанием, которое было громче любого гула голосов. Воздух был спёртым и густым, пропитанным запахом воска, увядших цветов и векового властвования. Лилит ждала их в большом зале, застывшая, как изваяние, в своём платье цвета морской бездны. Её взгляд, холодный и всевидящий, скальпелем скользнул по Дмитрию – по его разомкнутому воротнику, по непослушной пряди волос, выбившейся из безупречной укладки. Затем он переместился на Лидию, выискивая на её лице следы стыда, смятения, страх. Он не нашёл ничего, кроме спокойной, почти отстранённой усталости.

– Дмитрий! Лидия! – её голос был сладким, как заболонь ядовитого дерева. – Как я рада, что ты нашёл время, племянник. – Она сделала микроскопическую паузу, давая понять, что прекрасно знает, чем именно это время было занято.

– Тётя, – отрезал Дмитрий, не давая ей развить тему. Его голос был ровным и холодным как лёд на зимнем озере. – Вы говорили о документах. Мы здесь.

– Документы? – Лилит приложила длинные пальцы к груди в удивлении. – Ах да, эти старые бумаги… Позже, дорогой мой. Сначала – прими поздравления! Войди в свой дом в день рождения!

Она широким, театральным жестом указала на распахнутые двери гостиной, откуда доносился натянутый гул светских бесед. Дмитрий замер. Дмитрий едленно обернулся к Лидии. В его глазах вспыхнула чистая, неразбавленная ярость – ярость человека, которого не просто обманули, а унизили, заставив плясать под чужую дудку в самом ненавистном для него месте.

Лидия встретила его взгляд без тени оправдания. Она шагнула вперёд, поравнявшись с ним, и обратилась к Лилит, но слова её были предназначены ему:

– Я предупреждала тебя, что это ловушка. Но мы здесь. И мы вместе. – Она повернула голову к тётке, и её голос зазвучал отчётливо и веско, нарушая гнетущую тишину зала. – Поздравления приняты, тётушка. Ваши усилия по организации столь… внезапного праздника тронуты. Теперь будьте так добры, документы. Мы не намерены задерживаться.

[ image5 ]

Лилит не ожидала такой открытой наглости. Её улыбка, вымученная и острая, на мгновение застыла, превратившись в неподвижную маску. В её глазах мелькнуло нечто похожее на ярость, когда она увидела, как контроль ускользает. Это уже была не её послушная невестка, а чужая, опасная союзница.

Дмитрий, наблюдая эту немую дуэль, будто встряхнулся. Гнев в нём утих, вытесненный холодной, хищной ясностью. Он видел игру Лидии теперь полностью. Она не оправдывалась. Она не просила прощения. Она взяла его унижение и превратила их в оружие, в публичную демонстрацию силы их альянса.

Он подал ей руку. Жест был не церемонным, а властным, собственническим и окончательным. Его пальцы сомкнулись на её пальцах, твёрдо и тепло.

– Герцогиня права, – сказал он Лилит, и его голос прозвучал как приговор, отчеканенный в тишине. – Мы заедем лишь на минутку. Покажите нам архивы. А затем мы вернёмся в наш дом.

Он сделал отчётливое, режущее ударение на слове «наш». И Лилит всё поняла. Она вынудила их переступить порог, но не смогла разлучить. Напротив, её интрига лишь выковала между ними новое, прочное звено – звено из общего гнева и взаимного признания.

Не дожидаясь ответа, они развернулись и коротким путём через холл направились к кабинету, оставив Лилит застывшей в центре зала с поблёкшей улыбкой на лице. Они вошли в гостиную, плечом к плечу, и если для прочих гостей это была просто странная, молчаливая пара, то для Лилит, провожавшей их взглядом, это было торжествующее шествие нового, опасного союза, рождённого в огне предательства и закалённого в горниле взаимного соблазна.

***

Они пробыли в особняке ровно столько, сколько требовали приличия – не больше двадцати минут. Дмитрий сухо поблагодарил гостей, сделал вид, что просматривает несколько подлинно пыльных фолиантов, извлечённых Лилит из глубин кладовой для видимости, и, не притрагиваясь к шампанскому, твёрдо заявил о необходимости вернуться к неотложным делам.

Карета тронулась в путь, увозя их от давящих стен родового гнезда. Внутри царила густая, но на этот раз не неловкая, а насыщенная тишина. Город проплывал за запотевшим стеклом, его огни расплывались в желтоватой мгле.

Лидия сидела, глядя перед собой, но чувствуя его взгляд. Он изучал её профиль, залитый мерцающим светом уличных фонарей.

– Ты знала с самого начала, – наконец сказал он. Не с упрёком. Констатация.

– Да, – она повернула голову к нему. – И ты позволил себя обмануть. Хотел поверить, что архивы – правда.

– Или потому что хотел повода, который ты мне предложила, – парировал он.

Уголок её губ дрогнул. – Возможно.

Они снова замолчали. Карета свернула на набережную, и в окно брызнули отражения дрожащих огней в чёрной воде.

– Спасибо, – тихо сказала Лидия, ломая молчание.

Дмитрий нахмурился. – За что? За то, что стал разменной монетой в ваших играх с моей тётей?

– Нет. За то, что там, в зале, ты взял мою сторону. Не как обманутого мужа, а как союзника. Ты мог бы отстраниться. Позволить мне одной выглядеть дурой. Но ты этого не сделал.

Он ничего не ответил, но его плечо, касавшееся её плеча, стало чуть менее напряжённым.

Лидия потянулась к маленькому бархатному мешочку, прикреплённому к её поясу. Она развязала шнурок и извлекла оттуда нечто маленькое и металлическое, что блеснуло в темноте.

– У меня не было возможности вручить это приличествующим образом, – она сказала, кладя ему на ладонь холодный, тяжёлый предмет. – С днём рождения, Дмитрий.

Поднёс его к свету, пробивавшемуся в окно. Это была пара запонок. Неброские, из тёмного, почти чёрного серебра, они были отполированы до матового бархатного блеска. Их форма была простой, но на каждой был выгравирован едва уловимый, скупой узор, напоминавший не то переплетение корней, не то морозные узоры на стекле.

– Это… – он смотрел на запонки, потом на неё, удивление на мгновение потеснило усталую суровость.

– Я нашла их в одной из лавок в старом городе, – тихо сказала Лидия. – Недалеко от того места, где стоял наш… мой дом. Мастер сказал, что серебро – это старое, ему лет сто. Оно помнит этот город другим.

Она сделала паузу.

– Я подумала, тебе надоели все эти гербы и родовые символы. Надоело быть заложником своего имени. Возможно, теперь у тебя появится что-то твоё. Что-то, не принадлежащее именно тебе.

[ image6 ]

Он перекатывал запонки в ладони, ощущая их неожиданную тяжесть и приятную прохладу. Это был подарок-освобождение. Намёк на то, что личность можно отделить от наследия. Что у него может быть что-то своё, выбранное для него ею. Это было самое искреннее и уместное признание, которое он мог получить от неё.

Он смотрел на её лицо, освещённое мелькающим светом. На её усталые, но спокойные глаза.

Медленно, не сводя с неё взгляда, он снял с манжеты те массивные золотые запонки с гербом Бродских, что Лилит подарила ему на совершеннолетие. Щелчок застёжки прозвучал отчётливо. Дмитрий положил их в карман жилета, словно сбрасывая с себя нечто тяжёлое. Затем его движения были точными и уверенными, он вдел новые, тёмные запонки.

– Спасибо, – наконец сказал он, и это одно слово значило гораздо больше, чем простая благодарность за подарок. Оно значило: «Я принимаю этот жест».

Он не отпустил её руку до самого конца пути, и холодное серебро на его манжетах постепенно согревалось теплом его кожи. Они ехали домой. В их дом. И груз обмана и ярости, что они везли с собой, теперь уравновешивался этим тихим, личным ритуалом и общим пониманием, которое было дороже любых громких слов.

Евгений Рудашевский
Эрхегорд
Сумеречный город
Роман

Глава 1
Багульдин

Наш мир безграничен. Невозможно классифицировать и тем более посчитать дикие и разумные существа, его населяющие. Нравов и легенд в нем не меньше. Каждое новое предание уводит вдаль, к прежде неведомым краям. Посвятив всю жизнь путешествиям, вы так и не достигнете предела обитаемых просторов, даже не услышите о нем, а все встречные земли будут особенными, не похожими ни на одну из пройденных вами земель.

«Поучение о разнообразии народов». Гаон Свент из Ликинора

Прошло три года с тех пор, как я покинул родной дом. Цель моих странствий была близка. Сейчас, когда восточная граница Земель Эрхегорда осталась позади, можно было ненадолго забыть об опасностях, с которыми я столкнулся на пути в этот край. Однако воодушевления я не испытывал. Отчего-то сейчас, сидя на циновной козетке в приемном зале, я думал лишь о теплых подушках на вааличьем пуху (они ждали меня в «Нагорном плесе»). Впрочем, настоящих причин для воодушевления пока что не было. Приблизившись к цели, я теперь должен был идти вслепую, не зная, в каком направлении сделать следующий шаг. Это не могло не удручать.

– Комендант лично возьмет у вас письма, – предупредил меня стражник.

Привстав, я коротко кивнул и вновь тяжело опустился на козетку. Стражник остался в дверях и больше не проявлял ко мне интереса.

Кроме нас двоих, в приемном зале никого не было. В центре на возвышении стоял трон наместника. Вдоль стен тянулись пустые лавки для гостей. С высоты крестового свода опускалась громоздкая, вырезанная из монолитной глыбы карнальского камня сферическая люстра. От нее в разные стороны тянулись крепежные цепи, каждую из которых держали потолочные изваяния воинов – они потонули в нервюрах, застыли в напряжении всех сил.

Запрокинув голову на твердый подголовник, я старался побороть сонливость. Вспоминал, как еще этим утром ехал через горные поля, не зная, когда доберусь до стен Багульдина, да и смогу ли вообще до них добраться.

Кажется, я проникся всеобщим унынием. По телу растекалась слабость. Окруженные туманом, всеми позабытые, жители Багульдина – от простых булочников на Ярмарочной площади до гвардейцев в парадной форме на входе в ратушу – погрузились в липкое оцепенение. Их не тревожили ни события последних недель, ни слух о гибели очередных гонцов в Целиндел.

Еще в Харгое, приграничном городе, меня предупредили, что путь к Багульдину опасен. Год назад подходы к нему стало затягивать туманом. Поначалу сообщение продолжалось без помех, а в прошлом месяце, когда туман окончательно сгустился, пропало сразу два посыльных разъезда. Узнав, что я тороплюсь и не намерен задерживаться на границе, местный распорядитель посоветовал не съезжать с брусчатки, ориентироваться на сигнальный огонь Багульдина и вручил мне связку служебных писем, которую должен был забрать ближайший разъезд.

– Зачем рисковать своими людьми? – пояснил распорядитель, заметив мое удивление.

– А если я потеряюсь в пути?

– Это будет прискорбно.

– Прискорбно… – тихо повторил я, когда Харгой остался далеко позади, а вокруг меня, несмотря на ранний час, повисли бледные сумерки – так началась мгла.

До Багульдина я добирался больше трех суток. В прежние дни, по словам распорядителя, этот путь даже у груженых подвод занимал около восьми часов. Причиной моей медлительности были туман и путаные изгибы дороги.

Въехав на косогор, я был вынужден остановиться. Спустился с козел, зажег масляный светильник на гартолле[1]1
  Гартóлла – большой закрытый шестиколесный конный экипаж с подвижной «пяткой».


[Закрыть] и дальше вел лошадей за повод. Когда излучина дороги становилась слишком крутой, приходилось со всей силы тянуть их в поворот.

Туман позволял без страха смотреть в обрыв, начинавшийся сразу за обочиной, но я поднялся высоко и понимал, что там – гибельная пропасть.

Это был странный сухой туман. Словно клубы дыма, только ничем не пахнущие, не тревожащие глаза. В нем было тепло и по-своему уютно. К тому же он поглощал звуки – в нем пропадали и цокот копыт, и скрип рессор. Я погонял лошадей криком, но едва слышал самого себя. Чувствовал, как под ногами перекатываются камешки, но не различал ни скрежета, ни даже простого шороха.

Свет фонаря не мог пробиться через мглу. Гартолла катилась в тесном, мутном куполе света, и я не сразу заметил, что подъем закончился. Косогор сменился прямой дорогой. Ехать стало проще, но о том, чтобы вернуться на козлы, не могло быть и речи. Я теперь едва различал дорогу под ногами и должен был изредка склоняться – руками ощупывать брусчатку и так проверять, не сошел ли на обочину. За ней меня могло ожидать что угодно: скалы, болота, каменные разломы, наконец – заросли гибалокуса или другой ядовитой растительности. Торопиться и рисковать своей жизнью я не хотел.

Иногда в тумане угадывалось слабое движение. Я думал, что это дикие звери, и готовился встретить их обнаженным мечом, но вскоре разглядел, что во мгле таятся серые сгустки, будто небольшие, опустившиеся к земле облака. В них не было ничего угрожающего, и все же я предпочитал пропустить их, если они проплывали перед моей гартоллой. Прикасаться к ним не было никакого желания.

К концу первого дня я оказался возле укрепленной стены и обрадовался, уверенный, что достиг Багульдина значительно раньше, чем рассчитывал, но вскоре понял, что это лишь приграничный редут – укрепление за Харгоем, построенное для вторичной обороны. Редут был давно заброшен. Судя по всему, многие десятилетия. Раззявленные ворота глубоко осели в каменистый грунт, сторожки на входе заросли́ аргенскими колючками, а патрульные переходы и вовсе обвалились. Я был уверен, что редут стоит в скальной узине, но убедиться в этом не позволял туман.

Если б не мгла, я бы прогулялся по руинам, а так ограничился поиском дров для костра, при этом обвязал себя веревкой, чтобы не потерять гартоллу, – на ощупь бродил по округе, словно зверь на привязи.

Погоня за мной давно прекратилась. Уже два месяца меня никто не тревожил. Меч не покидал ножны, а последнюю стрелу из гартоллы я выломал еще весной. Харконы никогда бы не сунулись в Западные княжества, я и сам их едва прошел. На границах Земель Эрхегорда у них совсем не было власти. И все же ночевать я предпочел в стороне от дороги, под осыпавшимися стенами редута.

… За дверью, возле которой стоял стражник, послышались гулкие шаги. Я вздрогнул – понял, что задремал. Выпрямился, наскоро растер ладонями лицо, чтобы прогнать сонливость и приготовиться к встрече с комендантом, но, когда дверь открылась, увидел, что это второй стражник, не более того.

Как и первый, он был облачен в легкие кожаные доспехи, украшенные незамысловатыми узорами из серебряных нитей. Под откинутым правым наплечником виднелся окантованный вырез в рубахе, а в нем – оголенное плечо с черными знаками сигвы, по которым определялись звание стражника и город его приписки[2]2
  Отсюда пошло выражение «ходить с правым плечом», т. е. находиться на воинской службе. Воинский приказ «закрыть плечо» также вошел в гражданский обиход и означает необходимость подготовиться к тяжелым испытаниям.


[Закрыть]. Закрывать правый наплечник разрешалось только в холод и перед сражением, для таких случаев сигва была продублирована на нем желтыми нитями.

– Нашли в погребе… Опять.

– Ты уверен, что… Сообщили?

– Нет еще.

Стражники переговаривались тихо. Я прислушивался, но едва разбирал отдельные слова.

– Уверен!.. Так же было…

– …самим надо.

– Согласен.

Стражники поглядывали в мою сторону.

– Значит, опять сбежала.

– …поймаем.

– …сказать?

– Сначала поймаем! Нельзя…

Беззвучно открылась и закрылась дверь. Стражники ушли. Несколько минут я сидел в приемном зале один. Вслушивался в его тяжелую, пыльную тишину. Наконец пришел третий стражник. Молча встал на то самое место, где стоял первый. Ожидание продолжилось.

Заскучав, я встал. Прошелся вдоль стены за троном.

Рассматривал полосные барельефы, статуи, вазы. Их было немного, но они стояли так, что зал не казался пустым. В этом чувствовалась просторная красота.

По стенам, отчасти прикрытым тяжелой синей драпировкой, тянулись пилястры. С потолка свисали каменные многоярусные люстры. Но главным украшением зала была резьба по камню. Она покрывала не только трон, но даже каннелюры и простенки между узких стрельчатых окон.

На одной из стен была вырезана узорчатая, на удивление подробная карта города и крестьянских предместий. Я сразу отыскал на ней восточные ворота, через которые проезжал этим утром. Вспомнил, как зачарованно остановился перед темной глыбой в тумане, – дорога привела меня к Багульдину в тот самый момент, когда я уже начал сомневаться в правильности выбранного направления.

Каменные ворота были украшены резьбой, детали которой не удавалось разглядеть из-за мглы. Тогда я ужаснулся, заподозрив, что и весь город утонул в тумане, – стоит, словно Наэльский острог на дне горного озера Арнак, затянут илом и населен лишь иглоклювыми рыбами.

Нащупав массивное кольцо, я несколько раз ударил им по стальной пластине. Удары получились приглушенными, едва различимыми. Туман по-прежнему скрадывал звуки.

Открылась проходная дверь. На пороге стоял привратник – высокий, тучный мужчина в синих доспехах и с откинутым правым наплечником. Я поздоровался с ним и не услышал своих слов, будто говорил в воду. Привратник ленивым движением руки пригласил меня в сторожку.

Войдя внутрь, я опять выкрикнул приветствие и едва не оглушил себя после трех суток кромешной тишины. Привратник и двое других, сидевших за столом стражников, только поморщились в ответ. Должно быть, привыкли к столь громким приветствиям от тех, кто вышел из мглы.

На голой земле тут стояли деревянные ящики, кадушки, лежали мешки. В углу, отгороженные занавесью, виднелись кровати и стулья. Справа, в простенке между дверьми, висели два продолговатых щита. На одном красовался герб Багульдина: синий каменотес, поднявший молот над раскаленной сферой Малой луны. На другом – герб престольного города Вер-Гориндора: обвитая желтой дорогой гора Эридиус, на вершине которой стояло серебряное дерево.

Стражники молча перебирали разноцветные стеклянные треугольники – я отвлек их от игры. Понуро осматривали меня. Должно быть, по цвету и покрою одежд пытались угадать, из каких земель я приехал, спрашивать об этом напрямую ленились.

Привратник был им под стать: бледное, осунувшееся лицо, погасшие глаза. Даже усы у него висели как-то вяло, безжизненно.

Я показал путевое дозволение, выписанное в приграничном Харгое, и оголил левое плечо – на нем значилась свежая сигва, полученная там же. У меня не было возможности разобраться в ее точном значении, но я догадывался, что точки, кружки и полоски на ней означали дату моего приезда в Земли Эрхегорда и название заставы, через которую я прошел.

Привратник бегло осмотрел и сигву, и дозволение, а потом вдруг оживился. В его взгляде затеплилась искорка жизни. Он посмотрел на сидевших за столом стражников, перевел на меня взор и спросил:

– Ты же через поля ехал?

– Не знаю, – признался я. – Я и дорогу толком не видел, а…

– Ну да, через поля. – Привратник будто не слышал моих слов. – Скажи…

Он опять посмотрел на стражников, затем подошел ко мне поближе – так, что я уловил кислый запах его тела, перемешанный с ароматом дешевой турцанской мази, – и шепотом спросил:

– Скажи, а там, в тумане, ты меня не видел?

– Вас? – удивился я.

– Ну да, меня, кого же еще!

– Нет… – Я пожал плечами, не совсем понимая заданный вопрос.

– Я ведь только хотел проведать отца. Ну да… – продолжал шептать привратник. Теперь его мутный, лихорадочный взгляд показался мне взглядом безумца. – Он остался на Закрайных полях. Это недалеко. Пара верст… Я давно хотел к нему сходить. Хотел, но боялся. А тут… Ты точно не видел меня? Ведь я по этой дороге пошел. Может, мы с тобой по пути пересеклись?

– Нет, – твердо ответил я, думая лишь о том, чтобы скорее выйти из сторожки.

– Странно, – вздохнул привратник. Искорка в его глазах погасла. Их вновь затянуло непроглядным унынием, взгляд стал потерянным. – Да, странно. Куда же я подевался?.. Но, может, ты видел мои доспехи?

Я опять пожал плечами.

Молчание затягивалось. Стражники все так же молча перебирали цветные треугольники.

– Убирать? – спросил я, показав на дозволение.

Привратник вздрогнул, будто успел позабыть о моем присутствии.

– Да-да, конечно…

Вскоре он открыл левую створку ворот, и моя гартолла наконец въехала в город.

Стоя перед картой Багульдина, я потер левое плечо. Сигвар[3]3
  Сигвар – мастер, медной иглой накалывающий на коже узоры (сигвы) и вводящий в них красящую пасту из сигвалина.


[Закрыть] из Харгоя предупредил, что первую неделю сигва будет саднить, советовал смазывать ее настойкой цейтуса и ни в коем случае не расчесывать.

Я вспоминал обезумевшего привратника, его пустой взгляд и бессмысленные вопросы, когда двери в приемный зал распахнулись. В сопровождении двух стражников и вестового вошел комендант. Он не сразу увидел меня, стоявшего за троном, а увидев, направился ко мне – кожаные гронды звонко выстукивали по каменному полу, выдавая стальные набойки на тяжелых подошвах.

– Зельгард. – Комендант сжал ладони в приветственном жесте.

Это был высокий, худощавый мужчина с чуть покатой спиной и большим шрамом, наискось разрезавшим правую щеку – ото лба, через бровь, к самой шее.

Представившись, я сказал, что в Харгое местный распорядитель попросил меня передать в Багульдин служебные письма.

– Вот.

– Почему именно вас? – Зельгард взял конверты, но даже не посмотрел на них, сразу протянул всю пачку вестовому.

– Распорядитель сказал, что не хочет рисковать своими людьми.

– Разумно, – кивнул комендант, при этом даже не улыбнулся.

Помимо сигв на оголенном правом плече, я заметил у него узорчатую сигву на правой кисти – там красовалась рассеченная клинком Большая луна.

Личная встреча со мной Зельгарду потребовалась только для того, чтобы расспросить меня о дороге, о том, что я видел или чувствовал в тумане. Его беспокоило состояние дорог на косогоре и видимость на подъезде к Багульдину. Его вопросы в основном были понятными и логичными, однако некоторые из них прозвучали странно.

– Значит, вы ехали в тумане трое суток?

– Да.

– Трое суток… И много вас там было?

– Я… ехал один. Только я и лошади.

– Это понятно. – Зельгард нахмурился. – Я говорю, часто ли вы уходили?

– Ну… – Я растерянно пожал плечами. – Там не было съездов и…

– Неужели непонятно, что я про фаитов! – Комендант отчего-то разозлился. Помедлив, усмехнулся без улыбки и уже спокойнее спросил: – Или вы себя отпустили? Что, рука не поднялась?

Я опять пожал плечами. Вспомнил безумного привратника с его не менее странными вопросами. Хотел искренне признать, что ничего не понимаю, но тут послышались торопливые шаги. Несколько человек явно бежали по коридору к приемному залу, о чем-то перекрикиваясь между собой. Комендант обернулся к открытым дверям, возле которых сейчас стояло три стражника.

Шаги приближались.

– Что там? – Зельгард посмотрел на вестового.

Тот лишь качнул головой.

– Саир![4]4
  Саи́р – почтительное обращение к мужчине, находящемуся выше по званию или социальному положению. От ворватоильского «саир-баа» (стоящий выше).


[Закрыть] – В зал вбежали двое стражников, которых я уже видел ранее. Чуть запыхавшись, они облизывали сухие губы. – Саир!

– Что там? – сухо бросил Зельгард.

– Саир! Ваша жена.

– Что?

– Опять пыталась бежать.

– Проклятье… – Комендант сжал кулаки. – Где она?

– Мы ее поймали в винном погребе. Там и сумка лежала с вещами, – торопливо отчитался первый стражник.

– Как и в прошлый раз, – кивнул второй. – Вы тогда хорошо придумали…

– Жива?

– Саир, вы сами просили…

Комендант махнул рукой:

– Ведите сюда.

Стражники кивнули и поторопились выполнить приказ. Зельгард глубоко вздохнул. Он стоял ко мне спиной и, кажется, вовсе забыл о моем присутствии.

Комендант был в ламеллярных доспехах из кожи наргтии, с большими металлическими пряжками. Синие наручи тянулись от запястья до локтей и были украшены гербом Багульдина. На поясе, как я сейчас заметил, висел двухтрубочный лаэрный самострел – дорогое и редкое в моих краях оружие. Я ни разу не стрелял из такого, но знал, что в каждой трубке лежат синий и желтый кристаллы лаэрита. Их разделяла упругая жилистая перепонка. Стальная пластина удерживала пружину, которая, высвободившись, толкала один кристалл к другому. От соприкосновения они вспыхивали ядовитым зеленым огнем и выталкивали заостренную медянку – провернувшись по нарезу, она поражала даже небольшую цель на расстоянии двух сотен шагов.

Вновь послышались приближающиеся шаги и голоса. Зельгард неподвижно смотрел на двери.

– Безумие, – прошептал я.

Жена коменданта. «Жива?» – «Опять пыталась сбежать?» – «Ведите сюда». Я не понимал, что все это значит. Хотелось скорее покончить с приемом и вернуться в «Нагорный плес» – ополоснувшись, пообедав, добраться до теплых подушек на вааличьем пуху, проспать остаток дня и проснуться лишь на рассвете…

В зал втолкнули женщину. Она едва не упала. Руки связаны за спиной. Ярко-золотые волосы взъерошены. Под короткой парчовой курткой виднелась надорванная шелковая рубашка. Из-под узкой синей юбки выглядывали бледные стопы – женщина шла без обуви.

– Давай!

– Шевелись!

Ее грубо подталкивали к Зельгарду, тычками в спину заставляли делать новые шаги. Комендант молча ждал, когда жена приблизится, наблюдал за ее унижением.

Мне было неприятно наблюдать за этой сценой. К тому же громкие окрики стражников болезненно отдавались в голове. Неудивительно, ведь я три дня томился в угнетающей глухоте. Она не прекратилась даже после того, как моя гартолла въехала на уличную брусчатку.

Багульдин, как и поля снаружи, был пропитан туманом. Этим утром, оставив восточные ворота позади, я подхлестнул лошадей и решил, что на следующий же день покину город, если выяснится, что мгла поглотила его без остатка.

Однако вскоре я расслышал цокот копыт. Теперь и колеса гартоллы чуть поскрипывали. Здесь туман был не такой густой и почти не сдерживал звуки. Можно было сказать что-нибудь вслух и не потерять слова в пустоте, а значит – почувствовать, что ты жив.

Я ехал по безжизненному кварталу, осматривался. Дома тут стояли в два этажа с мансардой. На гранитных колоннах лежали просторные балконы. Высокие резные двери были распахнуты, ставни и окна – раскрыты. В домах чернела тишина. Словно раковины моллюсков, чьи тела изъедены рыбой, чей уют давно присвоен кем-то чужим.

Гартолла порой вздрагивала, наехав на проржавевшую цепь или разломанный деревянный поддон. Дорога, как и тротуар, была усыпана мусором, перепачкана навозом. И все же Багульдин жил. Все чаще попадались здания с плотно затворенными дверьми и ставнями, сквозь их щели проглядывал свет. Возле иных веранд встречались стреноженные кони и затянутые дерюгой повозки. Огонь центральной башни Багульдина, отблески которого я угадывал во мгле задолго до того, как приблизился к городским стенам, тут светил еще ярче.

Цокот копыт становился громче. Я уже слышал, как фыркают мои лошади. Туман заметно поредел, а потом оборвался. Я вынырнул из него, как из мутной воды.

Передо мной лежала освещенная солнцем улица. Она желтой брусчаткой широко стелилась вперед. Наконец я увидел настоящий Багульдин в его подлинных красках, ароматах и звуках, смог подробнее рассмотреть дома из блоков тесаного камня. Блоки были разных размеров, но хорошо подогнаны друг к другу и украшены резьбой, из которой по всему фасаду складывалась мозаика сосновой рощи, цветочных гирлянд или отдельных животных – их копыта начинались у цоколя, а головы поднималась к карнизу. Были тут и здания со сценами битв, оружием и воинским облачением. Я сдерживал коней, чтобы лучше рассмотреть это великолепие.

Все блоки были вырезаны из светло-коричневого камня неизвестной мне породы, похожего на туф или базальт, такого же податливого, но несравнимо более гладкого. Позже я узнал, что его называют карнальским и добывают в Карнальской каменоломне, расположенной в пятнадцати верстах южнее Багульдина.

Моя гартолла неспешно катилась вперед, а я все чаще замечал спрятанные в переулках торговые лотки и тесные караулки. Горожане прогуливались по тротуарам, ехали верхом или в одноместных наэтках. Несмотря на общую затаенность и малолюдность, я радовался тому, что Багульдин живет. По стенам домов тянулись земляные сикоры, усаженные алыми нартисами, голубоватыми астунциями и другими мне неизвестными цветами. На покатых светло-вишневых крышах в кадках росли кусты. Все это цвело и наполняло улицу сладким запахом лета.

Еще в приграничном Харгое я решил представляться вольным путешественником, приехавшим сюда, чтобы написать о Землях Эрхегорда подробный путеводник. Рассказывать о подлинных причинах моей поездки было бы опасно, равно как и упоминать обстоятельства последних трех лет: от дня, когда я был вынужден бежать из родного города, до минуты, когда пересек границу самого западного из Вольных княжеств Своаналирского плато.

С каждым кварталом Багульдин становился все более оживленным. Оглянувшись, я увидел, что туман сзади обрывается стеной – уходит ввысь, до неба, где мешается с облаками. Словно гигантская морская волна, нависшая над городом всей тяжестью своих вод, но отчего-то застывшая, отказавшаяся падать на его улицы.

Если поначалу, вырвавшись из мглы, я ехал в одиночестве и в такой тишине, что моя гартолла, должно быть, на целый квартал вперед оповещала о своем приближении – цокотом копыт, перестуком колес, – то сейчас меня поглотил вполне ощутимый городской шум, а на дороге пришлось потесниться, уступая встречному движению.

Вскоре я выехал на центральную Ярмарочную площадь. Здесь стояли кареты, повозки, беговые дрожки. У лавок под деревянными навесами толпились покупатели. Слышались смех, разговоры.

С площади было хорошо видно, что весь Багульдин окружен мглой. Город будто лежал на морском дне. Неприятное чувство угрозы. Ждешь, что волны обрушатся на улицы, смоют все, построенное человеком, не оставят и воспоминания об этих местах.