Текст книги ""Фантастика 2026-133". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Helena Reuelly

Глава 15

Глава 15. Затишье Перед Бурей

День в замке выдался непривычно… тихим. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь высокие окна, казался теплее, воздух – не таким спертым. И самое главное – весь день не было Филиппа.

Елена проснулась, и первое, что осознала – гнетущее присутствие хозяина замка не висело в воздухе с самого утра. За завтраком он не появился. Обед она с Жизель съели в своей комнате в почти мирной тишине, без ожидания его вторжения. И когда привычное время послеобеденной «прогулки» подошло, а он не явился, Елена осмелилась на неслыханное.

«Жизель», – сказала она, вставая с кресла у окна, – «пойдем. Сами».

Жизель широко раскрыла глаза.

«Ваше Сиятельство? Но месье Филипп…»

«Месье Филипп сегодня занят», – перебила Елена, стараясь звучать уверенно. – «А воздух и солнце мне нужны. Пойдем».

Страх служанки боролся с желанием порадовать госпожу. В конце концов, желание Елены победило. Они вышли из комнаты, осторожно оглядываясь, словно нарушители. Спустились по лестнице – Елена сама, держась за перила, но крепко! – и вышли в тот самый садик. Никто их не остановил.

Тридцать минут стали глотком свободы. Елена сидела в своем кресле, но без Филиппа рядом оно казалось вдвое удобнее. Она вдыхала запах трав и цветов, смотрела на облака, слушала пение птиц. Жизель, видя ее расслабленное лицо, тоже немного успокоилась, начала тихо рассказывать о цветах, которые узнавала. Они даже позволили себе помечтать вслух, шепотом, о том, как будет, когда нотариус наконец приедет и Елена сможет уехать в свое поместье. О Париже, о тишине, о жизни без постоянного страха и унизительной «опеки». Эти минуты были подарком, маленьким островком нормальности в море кошмара.

Возвращаясь к замку, Елена почти улыбалась. Но у самого входа их поджидала Клеманс. Она стояла, как изваяние, в проеме двери, ее лицо было бледным и напряженным, а в глазах кипела та же ядовитая смесь ревности и ненависти.

«Нагулялись?» – ее голос прозвучал как удар хлыста, холодный и резкий. – «Насладились свободой, пока хозяина нет?» – Она сделала шаг навстречу, ее взгляд сверлил Елену. – «Знаешь, графиня», – слово «графиня» прозвучало как оскорбление, – «я молюсь, чтобы Филипп поскорее решил все эти бесконечные вопросы с нотариусом и отослал тебя куда подальше. Подальше от этого замка. Подальше от наших глаз». – Она сжала кулаки, ее голос задрожал от сдерживаемых эмоций. – «Наш брак трещит по швам из-за тебя. Из-за тебя, профурсетка! Своего мужа не уберегла, теперь за моего взялась! Ты думаешь, я слепая? Я вижу, как он на тебя смотрит!»

Елена остановилась, встретив взгляд Клеманс. Вместо страха или смущения, которых та, видимо, ждала, в ней поднялась волна холодной, праведной ярости. Все унижения, вся грязь, которую на нее выливали, сконцентрировались в этом моменте. Она выпрямилась, глядя Клеманс прямо в глаза.

«Месье Филипп де Вольтер», – произнесла она четко, ледяным тоном, который заставил Клеманс на мгновение отступить, – «мне и даром не сдался. Поверьте, мадам, если бы от меня хоть что-то зависело, я бы уже давно покинула эти стены и вычеркнула ваши имена из списка своих родственников навсегда. Единственное, что связывает меня с вашим мужем – это его навязчивое и нежеланное внимание, от которого я мечтаю избавиться. Ваши семейные проблемы меня не касаются. Разбирайтесь с ними без меня».

Клеманс замерла, ее рот приоткрылся от изумления. Она явно не ожидала такого прямого и жесткого ответа. Ненависть в ее глазах смешалась с недоверием и… растерянностью. Она хотела что-то сказать, ядовитое, колкое, но слова застряли в горле. Она лишь фыркнула, презрительно отвернулась и быстрыми шагами скрылась в полумраке холла.

Елена вздохнула, чувствуя, как дрожь от адреналина проходит по телу. Она сказала правду. Это было… освобождающе.

Ужин, однако, вернул все на круги своя. Филипп присутствовал. Он был необычайно мрачен и молчалив. Его обычная галантность куда-то испарилась. Он почти не касался еды, лишь машинально вращал бокал с вином в руке. Но его взгляд… Его взгляд постоянно возвращался к Елене. И в этом взгляде было что-то новое, тревожное. Не привычное хищное обладание, а скорее… расчет. Глубокая, сосредоточенная мысль. И что-то еще – тень сомнения? Раздражения? Он смотрел на нее так, будто разгадывал сложную шахматную задачу, где она была ключевой фигурой. Будто чувствовал, что его мышка не просто дрожит в углу, а… может попытаться убежать. Елена опускала глаза, стараясь не встречаться с ним взглядом. Спрашивать о причине его настроения она не стала – не хотела лишнего внимания.

Разговор за столом свелся к минимуму. Клеманс сидела, опустив глаза, ее лицо было каменным после дневной стычки. Молчание прервал сам Филипп, обращаясь к жене, но глядя куда-то поверх ее головы:

«Клеманс, распорядись подготовить Голубую комнату. Мать приедет завтра утром».

Клеманс вздрогнула, кивнула, не глядя на него.

«Нотариус», – продолжил Филипп, его голос был ровным, но в нем слышалась какая-то напряженность, – «будет к концу недели. Все документы должны быть готовы».

И снова его взгляд устремился на Елену. Долгий, пронизывающий, полный того же странного расчета. Будто он взвешивал ее, оценивал, принимая в своей голове какое-то важное решение, связанное с ее присутствием здесь, с приездом матери, с нотариусом. Этот взгляд был почти страшнее его привычных домогательств – он был непредсказуем.

Ужин закончился в тягостной тишине. К всеобщему удивлению (и, вероятно, облегчению Елены), Филипп не стал ни провожать ее, ни пытаться уложить. Он лишь коротко кивнул, когда она встала, и погрузился обратно в свои мрачные размышления, уставившись в бокал.

Елена почти бегом, насколько позволяли силы, поднялась в свою комнату. Заперев дверь, она прислонилась к ней спиной, глубоко дыша. Тишина. Ни Филиппа, ни его прикосновений, ни его сладковато-угрожающего голоса. Только Жизель, которая молча помогала ей приготовиться ко сну.

Она легла в огромную кровать. Комната, обычно казавшаяся холодной и враждебной, сегодня ощущалась как убежище. Мрачность Филиппа, его странный взгляд, предстоящий приезд свекрови – все это отступило на второй план перед глотком свободы днем и возможностью просто побыть одной. Она чувствовала усталость, но это была чистая, физическая усталость, без привычной примеси страха и отвращения.

Сон нашел ее быстро и неожиданно. Он был глубоким, спокойным, без кошмаров. Впервые за долгое время она спала без содроганий, без ощущения грязных прикосновений, без давящей тени Филиппа. Она просто спала, набираясь сил в этом коротком, хрупком затишье. Не зная, что оно – лишь передышка перед новой бурей, имя которой было Мать Филиппа де Вольтера, а на горизонте уже маячил призрак нотариуса и неведомое решение, которое созревало в голове ее мучителя.

Глава 16

Глава 16. Змеиное Гнездо

Приезд Матери, Анжелики де Вольтер, всколыхнул и без того токсичную атмосферу замка, как ураган. Она въехала в сопровождении целого обоза багажа и двух камеристок, ведя себя как истинная владычица этих мест. Анжелика была высокой, статной женщиной, с острыми чертами лица, когда-то, вероятно, красивыми, а теперь застывшими в вечной маске надменности и недовольства. Ее темные глаза, столь похожие на глаза Филиппа, метали молнии презрения на все вокруг, но особенно – на двух невесток.

Филипп для неё тут же превратился в «сыночку-корзиночку». Ее лицо смягчалось, когда она смотрела на него, в голосе появлялись нотки сюсюкающей нежности, совершенно не сочетающиеся с ее суровой внешностью. Она целовала его в щеку, поправляла несуществующую пылинку на его камзоле, осыпала комплиментами. Клеманс и Елена же удостаивались лишь ледяных кивков и оценивающих взглядов, полных нескрываемого осуждения.

Однако, когда Анжелика заметила, как Филипп, приветствуя Елену, задержал ее руку в своей дольше приличия, а его взгляд скользнул по ее фигуре в новом черном платье с привычной оценкой, на лице свекрови мелькнуло… удовлетворение. Она едва заметно кивнула, будто одобряя выбор сына. Это было страшнее открытой ненависти – словно Елену одобрили как удачную покупку или ценный трофей.

Практически сразу после формальностей Филипп увел мать в свой кабинет, плотно закрыв дверь. Клеманс и Елена, по недвусмысленному указанию Анжелики («Девочки, посидите вместе, чайку попейте, пока мы с Филиппом поговорим»), оказались запертыми в малой гостиной с роскошным сервизом и невыносимой тишиной.

Они сидели молча, избегая взглядов. Клеманс нервно перебирала складки платья, Елена смотрела в окно, пытаясь не думать о том, что происходит за дубовой дверью кабинета. И вдруг – сквозь толстое дерево донесся резкий, громкий голос Анжелики:

«ЧТО?! ... Но это же...» – Пауза. Потом голос стал отчетливее, полным жесткого одобрения: – «...Ты правильно поступаешь, сын! Абсолютно правильно!»

Елена замерла. Ледяная волна страха прокатилась по спине. Сердце бешено заколотилось. Она чувствовала, как воздух в гостиной сгущается от невысказанной угрозы. Идет заговор. Против нее.

Она украдкой взглянула на Клеманс. Та тоже застыла, прислушиваясь. Но на ее лице не было страха, лишь сосредоточенная ненависть. Ее глаза сузились, как у хищницы, перебегая с Елены на дверь кабинета и обратно. Она что-то знала? Или просто радовалась, что удар может прийтись не по ней? Она не проронила ни слова.

Через полчаса дверь кабинета открылась. Вышла Анжелика, сияющая холодным торжеством. Филипп следовал за ней, его лицо было удовлетворенно-спокойным, взгляд скользнул по Елене – быстрый, оценивающий, подтверждающий ее худшие опасения.

«Ну что, девочки», – Анжелика сложила руки на груди, окидывая их властным взглядом, – «теперь, когда я здесь, в доме наведем порядок. С завтрашнего дня все завтраки, обеды, ужины, чаепития и даже прогулки – строго семейные. В полном составе». Она подчеркнула каждое слово. – «Это укрепляет семейные узы. И никто», ее взгляд остановился на Елене, – «не вправе отказаться. Понятно?»

Ужин в тот вечер был испытанием на прочность. Анжелика, восседая во главе стола, разливалась как соловей. Она рассказывала «забавные» истории о парижских ловеласах своей молодости, об их коварстве и обаянии.

«Ах, этот виконт де Ларш!» – воскликнула она, смакуя вино. – «Такой галантный, такой опасный! Все дамы теряли голову. И я, признаться, пала в его сети, как неопытная девчонка!» Она засмеялась, но в ее смехе не было веселья, лишь цинизм. – «Но что поделать? Сильные мужчины всегда берут то, что хотят. Это их природа».

Филипп улыбнулся, его взгляд медленно, нагло скользнул по Елене, сидевшей напротив. Он словно примерял на себя роль виконта де Ларша, а на Елену – роль его неопытной добычи. Его глаза говорили: «Ты следующая. Ты уже в сетях».

Елена почувствовала, как по спине ползут мурашки отвращения. Она опустила глаза, стиснула вилку до побеления костяшек пальцев, и, подняв голову, встретила его наглый взгляд своим самым ледяным, абсолютно бесстрастным выражением лица. Стеной. Ни страха, ни смущения, лишь холодное презрение.

Клеманс, сидевшая рядом с Филиппом, никак не отреагировала на историю свекрови и наглядную иллюстрацию ее сына. Она ела молча, ее лицо было каменной маской. Лишь легкое подрагивание уголка губ выдавало бурю внутри.

После ужина Елена почти побежала в свои покои. Ей отчаянно нужно было смыть с себя грязь этого вечера, этот наглый взгляд, эти мерзкие намеки. Жизель быстро наполнила огромную мраморную ванну горячей водой с ароматом лаванды. Елена сбросила ненавистное черное платье и погрузилась в воду с почти стоном облегчения. Тепло начало разгонять ледяной ком страха и гнева в груди.

И тут, без стука, дверь ванной открылась. На пороге стоял Филипп.

Елена вскрикнула, инстинктивно прикрывшись руками, съежившись в воде до самых плеч.

«Выйдите! Немедленно!» – ее голос дрожал от ярости и унижения.

Филипп не смутился. Он вошел, спокойно закрыл дверь за собой и уселся на резной стул неподалеку от ванны. Его взгляд, тяжелый и оценивающий, скользил по ее обнаженным плечам, по линии ключиц, по влажным волосам, прилипшим к шее. Он рассматривал ее, как вещь.

«Полно, невестка», – проговорил он с прежней сладковатой интонацией, которая теперь казалась особенно мерзкой. – «Мы семья. Тебе нечего стыдиться перед… опекуном». Он сделал паузу, наслаждаясь ее ужасом и гневом. – «Ты выглядишь восхитительно. Искренне восхитительно». Его глаза остановились на ее груди, скрытой пеной и водой, но явно видимой для него. – «Я хочу сделать тебе приятно. Скажи, чего ты хочешь? Новые платья? Еще более роскошные? Или, может, романы? Что-нибудь пикантное для чтения?»

Елена задыхалась. Вода, еще недавно такая приятная, казалась ледяной. Она чувствовала себя абсолютно обнаженной и беспомощной перед его наглостью. Ее разум лихорадочно искал выход, способ отвлечь его, отсрочить неизбежное. И тогда, сквозь панику, мелькнула мысль – ее недавняя мечта в садике, ставшая вдруг оружием.

«Я…» – ее голос сорвался на писк. Она сглотнула, заставила себя говорить громче. – «Я хочу учителя. По танцам».

Филипп замер. Его надменная усмешка сменилась выражением искреннего удивления, а затем… в его глазах вспыхнул огонек азарта и удовольствия. Он медленно улыбнулся.

«Учителя по танцам?» – переспросил он, явно заинтригованный. – «Какая неожиданная прихоть, моя прелестная Елена. Но почему бы и нет?»

Он встал, подошел к самой ванне с такой же неотвратимостью, как прилив. Елена вжалась в холодный мрамор, сердце бешено колотилось. Его рука не просто опустилась на край ванны – она скользнула по нему с властной небрежностью, и пальцы его грубо, властно провели по линии ее мокрого плеча, от ключицы к предплечью. Прикосновение было как ожог льдом, вызывая мурашки не только от воды, но и от ужаса.

Елена вздрогнула, вскрикнув: «Филипп! Не смейте!» Возмущение и страх сплелись в ее голосе, но она была как загнанная птица в мраморной клетке. Он лишь усмехнулся, низко наклонившись. Его дыхание опалило ее кожу.

«Ты думаешь, твой возглас что-то изменит?» – прошептал он губами у самого ее уха, пока его пальцы продолжали сжимать ее плечо с такой силой, что она почувствовала боль. – «Здесь я решаю, что смею, а что нет. И сейчас я решаю дать тебе учителя».

Он наклонился и поцеловал ее в мокрую макушку. – «Хорошо. У тебя будет учитель. Самый лучший». Его рука еще раз грубо провела по ее плечу и ключице, подчеркивая его власть над ее телом, над ее страхом. Он бросил последний, долгий, пожирающий взгляд сквозь воду, которая уже не казалась защитой, а лишь подчеркивала формы, которые он так явственно видел и которыми жаждал завладеть.

«Приятных снов, моя танцующая графиня», – прозвучало как угроза. – «Скоро ты узнаешь, что значит действительно двигаться по моей воле».

Он вышел так же бесшумно, как и вошел, оставив дверь приоткрытой.

Елена сидела в остывающей воде, дрожа как в лихорадке. С ноющей болью в плече и леденящим душу пониманием: его обещание учителя было лишь отсрочкой. Он мог взять все, что хотел. Силой. Сейчас же. И никто, абсолютно никто, не пришел бы ей на помощь. Отвращение, страх и гнев смешались в ней в клубок. Она вытерлась насухо грубым полотенцем, будто пытаясь стереть его поцелуй и его взгляд. Жизель, бледная как смерть, помогла ей надеть ночную рубашку.

Той ночью сон не шел. Она ворочалась в огромной кровати, прислушиваясь к каждому шороху за дверью, ожидая, что он вернется. Каждое движение теней за окном казалось его силуэтом. Образы смешивались: хищные глаза Филиппа, довольное лицо Анжелики, каменная маска Клеманс, и этот ужасный, оценивающий взгляд в ванной. Учитель танцев… Что она наделала? Это не спасение, это новая ловушка. Еще больше времени под его контролем, еще один способ держать ее в поле зрения.

Лишь под утро, когда первые птицы начали щебетать за окном, истощенное тело взяло верх над перегруженным страхом сознанием. Елена провалилась в тяжелый, беспокойный сон, где она танцевала на балу, а Филипп, в образе виконта де Ларш, неотступно следовал за ней, его руки как змеи обвивали ее талию, а смех Анжелики гремел под сводами зала.

Глава 17

ВНИМАНИЕ: ТРИГГЕР-ВОРНИНГ

Следующие главы (17-23) содержат сцены психологического насилия, сексуальных домогательств, попытки изнасилования и подразумеваемое/не описываемое изнасилование. Если этот контент может быть травмирующим для вас, пожалуйста, позаботьтесь о себе: пропустите главы, отложите чтение или подготовьтесь психологически.

Глава 17. Танго со Смертью

Слово Филиппа оказалось железным. Уже на следующий день после кошмара в ванной, в гостиной замка, где отодвинули ковер и мебель, начались «уроки». Елена стояла посреди зала, чувствуя себя выставленной на позор, в одном из тех черных, слишком соблазнительных платьев, что он ей навязал. Ткань казалась ей липкой, словно вторая кожа, подчеркивая каждую линию, которую она так хотела скрыть. Филипп подошел сзади, его руки легли ей на талию – не как учителя, а как владельца, пальцы впились в мягкую ткань и плоть под ней, обозначая границы своей собственности.

«Расслабься, Елена,» – его голос прозвучал у нее над ухом, горячее дыхание коснулось кожи, заставив мурашки отвращения пробежать по спине. – «Сопротивление только портит линию. Следуй за мной. Раз, два, три… Раз, два, три…»

Она попыталась следовать, но тело было скованным, движения – резкими и угловатыми. Она спотыкалась о его ноги, ее руки дрожали в его железной хватке. Каждое прикосновение его ладоней, скользивших по ее спине, бедрам, было словно прикосновение гадюки – холодное и вызывающее тошноту. Она чувствовала, как его пальцы «поправляли» ее осанку, намеренно задерживаясь слишком низко, сжимая бок так, что оставались синяки, или скользя по ребрам к краю груди, едва не касаясь ее под платьем.

«Ох, моя прелестная графиня,» – он усмехнулся, не отпуская ее, его бедра навязчиво прижимались к ней в такт. – «Твоя грация пока больше напоминает породистого жеребца на выездке, чем светскую даму. Но не волнуйся. Я научу тебя летать.» Его взгляд скользнул в сторону Клеманс, неподвижно сидящей в кресле. – «В отличие от некоторых, ты обладаешь… податливой пластикой. Гибкость – дар. Я вылеплю из тебя настоящую богиню танца.» Пальцы его впились в ее талию сильнее, прижимая к себе так, что она почувствовала всю длину его возбужденного тела и жесткую ткань камзола. Его губы почти коснулись ее шеи. – «Сейчас. Плавнее. Представь, что ты плывешь… по моим рукам.»

Она ненавидела его. Ненавидела эти прикосновения, этот голос, эти унизительные сравнения, этот намек на ее превосходство над Клеманс, который лишь подливал масла в огонь ненависти невестки. Но она была в ловушке. Отказаться? Анжелика уже установила железное правило: семейные занятия обязательны. И Филипп наслаждался своей властью, каждым ее содроганием, каждым подавленным стоном.

Три дня. Три дня ада. Уроки повторялись ежедневно. И если в первый день Филипп лишь «случайно» прижимал ее слишком близко, то на второй границы стерлись окончательно. Его руки, якобы поправляющие положение, скользили слишком низко по спине, задерживались на бедрах, сжимали ягодицы под предлогом «постановки корпуса». Он кружил ее в танце, и в момент поворота его ладонь «нечаянно» с силой прижималась к груди, заставляя ее вздрагивать от отвращения и боли. «Ой, прости, неловко вышло,» – бросал он с фальшивой невинностью, но в его глазах горел торжествующий огонь.

«Вот так, лучше!» – он мог похвалить, когда у нее действительно получалось сделать плавное движение, и надо было отдать ему должное – его умение вести, чувствовать ритм и объяснять па было безупречным. Но похвала тонула в его наглости. Он наклонялся, его губы почти касались ее виска, и он вдыхал аромат ее волос долгим, чувственным вдохом, словно пробуя дорогое вино. «Запах страха и ненависти… возбуждает,» – шептал он так, чтобы слышала только она.

«Божественно,» – добавлял он громче, и его дыхание обжигало кожу, оставляя ощущение грязного пятна.

На третий день он перешел все границы. Завершая сложное па, он резко притянул ее к себе так, что она вскрикнула. Ее грудь с силой прижалась к его камзолу. Он замер, его темные глаза, полные неприкрытого вожделения, утонули в вырезе ее платья. Затем, не отрывая взгляда, он наклонил голову. Его губы коснулись нежной кожи в ложбинке между грудями. Она почувствовала горячее, влажное прикосновение его языка, скользнувшего по коже, как змея. Мимолетное, но омерзительно интимное, оставляющее ощущение липкой гадливости, которую хотелось содрать с кожи.

Елена отшатнулась как от удара, лицо пылало от стыда и гнева. В горле стоял ком тошноты.

«Вы с ума сошли!» – вырвалось у нее, голос дрожал от ярости и унижения.

Филипп только усмехнулся, его глаза блестели от удовольствия и победы. «Просто порыв восхищения, моя ненаглядная. Ты становишься… неотразимой. Такая гибкость, такая… отзывчивость тела,» – он намеренно повысил голос, бросая взгляд на Клеманс. Он ловил каждую ее реакцию, как кот – игрушку, наслаждаясь и ее страданием, и зеленой яростью в глазах жены.

Анжелика, восседающая в кресле как судья на представлении, лишь одобрительно кивнула, попивая чай. «Сын проявляет такое усердие в заботе о твоем образовании, невестка,» – прокомментировала она сухо. «Цени это. Не у всех вдов есть такой… всесторонне внимательный опекун.»

Клеманс, сидевшая рядом, не сказала ни слова. Но ее пальцы впились в подлокотники кресла до побеления костяшек. Ее взгляд, устремленный на Елену, был уже не просто ненавистным. В нем горело холодное, расчетливое безумие. Каждый поцелуй, каждый непристойный жест Филиппа в сторону невестки был ножом, вонзаемым в ее гордость и брак. Каждое его слово о гибкости Елены, о ее податливости – было плевком в ее сторону, напоминанием о том, что она больше не может вызывать в муже такого дикого, животного вожделения.

Вечером, во время «семейного» чаепития в малой гостиной, атмосфера была наэлектризованной, как перед грозой. Филипп был доволен собой, Анжелика благоволила к сыну, Елена сидела, опустив глаза, яростно потирая ложбинку между грудями платком, пытаясь стереть с кожи омерзительную память о его языке, о его дыхании. В горле все еще стоял горький привкус унижения. Клеманс же была неестественно спокойна, почти безжизненна. Она разливала чай из изящного фарфорового сервиза с ледяной точностью автомата. Когда она подала чашку Елене, ее рука не дрогнула. Но в глазах, мелькнувших при этом, было что-то… окончательное и бездонно пустое.

Елена машинально поднесла чашку к губам, желая лишь смыть горечь позора. Чай был ароматным, с легкими нотками бергамота. Она сделала глоток. Ничего необычного. Второй глоток. И вдруг… резкий, химически-горький привкус, пробивающийся сквозь бергамот. Легкая тошнота переросла в спазм. Она отставила чашку, почувствовав внезапную, накатывающую волну слабости. Темные пятна поплыли перед глазами.

«Что-то не так, невестка?» – спросила Анжелика, ее голос звучал отстраненно, но в нем уже мелькнула тревога.

Елена попыталась ответить, но язык заплетался, стал непослушным, ватным. В ушах зазвенело, нарастая до оглушительного гула. Комната начала кружиться и плыть перед глазами, мебель сливалась в темные пятна. Она увидела, как Филипп резко вскочил со своего места. Его лицо, всегда такое уверенное и надменное, исказилось подлинным, первобытным ужасом. Он бросился к ней:

«Елена?! Что с тобой?! Что ты сделала?!» – этот крик, полный ярости и страха, был обращен к Клеманс.

За ним метнулась Анжелика, ее надменность сменилась паникой:

«Филипп! Что происходит?! Клеманс!»

Елена попыталась подняться, но ноги стали ватными, не слушались. Она оглянулась, ища опору, и ее затуманивающийся взгляд упал на Клеманс. Та сидела неподвижно, чашка в ее руках была цела. И на ее губах играла злорадная, торжествующая улыбка. Улыбка человека, который наконец-то сорвал маску и нанес удар. Улыбка, полная ледяной ненависти и абсолютной победы. Улыбка мщения за каждое унижение, за каждое сравнение не в ее пользу.

Это было последнее, что увидела Елена. Темнота нахлынула стремительно, как черный, удушающий прилив. Она не почувствовала удара о пол, не услышала отчаянных, нечеловеческих криков Филиппа и воплей Анжелики. Она погрузилась в бездну, унося с собой образ дикого страха в глазах мучителя и застывшей, ядовитой усмешки его жены. Танго закончилось. Началось что-то гораздо более страшное.