Текст книги ""Фантастика 2026-133". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Helena Reuelly

Глава 23

Глава 23. Ледяная Фортификация

Жизель стояла, застыв на мгновение, пораженная ледяным сиянием в глазах своей госпожи. Этот взгляд, полный нечеловеческой решимости и сконцентрированной ярости, был страшнее любых слез или криков. Но именно страх перед этим новым обликом Елены заставил служанку собраться.

«Сию минуту, Ваше Сиятельство», – прошептала она, низко поклонившись. Голос ее дрожал, но в нем слышалась твердость. – «Я знаю потайной ход к конюшне. Никто не увидит. Месье Бернар будет здесь к завтрашнему вечеру.»

Елена лишь кивнула, коротко и резко. Ее внимание уже было обращено внутрь, на возведение невидимой, но непреодолимой крепости изо льда и стали. Каждая эмоция – боль, стыд, отчаяние – была замурована в самый глубокий каземат этой крепости. На поверхности осталось только холодное, ясное намерение. Она была больше не жертвой. Она была фортификацией, готовящейся к осаде и контратаке.

Но стены этой крепости возводились на зыбком песке травмы. Каждый кирпич льда – это замороженный ужас, каждый прут стали – сжатая до предела дрожь. Она знала это. Сознательно. Это был ее выбор: не отрицать боль, а временно изолировать ее, чтобы действовать. «Сперва выжить, потом чувствовать», – пронеслось в ее сознании. «Сперва безопасность. Потом – работа со шрамами».

Жизель, ловя каждое движение хозяйки, помогла ей облачиться в строгое черное платье с высоким воротником, едва прикрывающим следы на шее. Ткань была тяжелой, как кольчуга. Каждое прикосновение ткани к израненной коже было напоминанием, но Елена не моргнула. Она ощущала, как внутри поднимается знакомая волна тошноты, реакция тела на прикосновения и память. Глубокий вдох. Короткий выдох. «Это ткань. Это мой выбор. Это броня». Она сосредоточилась на ощущении тяжести ткани, на ее прохладе, пытаясь заменить им память о других прикосновениях. Это был первый, робкий шаг – попытка перезаписать тактильные воспоминания, контролировать реакцию тела. Она смотрела в зеркало, наблюдая, как синяки под глазами и бледность лишь подчеркивают новую, опасную твердость черт. «Ледяная глыба», – подумала она без тени самосожаления. Так и должно быть.

Спускаясь к завтраку, она двигалась с неестественной, почти механической плавностью. Каждый шаг отдавался глухой болью в бедрах, но ее лицо оставалось бесстрастной маской. Каждый шаг был напоминанием. «Боль – это сигнал. Сигнал повреждения. Но не сигнал слабости. Сейчас – это топливо для мести», – твердила она про себя, как мантру, пытаясь трансформировать физическое страдание в психологическую стойкость. В столовой царила контрастная атмосфера.

Филипп, уже сидевший во главе стола, буквально излучал довольство. Он встретил Елену властным взглядом хозяина и, не дожидаясь, пока она подойдет, подошел и обнял ее. Его пальцы грубо обхватили ее талию, притянув к себе. Запах его одеколона, смешанный с вчерашним вином и потаенной жестокостью, ударил ей в нос. Ее тело напряглось, как струна, внутри все сжалось в ледяной ком. «Не сейчас. Это – Филипп. Это – опасность. Контролируй реакцию. Глубокий вдох. Представь стену льда между ним и тобой».

«А вот и моя невеста!» – провозгласил он громко, его губы с влажным чавканьем прижались к ее щеке, чуть ниже синяка. Елена ощутила, как по спине пробежали мурашки отвращения, но внутри крепости даже не дрогнул камень. Он отпустил ее лишь для того, чтобы шлепнуть по бедру – как по доброй лошади. – «Выспалась? Надеюсь, набралась сил?»

Анжелика, сидевшая напротив, смотрела на эту сцену с благосклонной улыбкой кошки, слизавшей сливки. «Ну что, дитя мое?» – спросила она сладковато, но с ноткой нетерпения. – «Как ночь провела? Понесла ли за одну? Надо бы закрепить результат, Филипп, а?»

Филипп рассмеялся, похабно и громко, помогая Елене сесть на стул рядом с собой. Лицо ее было скрыто густой черной вуалью.

Под вуалью, в относительной безопасности тени, Елена позволила себе на мгновение закрыть глаза. Сердце бешено колотилось, дыхание сбилось. «Ты здесь. Ты в своем теле. Он не может снова сделать это прямо сейчас. Дыши. Четыре вдоха. Четыре выдоха. Считай». Эта простая техника, выуженная из глубин памяти о психологических тренингах, помогла немного унять панику, вернуть контроль над диафрагмой. Она была ее якорем в моменты, когда волна воспоминаний грозила смыть хрупкую крепость.

«Матушка, да ты как всегда права!» – он игриво подмигнул Анжелике. – «Конечно, закреплю! И не раз!» Его рука легла на колено Елены под столом. – «Мы подарим тебе целую ораву внуков и внучек! Самых здоровых! И первого мальчишку назовем Гаспаром! В честь моего брата, светлая ему память. Он бы оценил такого племянника!»

Укол был точен и жесток, рассчитан на боль для Елены, но не для Лии. Внутри ледяной крепости лишь треснул тончайший ледок, мгновенно намерзший снова. Анжелика засияла, удовлетворенно кивая. «Вот это я понимаю! Гаспар... прекрасное имя! Наш род должен крепнуть!»

Филипп, сияя от самодовольства, налил себе бокал красного вина. Его настроение было приподнятым до неприличия, как у мальчишки, получившего вожделенную игрушку. Он самозабвенно накладывал Елене на тарелку яйца, ветчину, фрукты.

«Кушай, моя дорогая, набирайся сил», – говорил он, и в его голосе звучала фальшивая забота. – «Ты ведь теперь должна думать не только о себе. Возможно, у нас уже получилось». Он подмигнул Анжелике. – «Вот, пей воду, чистую воду. Вино тебе теперь противопоказано». Он налил ей воды в хрустальный бокал.

Он болтал о предстоящих делах, о том, как «наведет порядок» в запущенных делах покойного брата, как распродаст «ненужные землишки» и укрепит их общее положение. Его взгляд постоянно скользил по Елене, полный обладания, как будто он любовался только что приобретенной картиной. В этом взгляде не было ни капли уважения, только циничная уверенность в своей победе и праве распоряжаться.

Елена чувствовала каждый его взгляд как физическое прикосновение, вызывающее внутренний спазм. Она сосредоточилась на ощущении прохладного стекла бокала в руке. «Стекло. Вода. Сейчас. Не тогда. Сейчас». Она делала крошечный глоток, ощущая, как жидкость стекает по горлу, пытаясь заземлиться в настоящем моменте, оторваться от кошмара прошлой ночи. Это была постоянная внутренняя битва: вспышка ужаса – сознательное усилие вернуться в «сейчас».

«Ну, хватит прятать свое личико, солнышко», – наконец произнес он, отпивая вина. – «Сними вуаль. Пора спокойно позавтракать. И дай мне полюбоваться тобой.» Он протянул руку к вуали.

Елена медленно подняла руки. Пальцы ее, скрытые перчатками, дрожали, но это была дрожь не страха, а сдерживаемой ярости, которую она мастерски превратила в «робкое волнение». Она сняла вуаль.

Волосы были убраны чуть менее строго, несколько темных прядей мягко обрамляли бледное лицо. И это лицо… Синяки под глазами казались еще глубже на фоне мертвенной белизны кожи, ссадина в уголке рта была ярко-красной. Это было оружие стыда, выставленное напоказ – немой укор его вчерашней «любви». Но выражение лица! Оно не было скорбным или отчужденным. Напротив, на нем играла робкая, застенчивая, чуть слишком восторженная улыбка. Глаза, огромные и темные, смотрели на Филиппа не ледяным безмолвием, а с трепетным обожанием, граничащим с навязчивостью.

«Филипп... мой Филипп...» – прошептала она, и в шепоте слышалось придыхание, почти истеричное. Она не отводила от него взгляда.

Внутри же, за маской, шел другой диалог: «Смотри на его нос. На бровь. На родинку. Не в глаза. Разглядывай детали, как объект. Не дай ему проникнуть внутрь». Эта техника отстраненного наблюдения помогала ей не провалиться в бездну паники при прямом контакте.

Он замер на мгновение, удовлетворенно хмыкнув: «Наконец-то!». Но удовлетворение длилось недолго.

Елена протянула руку и легонько, дрожащими пальцами, поправила невидимую пылинку на его бархатном рукаве. Прикосновение было мимолетным, но она тут же вздрогнула – легкий, едва уловимый спазм боли и отвращения, быстро подавленный еще более лучезарной улыбкой. «Прости... я... я не удержалась. Ты такой... совершенный.» – ее пальцы снова потянулись к его руке, когда он взял нож.

Каждое ее навязчивое прикосновение было не только театром, но и контролируемым действием. Она сознательно выбирала момент и место прикосновения, пусть и под маской истерички, пытаясь переломить рефлекс панического избегания. «Я контролирую контакт. Я решаю». Это придавало ее действиям двойную силу и двойную боль.

«Ты спас меня от одиночества... от этой ужасной пустоты...» – зачастила она, глядя на него влюбленными глазами. – «Ты такой сильный... такой настоящий мужчина... Я теперь поняла, что значит быть с тобой...» Ее голос звучал слащаво и навязчиво.

Филипп нахмурился, отодвигая свою тарелку. Раздражение начало пульсировать у него в висках. Это было не то. Не та гордая, холодная добыча, которую он хотел сломить. Это была какая-то... дурацкая, прилипчивая восторженность.

«Когда наша свадьба?» – вдруг спросила Елена, наклоняясь к нему так близко, что он почувствовал ее дыхание. – «Уже завтра? Пожалуйста, скажи, что завтра! Я не могу ждать ни минуты! Я хочу быть твоей женой сейчас!» Ее глаза сверкали неестественным блеском.

Филипп откинулся на спинку стула. «Елена, все в свое время...» – начал он, но она его перебила.

«Мы назовем нашего сына Гаспаром? Ты так мудро придумал!» – Она схватила его руку обеими своими, сжимая с тревожной силой. – «Гаспар. Красивое, сильное имя! Он будет точь-в-точь как ты? Сильный, красивый? Ты будешь учить его всему? А когда у нас будет второй? Ты хочешь много детей? Я готова, Филипп! Я готова прямо сейчас! Матушка хочет внуков, давай подарим ей целую дюжину Гаспаров!» Она говорила быстро, сдавленно, ее слова сливались в навязчивый поток, давящий его «планы» своей абсурдной, немедленной реальностью. Его укол обернулся против него же, став частью ее безумного спектакля.

Анжелика наблюдала за этим с нарастающим недоумением. Ее довольная улыбка сменилась озадаченным выражением. Елена же демонстративно игнорировала ее, как пустое место, сосредоточив весь свой болезненный восторг на Филиппе. Анжелика была лишь неудобным фоном для ее «любви».

Филипп почувствовал, как его начинает тошнить от этой слащавой истерии. Его циничную натуру коробила такая глупая, демонстративная влюбленность. Он любил охоту, сопротивление, а не эти розовые слюни покорности. Он резко отдернул руку.

«Мне пора, дела ждут», – произнес он, вставая. Голос его звучал раздраженно. – «Отдохни, Елена.»

Но Елена вскочила следом. «Я пойду с тобой!» – воскликнула она, цепляясь за его рукав. – «Куда угодно! Я не могу без тебя! Я люблю тебя! Хочешь, пойдем в спальню сейчас? Пока матушка здесь? Я не стесняюсь! Надо закрепить результат!» Она попыталась прижаться к нему, ее глаза горели безумным наваждением.

Филипп отшатнулся, как от гадюки. Шок и отвращение исказили его самодовольное лицо. Это было невыносимо. Не этого он ждал! «Елена! Остановись!» – рявкнул он, силой отрывая ее цепкие пальцы. – «Я сказал – дела! К обеду... нет...» Он запнулся, глядя на ее горящий, требовательный взгляд. «К ужину. Но меня ждать не надо. Ешь одна. Отдыхай.» И, не оглядываясь, почти бегом он покинул столовую, оставив после себя запах вина и панического бегства.

Анжелика сидела с открытым ртом. Первая победа Елены была безоговорочной.

Елена повернулась к свекрови. На ее лице сияла та же безумная, восторженная улыбка. «Ох, матушка!» – защебетала она, подбегая к столу Анжелики. – «Как же я счастлива! Я просто летаю! Я уже хочу быть беременной! Какое же это счастье – быть с Филиппом! Он такой... такой...» Она закатила глаза, словно не находя слов от переполнявших ее чувств. «Вырастить ему сыновей, дочек... целый полк! Разве это не чудо?»

Как только Филипп скрылся за дверью, внутри Елены случился микроколлапс. Волна тошноты и дрожи прокатилась по телу. Она едва удержалась, опершись рукой о спинку стула под предлогом восторга. «Прошла. Ты справилась. Дыши. Маленькими глотками». Эта краткая передышка, пока Анжелика была в ступоре, позволила ей восстановить контроль, снова натянуть маску истеричной влюбленности перед свекровью.

Анжелика смотрела на нее, как на помешанную. Ее собственное довольство сменилось тревогой и брезгливостью. «Да, да, дитя...» – пробормотала она, отодвигая стул. – «Ты... возбуждена. Тебе надо успокоиться. Я... я пойду в свои покои.»

«Пойдемте вместе, матушка!» – Елена тут же увязалась за ней. – «Расскажите мне еще о Филиппе! О его детстве! Каким он был мальчиком? Сильным? Уже тогда покорителем?» Она не отставала, сыпля вопросами, пока они шли по коридору.

Анжелика шла быстрее, бубня себе под нос: «Господи... Девка совсем с ума сошла... От восторга, что ли?»

У самой двери своих покоев Анжелика резко обернулась: «Елена, мне нужно отдохнуть! Очень!»

Елена остановилась в шаге от нее, все так же сияя. «Конечно, матушка! Отдыхайте! Мечтайте о внуках! Я пойду мечтать о Филиппе! О, Филипп, мой Филипп!» – Она возвела глаза к потолку. – «Когда же я снова буду в твоих объятиях?»

Анжелика, не сказав больше ни слова, резко захлопнула дверь перед самым носом невестки. Второй бой был выигран.

Елена замерла на мгновение у закрытой двери. Потом ее плечи задрожали. Тихий, ледяной, абсолютно безрадостный смешок вырвался из ее горла. Он звучал как лязг опускаемой решетки в темнице. Она повернулась и пошла прочь, ее походка снова стала плавной и безэмоциональной, как у часового механизма. На лице не осталось и следа безумной влюбленности – только холодная расчетливость.

Но стоило ей сделать несколько шагов по пустому коридору, как ноги стали ватными. Она прислонилась к прохладной каменной стене, закрыв глаза. Дрожь вернулась, на этот раз не от ярости, а от колоссального напряжения и остаточного страха. «Ты сделала это. Ты выдержала. Тело помнит ужас, но ты контролируешь реакцию. Сейчас ты в безопасности». Она снова применила дыхательное упражнение, чувствуя, как камень стены поддерживает ее спину – ощущение твердости, стабильности. Это был ее второй якорь сегодня.

Она решила пойти прогуляться по саду. Нужно было проветрить голову от этой липкой роли и укрепить стены крепости. Бернар едет. А до его приезда нужно было держать осаду и изматывать врага его же оружием – его собственными желаниями, доведенными до абсурда.

Прогулка была не просто отдушиной, а частью плана по восстановлению контроля над своим телом и пространством. Шаг за шагом, по своей воле, по своей территории, дыша чистым воздухом, не отравленным его присутствием. Это был маленький акт реконкисты – возвращения себе права чувствовать мир без страха.

К обеду Анжелика не пришла. Елена, не моргнув глазом, отдала приказ служанкам накрыть стол для двоих в гостиной Анжелики. И когда поднос с изысканными блюдами был готов, Елена с тем же безупречно ледяным выражением лица, что было утром перед зеркалом, направилась к покоям свекрови.

Не дожидаясь ответа на стук, она открыла дверь. Анжелика, полулежавшая на кушетке с книгой, вздрогнула и села.

«Матушка! Как же вы можете обедать в одиночестве?» – воскликнула Елена с поддельной теплотой, в то время как служанки начали расставлять блюда на столике. – «Мы же семья! Я велела подать сюда. Будем беседовать!»

Анжелика хотела было возразить, но Елена уже уселась напротив, ее взгляд снова приобрел тот навязчивый блеск, хотя и чуть менее интенсивный, чем утром.

«Расскажите мне о Филиппе, матушка!» – начала Елена, игнорируя тарелку. – «Все о нем. Каким он был в детстве? Любимые игрушки? А в юности? Сколько сердец он разбил до меня? Он меня любит больше, чем свою бывшую жену? Ах, как хорошо, что он развелся! Рассказывайте! Я хочу знать все!» Ее вопросы сыпались как горох, она ловила каждый жест Анжелики, каждое слово.

Каждое произнесенное имя «Филипп» было как удар маленького молоточка по наковальне ее души. Но она сознательно использовала эту боль, превращая ее в энергию для своей роли. «Чем больше я его имя произношу, тем меньше оно парализует. Я делаю его обычным словом». Это был болезненный, но осознанный шаг.

Анжелика отвечала скупо, односложно, пытаясь есть. «Сильным... Упрямым... Девочки за ним бегали... Обычные мальчишеские шалости...»

Но Елена не унималась. «А как он впервые сел на коня? А его первая шпага? А любимая лошадь? А самый большой проступок? А самая большая победа? А...» Она заметила портрет молодого Филиппа на стене. «О, смотрите! Он здесь! Какая стать! Какие глаза!» Она вскочила и подбежала к портрету, впиваясь в него взглядом, полным мнимого обожания. «Матушка, а помните, когда это писали? Он уже тогда был таким мужественным? Он говорил о девочках? О будущей жене? Он мечтал обо мне?» Она обернулась к Анжелике, ее глаза сияли неестественным блеском. «Матушка, милая, вы не могли бы... Отдать мне этот портрет? Я хочу повесить его у себя! Чтобы видеть его всегда, даже когда он занят делами! Чтобы любоваться им каждую минуту! Пожалуйста? Я буду так счастлива!»

Анжелика уставилась на нее, как на сумасшедшую. «Этот портрет? Но... но он висит здесь давно...» – растерянно пробормотала она, совершенно сбитая с толку такой наглой просьбой, вложенной в тон восторженной девочки.

«Он будет висеть в моей спальне!» – настаивала Елена, не отрывая взгляда от портрета. – «Я буду просыпаться и засыпать, глядя на него! Это принесет нам удачу, я чувствую! Пожалуйста, матушка? Для ваших будущих внуков?»

Под конец обеда Анжелика выглядела изможденной. Она отставила почти нетронутую тарелку и поднесла руку ко лбу. Мысль о том, что эта одержимая девка будет лежать в кровати сына, взирая на него с этим безумным блеском, вызывала у нее почти физическое отвращение.

«Елена, дитя...» – сказала она, и в голосе ее слышалась искренняя усталость и желание поскорее избавиться от собеседницы. – «Я... я очень устала. От от этих разговоров. И от...» Она кивнула в сторону портрета и невысказанно – на влюбленные взгляды Елены, бросаемые на изображение сына. «Пожалуйста, оставь меня. Мне нужно отдохнуть. По-настоящему. И... портрет... он должен остаться здесь. Это память.» Последнюю фразу она добавила с усилием, пытаясь вернуть себе контроль над ситуацией.

Елена посмотрела на нее с наигранным огорчением, но тут же улыбнулась. «Конечно, матушка! Отдыхайте! Мечтайте! Я пойду мечтать в сад! О Филиппе!» Она встала, изящно поклонилась и вышла, оставив Анжелику в тишине ее покоев, с головной болью, отвращением к портрету, который теперь вызывал дурные ассоциации, и смутным ощущением, что что-то пошло не так, а ее будущая невестка – либо полная дура, либо... что-то гораздо более неприятное.

Елена же, выйдя в коридор, снова позволила себе тот же ледяной, беззвучный смешок. Третья стена крепости – психологическая оборона против свекрови – была успешно возведена. Теперь – сад, тишина и ожидание Бернара. Игры только начинались.

В саду, наедине с природой, она позволила маске слегка сползти. Не плакать, нет. Но позволить усталости проступить на лице, позволить рукам слегка дрожать без осуждения. Она нашла скамью под старым дубом, села и просто... дышала. Слушала пение птиц, смотрела на игру света в листве. Это был не побег от реальности, а попытка найти в настоящем моменте что-то хорошее, что-то не затронутое Филиппом. Маленький островок мира. Прямо сейчас, эти крошечные акты контроля, дыхания, заземления были ее первыми, робкими шагами по раскаленным углям назад к себе. Она не исцелилась. Она начала бороться. И эта борьба сама по себе была первым актом исцеления – утверждением, что ее воля, ее разум, ее «я» все еще живы и сражаются.

Глава 24

Глава 24. Тени и Зеркала

Ужин в комнате Елены прошел с непривычной легкостью. Филипп не явился – как и предупредил утром, но без тени сожаления. Элеонора же, встретив Елену у дверей своих покоев, лишь бледнее обычного, заявила сквозь щель, что ее сразила жуткая мигрень и она никого не впустит. Голос звучал как скрип несмазанной двери.

«Пусть отдыхает, бедняжка», – отмахнулась Елена с нарочитой заботливостью, скрывая вспышку злорадства. Пусть трещит голова от собственной подлости.

Трапеза с Мари и Жизель была почти праздничной. Кухарка, словно чувствуя, что готовит для тех, кто еще не сломлен, прислала особенно вкусные блюда: нежнейший паштет, запеченную дичь в ягодном соусе, воздушные булочки. Елена строго следила, чтобы Мари даже не прикасалась к ее тарелкам. «Это не твоя тарелка, Мари», – говорила она мягко, но не допуская возражений. – «Твоя задача – быть здоровой и веселой. Ешь из своей тарелки.» Мари, смущенно краснея, пробормотала что-то про господина графа, но Елена резко перебила: «Он не узнает. И не должен. Ты – под моей защитой, помнишь?»

Девочки ели с аппетитом, тихонько перешептываясь. Жизель украдкой наблюдала за хозяйкой. Та ела с видимым удовольствием, но в глазах ее, таких глубоких и темных на исхудавшем лице, не было покоя. Они постоянно скользили к дверям, к окнам, будто высчитывая расстояние до бегства.

Когда ужин закончился и Жизель унесла поднос, Елена остановила Мари, уже направлявшуюся к двери гардеробной.

«Мари, подожди. Останься.»

Девочка замерла, испуганно оглянувшись. Елена подошла к ней, взяла за руку – тонкую, холодную.

«Садись,» – мягко, но настойчиво усадила она Мари на стул у камина. Сама села напротив. Пламя отбрасывало тревожные тени на их лица. «Теперь скажи мне правду. Как этот сверток попал к тебе?» Елена вынула из складок платья маленький узелок из грубой ткани – тот самый, что Мари вручила ей.

Мари задрожала. Глаза ее наполнились слезами, губы беспомощно задрожали.

«Я... я не хотела... Я боялась...» – выдохнула она.

«Боялась Филиппа?» – уточнила Елена, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

Мари кивнула, всхлипывая. «Он... он бы убил меня... и мою семью... если бы узнал...»

«Расскажи, Мари. Как все было?»

Девочка сглотнула, вытерла лицо кулачком. «Это было... когда вы болели. После отравления. Вы были... без памяти. Тогда приходил нотариус. Старый, важный месье.»

Елена напряглась.

«Он ушел... а потом... потом граф позвал мадам Анжелику в кабинет. Дверь закрыли, но не до конца... Я... я проходила мимо... несла белье...» – Мари замолчала, боясь продолжать.

«И подслушала?» – тихо спросила Елена.

Мари кивнула, снова расплакавшись. «Они... они шептались... Граф сказал... что теперь, когда у них есть оригинал завещания... вы... вы никогда не должны о нем узнать. Что его надо спрятать очень надежно... иначе... они все потеряют».

Елена ощутила, как лед сковывает ее изнутри. Так близко... Они были так близки к уничтожению ее будущего еще тогда!

«Я... я запомнила, где они его спрятали... под одной из колонн в кабинете... там есть щель...» – продолжила Мари. – «А потом... потом утром... когда мсье Филипп за завтраком сказал... что ему дали развод... и что он хочет...» – девочка покраснела до корней волос, – «...хочет вашу брачную ночь... я поняла. Я поняла, что этот документ... ваше единственное спасение. Что если не сейчас... то никогда.»

Она всхлипнула. «Я прокралась... когда все были заняты... достала его из-под колонны... Я видела, куда прятал граф! И... и отдала вам... в ту ночь... когда он...»

«Почему так поздно, Мари?» – спросила Елена, и в ее голосе не было упрека, только боль. «Почему не раньше?»

«Он... он проверял!» – выдохнула Мари, и в ее глазах был настоящий ужас. «Мсье Филипп... каждый вечер заходил в кабинет... проверял, на месте ли... Я боялась подойти! Только... только последние дни перестал так часто смотреть... И я... я решилась... Простите! Простите, что так поздно! Это моя вина! Если бы я... если бы я не струсила тогда... может... может ничего бы этого не случилось...» – Рыдания душили ее.

Елена встала, подошла и обняла дрожащие плечи девочки. «Нет, Мари. Не твоя вина. Ты спасла меня. Ты рисковала всем. Спасибо тебе.» Она прижала голову Мари к своему плечу, чувствуя, как та мелко дрожит. «Ты очень храбрая. И я никогда не позволю ему тебя тронуть. Никогда.»

Елена еще крепче обняла девочку, давая ей почувствовать защиту и благодарность, пока рыдания постепенно стихали. «Теперь иди, спи, моя храбрая девочка,» – прошептала она, мягко высвобождаясь и ласково проводя рукой по волосам Мари. – «Сегодня ты сделала все, что могла. Иди.»

Мари кивнула, вытерла последние слезы рукавом и, бросив на хозяйку полный преданности и облегчения взгляд, неслышно скользнула в дверь гардеробной.

Елена осталась одна. Признание Мари висело в воздухе тяжелым, ядовитым облаком. Слова о подслушанном заговоре, о спрятанном завещании, о том, что Филипп проверял его каждый вечер, бились в висках, не давая уснуть. Комната, с ее теплом и кажущейся безопасностью, вдруг стала тесной, душащей. Ей нужен был простор, тишина, книги – что-то, что помогло бы переварить этот новый пласт ужаса, собрать мысли. Библиотека. Там, среди старых фолиантов, под сенью мудрости прошлых веков, может быть, она найдет хоть каплю спокойствия, чтобы обдуть план.

Елена накинула темную шаль поверх ночной сорочки – призрачная тень в полумраке коридоров. Спускаясь по лестнице, она чувствовала, как каменные плиты холодеют под босыми ногами, как каждое эхо ее шага отдается в пустых залах. Воздух был густым и спертым, пропитанным запахом воска, пыли и… чего-то еще. Тревоги.

Она уже направлялась к библиотеке, когда увидела его. Тонкую щель света под дверью кабинета Анжелики. И голоса. Приглушенные, но яростные. Пьяный баритон Филиппа и резкие, шипящие ноты его матери. Ледяная крепость внутри Елены сжалась в бронированный кулак. Она прижалась к холодной стене, слившись с глубокой тенью от огромной китайской вазы. Дыхание замерло.

«…Совсем девке мозги отшиб своими домогательствами!» – несло из щели голос Анжелики, полный яда и раздражения. «Целый день меня доканывала! Не давала прохода! Все грезила тобой, я даже с мигренью от ее влюбленного щебетания слегла! Теперь по бардельным девкам ходи. Её не трогай».

Тишина. Потом пьяное, недовольное бурчание Филиппа: «Елена мне стала не интересна. И я не виноват, что мой брат Гаспар не мог удовлетворить свою жену, что она как кошка теперь ластится ко мне!» В голосе его не было прежней самоуверенности, только усталое раздражение и отголоски похмелья.

«Интересна, не интересна – не важно!» – отрезала Анжелика. Голос ее стал как стальной прут. «Свадьба будет, и чем быстрее, тем лучше. Ее состояние должно перейти к нам. А то если она окончательно свихнется, все перейдет к приюту. Сыграем свадьбу, а потом можно ее к Клеманс отправить. В тишине монастырских стен… одумается. А до этого», – тут голос стал притворно-мягким, но с ледяной подкладкой, – «будь с ней нежнее. Елена точно умом тронулась. И больше никаких близостей. Не хватало, чтобы она еще понесла.»

Филипп глухо выдохнул: «Понял.»

Дверь кабинета резко распахнулась. Филипп, шатаясь, вышел в коридор. Он не заметил Елену, прижавшуюся за вазой, ставшую частью темноты и немым свидетелем его позора. Его обычно безупречный вид был смят, взгляд мутный. Он прошел мимо, тяжело дыша, унося с собой запах перегара и разочарования. Вслед за ним вышла Анжелика, строгая и неумолимая, как судья. Она бросила последний пристальный взгляд в темноту коридора, но ее зрение, привыкшее к свету кабинета, не различило силуэт в тени. Они ушли, оставив после себя ледяное эхо предательства.

Елена осталась одна. Страх, настоящий, животный, сжал ее горло ледяными пальцами. К Клеманс… В монастырь… После свадьбы… Слова матери Филиппа бились в висках, как молотки. Ледяная крепость дала трещину, сквозь которую хлынул ужас. Она прижала ладони ко рту, чтобы не закричать. Бернар… Завтра Бернар… Мысль о верном управляющем была единственным якорем. Глубокий вдох. Резкий выдох. «Не сейчас. Страх – это враг. Он парализует. Двигайся».Ей нужно было вернуться в комнату. Переждать. Дожить до утра.

Она осторожно выскользнула из-за вазы, ступая бесшумно, как кошка. Прошла мимо двери Филиппа. И тут – скрип. Дверь его спальни приоткрылась. Филипп стоял в проеме, прислушиваясь к ночной тишине. Его взгляд, еще пьяный, но уже настороженный, метнулся по коридору. И наткнулся на нее.

В его глазах мелькнул не просто испуг, а настоящий, первобытный страх. Призрак. Призрак той, чьи тайны он только что обсуждал. Худая, бледная, в ночной одежде, она казалась воплощением его дурной совести.

Мысль пронеслась в голове Елены молнией. «Роль! Сыграть роль до конца!» Ледяная крепость сомкнулась, трещина замерзла. Внутри нее вспыхнуло одно имя – Лео. Его холодная расчетливость, его умение очаровывать и лгать. «Он бы так смог». Тело вспомнило прикосновение, запах – волна тошноты. «Отделись. Это спектакль. Ты – актриса. Он – мишень». Она сжала пальцы в кулаки, впиваясь ногтями в ладони – боль стала якорем в «сейчас».

«Филипп! Любовь моя!» – вскрикнула она срывающимся, истеричным шепотом, который эхом разнесся по коридору. И бросилась к нему, раскинув руки, как к единственному спасению. «Я не могла спать! Ждала тебя! Всю жизнь ждала!»

Он отпрянул, как от гадюки. «Елена! Отстань!» – зарычал он, пытаясь оттолкнуть ее цепкие руки. Но она вцепилась в его халат, прижимаясь всем телом, симулируя дрожь страстного ожидания.

«Ты – любовь всей моей жизни! Моя судьба!» – орала она уже во весь голос, намеренно истерично, закатывая глаза. Ее голос, пронзительный и неестественный, разорвал ночную тишину замка. «Не отпущу! Никогда!»

«Мама! Помоги!» – завопил Филипп в настоящей панике, отбиваясь. Страх в его глазах сменился паникой. «Она окончательно спятила!»

Дверь Анжелики распахнулась мгновенно. «Что происходит?! Господи!» – ее крик был полон гнева и… того же страха. Она увидела сцену: сын, отчаянно пытающийся отлепить от себя исхудавшую фигуру в ночной сорочке, а та – вцепившуюся в него с безумной силой и кричащую о любви. «Врача! Срочно врача!» – завопила Анжелика, уже не скрывая ужаса.

Поднялась суматоха. Прибежали перепуганные слуги. Явился сонный и растерянный врач с аптечкой. Коридор наполнился шепотами, топотом ног. Филиппа и Елену едва растащили. Елена продолжала «мурлыкать» и тянуться к Филиппу, ловя на себе его полный ужаса и отвращения взгляд.

«Успокойте ее!» – приказала Анжелика врачу, но сама обратилась к сыну, хватая его за руку. Глаза ее горели командным огнем. «Филипп! Нежно! Помни, что я говорила!»

Филипп сглотнул. Вид у него был так себе: помятый, бледный, с трясущимися руками. Но приказ матери был законом, особенно подкрепленный этим жутким спектаклем. Он подошел к Елене, которую врач пытался успокоить настойкой. Лицо Филиппа исказила гримаса усилия.