Текст книги ""Фантастика 2026-133". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Helena Reuelly

Александра К.
Отзвук в бархате и отпечаток на губах

Отзвук в бархате

Сон настиг Дмитрия внезапно, как удар в темноте, сорвавшись с тех самых кругов ада, по которым он бродил наяву.

Он не видел лица. Только смутные очертания в полумраке его же кабинета, но кабинета искажённого, где тени были гуще, а воздух – плотнее. Его пальцы впивались во что-то тяжёлое и мягкое – бархат. Темно-изумрудный, поглощающий свет, как болотная вода поглощает солнце. Под тканью он чувствовал живое, гибкое тело, отвечавшее ему непокорностью, а яростной, равной силой. Это была не та хрупкая девушка, на которой он женился, и не обезумевшая фурия с бала. Это было нечто третье. Закалённое. Опасное. Та самая, что вернулась из столицы с пустыми глазами и стальной волей, скрытой под слоем притворного пепла.

Во сне не было поцелуев. Было дыхание, горячее и прерывистое, обжигавшее его кожу где-то в области шеи, чуть ниже линии челюсти. Был запах – её кожи, мыльной, чистой, но с горьковатым, неистребимым шлейфом болотной полыни и призраком пепла, въевшимся в саму её суть. Она вела себя как соперник, её руки, сильные и цепкие, не принимали его ласку, а оспаривали её, срывая с него сюртук, впиваясь пальцами в его плечи так, что должно было остаться синяки. И это возбуждало его с неистовой, животной силой, против которой он был бессилен. Он чувствовал, как под его ладонями бархат с глухим шелковым хрустом расходится по шву, обнажая горячую, гладкую кожу её спины, упругость ягодиц. Бедро резко и властно впилось ему вбок, прижимая к стене, и он, теряя контроль, слышал собственный стон…

Дмитрий дёрнулся и сел на кровати, как от удара тока. Сердце колотилось где-то в горле, вышибая дурной сон, по телу разливалась лихорадочная дрожь, а внизу живота стоял тугой, болезненный комок возбуждения. В комнате стояла предрассветная мгла, густая и немая. Он провёл рукой по лицу, смахивая несуществующий пот. Стыд, острый и едкий, подступил комом к горлу. Слабость. Это была слабость. Непростительная, детская.

Он встал и подошёл к окну, глядя на спящий, отравленный город. Мысли возвращались к Лидии. К той, что вернулась. Её маска смирения была безупречна: опущенные плечи, потухший взгляд, тихие ответы. Но иногда, украдкой, он ловил её взгляд, когда она думала, что он не видит. И в глубине этих, когда-то ясных, а теперь затемнённых глаз, тлел тот самый огонь. Огонь из его сна. Ярость. Решимость. Она не сломлена. Она затаилась, как змея. И его, против всей воли, неудержимо влекло к этой скрытой силе, к этой опасной загадке, которую он когда-то хотел приручить, а теперь боялся выпустить на волю. Это желание было словно тяга к лезвию – острое, запретное, иррациональное и сулящее нестерпимую боль.

[ image1 ]

***

Лидию разбудило не кошмарное видение, а ощущение. Ощущение жара и тяжести. Во сне к ней прикасались. Чьи-то руки – нежные, но твёрдые, с незнакомой силой, скользили по её плечам, спине, смывая липкий ужас последних недель. Это не было страстью. Это было странное, щемящее чувство безопасности. Защищённости. Как будто её, замёрзшую насмерть, наконец внесли в тёплое помещение и укутали в мягкие, тяжёлые одеяла. В этом призрачном объятии не было ни боли, ни унижения, лишь тихое, глухое, ритмичное биение чужого, могучего сердца под щекой. И запах… не парфюма, а кожи, чистого белья и чего-то острого, холодного, как зимний воздух.

Но сон перевернулся, как гнилой лист в болотной воде. Сладковатый, тошнотворный запах гари ударил в ноздри, заполнив собой всё. И из тьмы, прямо над плечом невидимого защитника, проступило худое, бледное, как луковица, лицо с плоскими, как у дохлой рыбы, глазами. Незнакомый, но до костей чужой и пугающий образ. Его беззубый рот растянулся в беззвучной усмешке, и тонкий, костлявый палец протянулся к её виску.

Лидия резко села, задыхаясь, как будто её держали под водой. Комната в старинном особняке Бродских была погружена в такой же непроглядный мрак, что и в её кошмаре. Она обхватила колени дрожащими руками, пытаясь отдышаться, выдавить из лёгких призрачный смрад пожара. Сердце бешено колотилось, выбивая судорожный ритм паники.

«Просто нервы, – судорожно думала она, глотая ртом холодный, спёртый воздух. – Просто… переутомление. Слишком много всего. Слишком много горя, слишком много лжи».

Она закрыла глаза, пытаясь поймать обрывки того, первого, доброго сна. Тепло. Чувство защищённости. И смутный, но устойчивый образ… его. Дмитрия. Его усталое, строгое лицо. Его рука, небрежно бросившая ей в карете её же мех. Его молчаливое, но ощутимое присутствие в этих стенах, как единственный бастион против откровенной враждебности его тётушек.

Глупость. Абсурд. Её психика, измотанная до предела, изнасилованная ужасом и потерей, просто цеплялась за единственный знакомый, пусть и враждебный, якорь в этом море хаоса. Пусть этот якорь был её тюремщиком, человеком, объявившим её безумной. Но именно он, по своей воле или нет, дал ей кров, когда её мир рухнул. Именно его усталое, раздражённое, но физически реальное присутствие было единственной константой в её новом, уродливом существовании. Это тепло, это смутное влечение, приснившееся ей – не было желанием. Это была искажизвращённая благодарность отчаяния. Следствие глубокого потрясения и чудовищного одиночества. Не более того. Она не позволит этому быть чем-то большим.

[ image2 ]

***

Прошедший вечер был выматывающим спектаклем. Они с Дмитрием, как актёры, играли свои роли в столовой под

Утренний чай в столовой был немым ритуалом. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь тяжёлую портьеру, упал на Лидию, сидевшую напротив Дмитрия. Она была в простом сером платье, но свет золотил её шею, обнажённую высокой, но не закрытой наглухо горловиной.

Дмитрий поднял глаза от газеты и замер. Он смотрел не на герцогиню. Смотрел на ту самую линию шеи, что являлась ему во сне. Он видел, как под кожей тонко пульсирует артерия. Дмитрий почти физически ощущал память того сна – тепло ее кожи под своими губами, упругость мышц.

Лидия почувствовала его взгляд. Медленный, тяжёлый, изучающий. Она подняла на него глаза. И в этот раз не отвела. Она позволила ему смотреть. Видела, как его зрачки расширились, поглощая золотистый ободок радужки. Видела, как его взгляд скользнул с её шеи на губы, задержался там на мгновение, полное немого вопроса, и снова вернулся к её глазам.

Воздух в комнате сгустился, стал сладким и тягучим, как мёд. Лидия взяла свою фарфоровую чашку. Её пальцы дрожали, и она сконцентрировалась на этом, чтобы не выдать иного тремора, пробегавшего по всему телу.

– Вам… не нравится чай, герцог? – её собственный голос прозвучал хрипло и тише, чем обычно.

Дмитрий медленно, слишком медленно, перевёл взгляд на свою чашку, будто только сейчас вспомнив о её существовании.

– Чай… обыкновенный, – произнёс он, и его голос был низким, с бархатной, непривычной хрипотцей. Он отпил глоток, но его взгляд снова вернулся к ней, пристальный и тёмный. – А ваше платье… – он сделал паузу, подбирая слова. – Цвет вам не к лицу. Слишком… блёклый.

Это была не критика. Это было признание. Признание того, что он видит её. Что он заметил ту самую, другую, в изумрудном бархате его сна.

Лидия опустила глаза, чувствуя, как по щекам разливается предательский румянец. Она не нашлась что ответить. Да и не нужно было. В звенящей тишине между ними витал призрак их общих, невысказанных снов. Призрак бархата, жара и смутного, пугающего влечения, которое уже нельзя было списать лишь на стресс или слабость. Их берега, холодные и неприступные, начали медленно, неумолимо сдвигаться, гонимые подводным течением их собственных, ещё не осознанных, но уже могущественных желаний.

Отпечаток на губах

Воздух в старой спальне Дмитрия был густым и спёртым, пахнул пылью, воском и тлением – аромат застоя, который он ненавидел всей душой. Он лежал без сна, глядя в бархатную тьму под балдахином, и на его губах горело клеймо.

Сон нахлынул внезапно, как приступ лихорадки.

Он снова стоял в гостиной. Не в новом особняке, а здесь, в родовом склепе. Лица тётушек были размыты, как под водой, но их взгляды – тяжёлые, чешуйчатые, полные яда – впивались в него со всех сторон. И Лидия. Была бледной маской, но под маской – живая, трепещущая плоть. Он видел каждую пору на её коже, каждую ресницу.

Во сне его рука, сжимавшая её подбородок, не была нежной. Его пальцы, с тончайшими перепонками, впивались в ее кожу, оставляя багровые следы. Он не просто поцеловал её. Он вкусил её. Его губы были жестоки и требовательны, он пытался влить в этот поцелуй всю свою ярость – на тётушек, на Ричарда, на этот проклятый род, на самого себя за эту унизительную необходимость что-то доказывать.

Но губы под его губами не были пассивными. Сначала – лёд, ожидаемый, желанный. Потом – крошечное, почти неосязаемое движение. Ответ. Не страсть, нет. Вызов. Её губы дрогнули, приоткрылись, и в этот миг он почувствовал не её вкус, а её дыхание – короткий, горячий выдох, смешанный со вкусом слёз и той самой горькой полыни, что была и в его снах. Её руки не обняли его, но и не оттолкнули. Её пальцы, тонкие и холодные, вцепились в лацканы его сюртука, не для того чтобы притянуть, а чтобы удержаться, как цепляются за утёс в бушующем море.

И этот крошечный, непроизвольный ответ, эта капитуляция, обернувшаяся его собственным порабощением, была слаще и страшнее любой победы.

Сон перевернулся, как гнилой лист в болотной воде. Лидия отстранилась. На её губах, в уголке, алела крошечная капля – его кровь, проступившая там, где она слишком грубо прикусила его губу. Но в глазах не было боли или ненависти. Было холодное, бездонное понимание и торжествующая жалость.

«Теперь ты мой, – прошептала она беззвучно. – Так же, как я твоя. Навеки».

Дмитрий дёрнулся и сел на кровати, сердце колотилось где-то в горле, сдавливая дыхание. Он провёл тыльной стороной ладони по губам, ожидая увидеть кровь. Ничего. Только память. Память о её коже под его пальцами, о её дыхании, о том, как его собственная плоть отозвалась на её крошечный, предательский ответ. Он не просто поставил на ней клеймо. Он впустил её под кожу. И теперь с ужасом понимал, что выжечь её оттуда будет больнее, чем принять.

[ image3 ]

***

Лидия лежала в своей комнате, залитая лунным светом, пробивавшимся сквозь тяжёлые портьеры. Тело её было одним сплошным нервом. Она провела языком по губам. Они всё ещё горели.

Ей снился тот же зал, но в её сне он был залит ядовито-жёлтым, болезненным светом. Поцелуй Дмитрия был не защитой, а печатью. Печатью сделки с дьяволом, к которой её принудили. Его губы в кошмаре были холодными, как мрамор надгробия, а его рука на её подбородке сжимала так, что кости трещали. Она пыталась вырваться, кричать, но её собственное тело предало её. Из глубины, из того самого «сгустка», что прятался под сердцем, поднялась волна – стыдная, густая, обжигающая. Не ярость. Не отвращение. Жажда. Спина выгнулась в немом приглашении, а губы сами разомкнулись в ответ на его жёсткость.

Она видела лица тётушек – Лилит с её удушающей ненавистью, Лилибет с вечным дневником, где она, Лидия, была лишь «причиной». Они были судьями на этом странном ритуальном жертвоприношении. А она – агнец, который по недоразумению начал кусаться и почувствовал вкус крови и власти.

Но затем сон изменился. Лёд его губ растаял, став почти нежным. Давящая хватка ослабла, его пальцы лишь касались её кожи, словно проверяя, реальна ли она, не рассыплется ли в прах. И в его глазах, так близко-близко, она увидела не расчёт, не холодную манипуляцию, а ту же потерянность, то же недоумение, что было в ней самой. Они были двумя тонущими в одном ледяном омуте, и в этом падении хватались друг за друга – не за спасителей, а просто за другую душу, обречённую на ту же гибель.

Она проснулась с его именем, застрявшим в горле, как кость, и с привкусом нектара и яда на языке. Её тело, все её существо, помнило это прикосновение. Каждый нерв пел странную, тревожную песню. Разум кричал о предательстве – памяти родителей, Елены, самой себя. Как она могла ответить? Как эта колющая, щемящая волна тепла могла на миг затмить всю её боль?

«Он использует тебя, – шипел в сознании знакомый голос, голос её ярости. – Это всего лишь жест для чужих. Ты его щит и его оружие в одном лице».

«Но почему тогда он смотрел на меня так, будто мы одни в этой комнате? – робко спрашивало другое, новое и потому пугающее чувство. – Почему в его глазах была та же боль?»

Она сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони, пытаясь болью заглушить этот внутренний раздор. Нет. Она не позволит этому ослепить её. Этот поцелуй был оружием. И она должна научиться пользоваться им лучше, хладнокровнее и безжалостнее, чем он.

[ image4 ]

***

Утро застало их за одним столом в огромной, мрачной столовой. Тётушки не соизволили спуститься, выказывая таким образом своё высочайшее неодобрение. Воздух висел тяжёлым, неподвижным пологом, нарушаемым лишь звоном серебра.

Дмитрий вошёл бесшумно. Он был безупречен – свежевыбрит, одет в строгий сюртук, маска аристократа на месте. Но когда его взгляд скользнул по Лидии, она поймала в нём ту самую тень, что видела во сне – мгновенную, быструю, как вспышка, неуверенность, сбитый ритм.

Она сидела, выпрямив спину, одетая в своё самое простое, почти аскетичное платье. Но сегодня она не стала собирать волосы в тугой узел. Они лежали мягкой волной на плечах, открывая шею – ту самую, к которой он прикасался вчера. Это был не вызов. Это была проверка.

Он сел напротив. Молчание затянулось, густое и тягучее. Обычно они просто игнорировали друг друга, погруженные в свои мысли. Сегодня игнорировать было невозможно. Призрак вчерашнего поцелуя витал между ними, осязаемый, как запах дыма после пожара.

– Спали хорошо? – его голос прозвучал непривычно хрипло. Он не смотрел на неё, сосредоточенно наливая себе кофе из тяжёлого серебряного кофейника.

– Прескверно, – ответила она, отламывая крошечный кусочек булки. Она не стала её есть, просто катала мякиш между пальцами. – Мне снились кошки. Наглые, хищные. Они царапались, когда их гладили против шерсти.

Уголок его рта дрогнул, почти неуловимо. Он поднял на неё взгляд, и в его глазах, цвета потускневшего золота, мелькнула искорка чего-то острого, почти улыбки.

– Странное совпадение. А мне снились… щенки. Маленькие, но с удивительно острыми зубками. Кусались за руку, которая их кормит.

Их взгляды скрестились над столом, как клинки. В наэлектризованном воздухе повис невысказанный вопрос. Кто здесь кошка, а кто щенок? Кто кормит, а кого кормят? Кто кого приручил?

Он протянул руку через стол, чтобы взять фарфоровую сахарницу. Его пальцы, длинные, с бледной кожей между фаланг, на мгновение замерли в сантиметре от её руки, лежавшей на скатерти. Она видела каждую прожилку на его коже, чувствовала исходящее от неё тепло. Она не отдёрнула свою руку. Не могла. Её собственные пальцы слегка задрожали, предательски выдав внутреннюю бурю.

– Сегодня начнутся сборы, – сказал он, отводя руку и с щелчком отламывая кусок сахара. Его движения были неестественно резкими, выдавленными. – Я распорядился упаковать библиотеку в первую очередь. Надеюсь, вы определились с тем, что возьмёте с собой из ваших покоев.

– Я возьму только самое необходимое, – тихо, но чётко ответила она, наконец подняв чашку с чаем. Её голос не дрогнул. – Остальное… слишком пропитано запахом этого дома. Он въелся в ткань.

Он замер с куском сахара в руке, затем медленно опустил его в чашку. Его взгляд снова встретился с её взглядом, и в нём мелькнуло нечто похожее на понимание. На солидарность.

– Я понимаю, – сказал он, и эти два простых слова значили в этот миг больше, чем все его предыдущие речи.

Они снова погрузились в молчание, но на этот раз оно было иным. Оно не было пустым. Оно было густым, как старый выдержанный коньяк, и электризующим, как воздух перед разрывом молнии. Они больше не были просто тюремщиком и узником, манипулятором и пешкой. Они стали двумя ранеными зверями, случайно обнаружившими, что их раны – зеркальны. Их связала странная, болезненная и необъяснимая связь, завязанная на одном-единственном, вынужденном и в то же время на удивление честном поцелуе. И теперь оба с трепетом понимали, что этот поцелуй был не концом их старой войны, а самым непредсказуемым и опасным началом новой.

Александра К.
Отвлекающий маневр

Воздух в будуаре тёти Лилит был густым и неподвижным, словно выдох самого особняка. Пахло застоявшимся ладаном, увядшими фиалками и чем-то глубоким, солёным – амбре болотных глубин, которое было родовым парфюмом Бродских. Лидия стояла посреди комнаты, чувствуя, как бархатный ковер поглощает звук ее дыхания, делая его предательски громким.

Лилит восседала в вольтеровском кресле, её пальцы с бледными перепонками перебирали янтарные чётки.

– Дорогая Лидия, – её голос был сладким, как испорченный мёд, – я нуждаюсь в твоей помощи. Небольшой услуге.

Лидия молчала, сохраняя маску отрешённости, за которой клокотала ярость.

– Завтра Дмитрию исполняется тридцать лет. Я устраиваю в его честь приём. Здесь, в родовом гнезде, где ему и надлежит быть в такой день. Но племянник мой… найдёт причину отказаться. Твоя задача – обеспечить его присутствие.

– Он не захочет сюда возвращаться, – холодно заметила Лидия. – Мы живём в новом особняке. Он предпочитает эту иллюзию свободы.

– Именно поэтому твоя роль так важна, – взгляд Лилит, плоский и невидящий, скользнул по Лидии. – Задержи его после совещания в Ратуше. А потом привези сюда. Под любым предлогом. Скажи, что я нашла в архивах нечто, касающееся его изысканий. Или твоего отца. Он приедет.

Угроза витала в надушенном воздухе.

«Сделаешь – и мы сохраним видимость мира. Не сделаешь...»

– Я придумаю что-нибудь, – выдавила Лидия.

– Прекрасно. Жду вас завтра к семи. Не опаздывайте.

[ image1 ]

***

В своих покоях в новом доме Лидия позволила ярости вырваться наружу. Она швырнула изящную фарфоровую шкатулку на диван, и та, мягкоупругая, не разбилась, а лишь глухо стукнулась о бархат. Пешка. Её снова заставляли быть пешкой, марионеткой в аристократическом спектакле Лилит.

Но, отдышавшись, она заставила себя успокоиться. Гнев был роскошью, которую она не могла себе позволить. Лилит, сама того не ведая, дала ей оружие – информацию. Предлог с архивами был идеален. Не просто ложь. А самая настоящая приманка, от которой Дмитрий, погруженный в их общее расследование, не смог бы отказаться. Их тайная война против Старших – вот ключ.

Лидия не просто повела бы его на поводке. А заставила бы его захотеть поехать. А для этого нужно было разбудить в нём не только долг, но и желание. То самое, что связало их в кабинете. Будет играть на двух струнах: на его уме и на его плоти.

Она подошла к гардеробу, её взгляд скользнул по ряду тёмных, строгих платьев, подобающих герцогине. Нет, сегодня нужно нечто иное. Должна выглядеть безупречно с точки зрения этикета, но её наряд должен был нести скрытое послание, понятное только герцогу Бродскому.

Выбор пал на платье из темно-изумрудного бархата, цвета болотной глубины и её собственных глаз. Фасон был безупречен: высокое горло, длинные рукава, строгий силуэт, ничем не нарушающий кодекс аристократической скромности. Но ткань… бархат был мягким, податливым, и когда она двигалась, обволакивал каждую линию её тела, не крича о них, а намекая. При свете дня он выглядел просто дорого и строго. Но в сумраке ратуши, в дрожащем свете газовых рожков, должен был играть иначе – поглощать свет, чтобы затем отдавать его мягким бархатным сиянием, делая её фигуру загадочной и осязаемой.

Она надела его, ощущая, как тяжёлая ткань приятно давит на плечи. Затем она выбрала единственное украшение – тонкую серебряную цепь с кулоном, скрытым под платьем. Холодок металла на коже был напоминанием ей самой о собственной стальной воле. Она не стала укладывать волосы в сложную причёску, лишь собрала их в элегантный, но неформальный узел у затылка, оставив несколько прядей касаться шеи. Достаточно, чтобы, будь на то её воля, он мог распустить их одним движением.

Под платьем она надела лишь самое необходимое тончайшее шелковое бельё, цвета слоновой кости. Её секрет, её оружие. Знание, что под слоем строгого бархата скрывается лишь шёпот шёлка и голая кожа, придавало ей уверенности. Она ловила своё отражение в зеркале. Герцогиня Бродская. Строгая, недоступная, безупречная. Но в глазах стоял вызов, а в уголках губ таилась обещающая усмешка.

Она поехала в Ратушу не как просительница и не как послушная невестка. Ехала как равный игрок, собирающийся разыграть свою партию в сердце вражеской территории. И её доспехами сегодня будут не сталь, а бархат и шёпот.

[ image2 ]

***

Ратуша Города N была безлюдной и гулкой. Дмитрий вышел из зала заседаний, усталый и напряжённый. Тени под глазами казались глубже обычного. Увидев её, поджидающую в нише у высокого окна, он на мгновение замер, затем нахмурился.

– Лидия? Что случилось? Ты здесь одна? – Его голос был охрипшим от длительного молчания и чужих речей.

Она не ответила сразу, позволив его взгляду скользнуть по её фигуре. Темно-изумрудный бархат платья поглощал скупой свет, делая её силуэт загадочным и цельным. Лишь лёгкое движение выдавало игру мышц под тканью, когда она сделала шаг навстречу.

– Я ждала окончания вашего совещания, – её голос был ровным, но тихим, предназначенным только для него. – В этих стенах становится душно. А у вас... вид человека, который нуждается в глотке воздуха, свободного от чужих взглядов.

Он скептически поднял бровь, но усталость брала верх над подозрительностью.

– Воздух здесь один на всех. И он пропитан пылью и интригами.

– Не везде, – она слегка повернулась, приглашая следовать за собой. – Ваш кабинет, например, кажется последним оплотом приватности в этом здании. Мне нужно обсудить с вами кое-что... без свидетелей.

Он колебался лишь мгновение, прежде чем кивнуть. Она повела его по пустынному коридору, её шаги были беззвучными на мраморе. Он шёл следом, его присутствие ощущалось за спиной – массивное, уставшее, настороженное.

Его кабинет в Ратуше был таким же, как и он сам – аскетичным, строгим, лишённым лишних деталей. Массивный дубовый стол, заваленный папками. Лидия притворила дверь, и щелчок замка отсёк их от внешнего мира.

– Итак? – остановился у стола, опершись о него костяшками пальцев. – Что настолько срочное и это не могло подождать моего возвращения домой?

Лидия подошла к окну, глядя на затянутую смогом площадь, давая время рассмотреть себя – прямую спину, собранные, но оставляющие открытой шею волосы, мягкий изгиб бёдер под бархатом.

– Дом... – она произнесла это слово задумчиво, обернувшись к нему. – Это то, что мы пытаемся построить, не так ли? Но сегодня, глядя на эти стены, я подумала, что мы вносим свои крепости внутри. И иногда... их стены становятся слишком тесными.

Она медленно приблизилась к нему, не нарушая дистанции, но сокращая её с каждым шагом. Её взгляд скользнул по его лицу, по напряжённым мышцам челюсти, по тёмным кругам под глазами.

– Ты говорил о войне, Дмитрий. О союзе. Но я сегодня не хочу говорить о врагах. – Она остановилась в шаге от него. От него пахло дорогим табаком, кожей и усталостью. – Я хочу говорить о нас. О том, что осталось, когда стихают голоса твоих тётушек и Совета. О том, что было в кабинете в нашем доме.

[ image3 ]

Он замер, его глаза, цвета потускневшего золота, изучали её с новой интенсивностью. Он видел не герцогиню и не мстительницу. Он видел женщину, стоящую на краю.

– Это и есть война, Лидия, – его голос прозвучал глухо. – Другой у нас нет.

– А что, если есть? – она подняла руку и, не дотрагиваясь, провела ладонью в сантиметре от его щеки, повторяя тот жест, что когда-то стал для них переломным.

– Что, если самое опасное оружие – это не документы и не интриги, а то, что они не могут отнять? То, что они не понимают.

Его дыхание замерло. Он видел её открытость, её уязвимость, поданную не как слабость, а как новый вид силы. Он видел бархат её платья, призывно подчёркивавший линию талии, и шёпот голой кожи на шее. Это была не просьба. Это было напоминание. Напоминание о той силе, что родилась между ними в темноте.

– Ты играешь с огнём, – предупредил он, но в его голосе не было гнева. Был хриплый, сдавленный интерес.

– Мы оба уже в огне, Дмитрий. С самого начала.

И тогда он сдался. Его рука молниеносно схватила её за талию, притягивая так близко, что бархат её платья смялся под его пальцами. Он не поцеловал её сразу. Он лишь прижал лоб к её лбу, и это было интимнее любой ласки.

– Зачем ты здесь, Лидия? – он прошептал, и его дыхание обжигало её губы.– Скажи мне правду.

– Затем, – её голос дрогнул, обнажая ту самую, тщательно скрываемую дрожь, – чтобы мы не забыли, за что сражаемся.

Их губы встретились не в яростной битве, а в медленном, исследующем поцелуе, полном непроизнесённых вопросов и таких же безмолвных ответов.

Его руки скользнули с её талии на спину, прижимая её ещё ближе, стирая последние следы дистанции. Бархат её платья был мягким и податливым под его пальцами, но под ним он чувствовал напряжённые мышцы и тонкую дрожь, пробежавшую по телу. Он оторвался от её губ, его дыхание было горячим и прерывистым. Его губы коснулись её виска, затем переместились к её шее, к тому чувствительному месту у основания, где пульсировала кровь. Она вскрикнула, коротко и сдавленно, её пальцы впились в ткань его мундира.

– Дмитрий... – его имя сорвалось с её губ шёпотом, больше похожим на стон.

Он не ответил. Его руки, сильные и властные, скользнули вниз, обхватив её под ягодицы. Он приподнял её с лёгкостью, которая всегда удивляла её, и посадил на край массивного дубового стола. Папки с бумагами с глухим стуком рухнули на пол. Холодный лак больно коснулся её обнажённых через тонкую ткань бёдер.

Он стоял между её раздвинутых ног, его руки лежали на её коленях, тяжёлые и согревающие. Его взгляд, тёмный и неотрывный, заставил её почувствовать себя обнажённой до глубины души.

– Ты уверена? – его голос был низким, хриплым от сдерживаемого напряжения. – Здесь? Сейчас?

Вопрос был не о месте. Он был о доверии. О том, чтобы стереть последние границы.

[ image4 ]

Вместо ответа её руки потянулись к его галстуку. Шёлк с шипением скользнул, упав в темноту под столом. Затем её пальцы переместились к пуговицам его мундира. Одна. Вторая. Она не спешила, её движения были такими же медленными и осознанными, как и его ранее. С каждой расстёгнутой пуговицей его дыхание становилось всё тяжелее. Когда мундир расстегнулся, она прижалась лицом к его груди, ощущая сквозь тонкую ткань рубашки жёсткую мускулатуру и бешеный стук сердца.

Руки нашли пояс её платья. Он не стал возиться с застёжками. Просто развернул её, прижав спиной к себе, и одним резким движением спустил бархат с плеч. Тяжёлая ткань с глухим шорохом поползла вниз, обнажая шелковую сорочку и голую кожу под ней. Он прижал свои губы к её обнажённому плечу, и она вскрикнула, её ногти впились в дерево стола.

– Дмитрий... – снова его имя, на этот раз – мольба и приказ в одном звуке.

Он развернул её обратно к себе. Его глаза были почти чёрными от расширившихся зрачков. Он смотрел на неё, на её полуобнажённое тело, на сорочку, прилипшую к влажной от возбуждения коже, на разметавшиеся волосы. В его взгляде не было ни победы, ни торжества. Была только всепоглощающая, тёмная жажда.

– Я хочу видеть тебя, – прошептал он. – Всю.

Его пальцы вцепились в тонкий батист её сорочки. Раздался резкий звук рвущейся ткани. Дмитрий не стал её снимать. Он просто разорвал её, обнажив её грудь. Она ахнула от неожиданности, но не отпрянула. Её грудь тяжело вздымалась, а соски заострились от прикосновения холодного воздуха и его горящего взгляда.

Он наклонился и взял один из них в рот.

Волна огненного удовольствия заставила её выгнуться назад с громким стоном. Её руки впились в его волосы, прижимая его к себе. Его язык был горячим и влажным, его зубы – острыми и нежными одновременно. Он перешёл ко второй груди, а его рука скользнула между её ног, нащупывая её тепло и влагу сквозь тонкую ткань исподнего.

– Дмитрий, пожалуйста... – она была уже не в силах выносить это медленное, мучительное томление.

Он выпрямился. Его лицо было искажено гримасой страсти и концентрации. Одной рукой он расстегнул брюки, и они упали к его ногам. Другой он резко стянул с неё последнюю преграду – тонкие шелковые панталоны.

Он вошёл в неё резко, без предупреждения, заполнив её одним властным, болезненным толчком. Лидия вскрикнула, её тело на мгновение застыло в шоке и боли. Он замер, давая ей привыкнуть, его лоб уткнулся в её плечо, дыхание было огнём.

– Всё хорошо? – он выдохнул, и в его голосе прорвалась неподдельная забота, смешанная с животным инстинктом.

Она не смогла ответить словами, лишь кивнула, закусив губу, ощущая, как боль отступает, сменяясь нарастающей, незнакомой полнотой. И тогда он начал двигаться.

Сначала медленно, нерешительно, словно отдавая дань хрупкости момента. Но с каждым движением его ритм становился всё увереннее, всё яростнее. Она откинула голову, цепляясь за край стола, полностью отдаваясь этому хаосу. Скрип старого дерева, их сбившееся дыхание, влажный звук их соединённых тел – всё смешалось в едином вихре.

Это не было нежностью. Это было сражение. Падение крепостных стен, возведённых между ними годами ненависти, недоверия и чужих игр. И в этом разрушении было освобождение.

Его движения стали резче, порывистее. Искал и находил в ней ту же дикую, отчаянную ответную волю. Его имя срывалось с её губ. С каждым толчком, уже не как просьба, а как утверждение, как клятва. Её тело напряглось в преддверии кульминации, и когда она наступила, мир взорвался ослепительной белизной, заставившей её зажмуриться и беззвучно закричать. Он, сдавленно крикнув, на несколько секунд вжался в неё всем телом, а затем тяжело рухнул на неё, его вес прижимая её к холодному дереву стола.

Тишину нарушали лишь их хриплые вздохи. Он лежал на ней, его лицо было скрыто в изгибе её шеи. Она медленно проводила пальцами по его влажным волосам, чувствуя, как безумный ритм его сердца постепенно замедляется, сливаясь с биением её собственного.

Он первым нарушил молчание, его голос был глухим и разбитым.

– Теперь скажи, зачем ты пришла. По-настоящему.

Лидия глубоко вздохнула, всё ещё не в силах полностью прийти в себя. Запах его кожи, его пота, её собственного возбуждения витал в воздухе, смешиваясь с запахом старого дерева и пыли.