Текст книги ""Фантастика 2026-133". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Helena Reuelly

Соавторы: Александра К.,Евгений Рудашевский,Натали Карамель
сообщить о нарушении

Текущая страница: 327 (всего у книги 353 страниц)

Охотник посмотрел на тело Густа, под которое набивалось все больше муравьев.

Вокруг наемника назревало недовольство. Все, кто успел занять кормовые места в его теле, зашевелились с удвоенной силой. Почувствовали, что тело сдвигается. На одно омерзительное мгновение мне даже показалось, что наемник вдруг сам подвинул руку – так, будто решил почесать себе бок.

– Ну вот, – продолжал Громбакх. – Мечи эти частью держатся на скалах, частью на столбах, и по ним идет дорога. По мечу Лиадора – въезд в город, сразу на вторую террасу, по мечу Эрхегорда – выезд с первой террасы.

Весь Пекель-Зорд, собственно, в глубине. И чем глубже, тем беднее дома. А в самой-самой дыре, куда нормальный человек не сунется, Черный квартал – бедняки, отскребающие лавовые наросты. Если пройти две последние расщелины, явно прорубленные – кромки у них ровные, – выйдешь к берегу. Точнее, к обрыву. Внизу течет лава. Медленно так, едва приметно. Лава эта не то вздергивается, не то лопается, не знаю, сам не видел. В общем, плюется ошметками. Ошметки на стенки плюхаются, как кровавые сопли, и вниз стекают. А некоторые на берег выносит. Там они присыхают корками. Корки копятся до потолка и расщелины закрывают.

Когда Эрхегорд обследовал глубины Пекель-Зорды, он приказал эти корки пробить и в дальнейшем следить, чтобы они не скапливались. Так до сих пор и следят. Поначалу было непонятно, зачем оно. А теперь там чего-то даже понастроили. Как-то придумали лаву использовать. Но я не об этом. Там, за лавовой рекой, вроде как саженях в сорока – другой берег. Пещера с узкими переходами. Так вот про ту пещеру уже много веков трещат непотребное. Вроде как еще Эрхегорд туда перебирался, для чего ему целый мост построили. Ничего не нашел. Только каахнерские глаза по стенам.

– Смотри! – Я кивнул на Густа.

Его тело медленно, но верно сдвигалось. С каждым новым муравьем движение становилось все более выраженным. Поток эорлитов не ослабевал. Они готовились унести Густа вместе со всем ворохом паразитов и насекомых, которым, надо полагать, назначалась роль дополнительной закуски.

– По другим слухам, – продолжал Гром, – там пещеры заканчиваются не стенами, а узкими разломами. Узкими и длинными. И вроде как если знать куда просунуться, то выйдешь во внутренний город – такой же, как и внешний, названный Пекель-Зордом, но выдолбленный в са́мом сердце горы и по лестницам выводящий чуть ли не к Таильской пещере. Ну, трепа всякого много. Тут в каждой Земле такого добра хватает. А уж там, где наследили Предшественники или Чистильщики, так столько легенд расплодилось, что дурно станет все перечислять. Но я это все к тому, что туда, через эту лавовую реку, к этим самым разломам Тен в свое время перевел всю семью.

– Зачем? – удивился я.

– А вот так. Исхитрился перебросить веревочный мост или что-то такое. Затолкал туда мать, отца, жену, двух детей, тетку какую-то и еще кого-то, не помню уже. Всех, кого мог, затолкал. А сам через день вернулся. Один. А из семьи никого потом не нашли.

– Как… Зачем?!

– А зачем и сам не знает… Тен не любит об этом говорить. Он и мне-то немного рассказывал. С ним ведь не поймешь. Молчит, как пень, двух слов не выдавит. Под хмелем – молчит. Перед смертью – молчит. А потом возьмет да и скажет. Ну да у всех мозги кипят на свой лад. В общем, я так понимаю, он ничего не помнит. Очнулся в Вересковой долине. За каахнерской стеной. Тамошнему даурхатту стены сохранили, потому как поляна за ними вся проглядывается – туда даже лезть не надо, и так понятно, что ничего нет. Так вот, он очнулся посреди того даурхатта. Как туда попал, не помнит. Зачем семью вел через лавовую реку, не помнит. Что с ними сделалось, не помнит. Говорит только отрывочные картинки. Вернулся в Пекель-Зорд… Ну, бывай, бородач. Легкой тебе ковки.

Эорлитов наконец собралось столько, что тело Густа неспешно потекло в сторону. Я коротко взглянул на него и отвернулся. До тошноты невыносимо было смотреть на безудержное кишение под тканью цаниобы.

– Вернулся, значит, в Пекель-Зорд. Так ни в чем и не разобрался. За семью его не тронули. Вроде как стражники ничего не доказали. Исчезли, и ладно. А вот за мост ему уши надрали. Хорошо еще, на спину сигву не получил. Дома лишили, всех залогов лишили. Он-то под конец думал опять через реку махнуть и сунуться в эти самые расщелины – может, и правда, что в каком-то помутнении всех своих туда затрамбовал. А его пнули под самую срань так, что вверх портками вылетел из Пекель-Зорда без права туда возвращаться. Если вернется, то прямиком в тюремный глот, погостить годик-другой.

Ну, Тен после этого шесть лет по всем Землям кочевал. К травникам ходил, пил всякую пакость. В очередь к целебным лигурам выстраивался. И по даурхаттам шастал. Все пытался понять, почему в беспамятстве именно за стену каахнерскую полез. Тужился-пыжился, уже, наверное, и свою мать на сносях вспомнил, а без толку. А потом нашел-таки нужную траву. Или настойку. Или еще что. Вроде как вспомнил. Не все… так – отрывки какие-то. И, видать, не понравилось ему то, что вспомнил. Не захотел больше вспоминать. Понимаешь? Что-то такое разглядел за собой, что всякое желание отпало…

– Что он вспомнил-то?

Да кто его знает. Пойди спроси, если умный. Молчит. Но вспоминать ему, значит, расхотелось, и как-то все у него остановилось. Не знал, что дальше делать, куда идти. Вот таким я его пять лет назад в «Приторне» и нашел. Мне его торговец один присоветовал. Ну, сработались. Через год Тен даже как-то ожил, хоть говорить стал. Чего там у него внутри, не знаю, но живет, и то ладно. Может, как-нибудь созреет да продолжит свои травки, и все до конца восстановит. Куда семью дел, зачем вдруг сунулся за лавовую реку, почему прятался за каахнерской стеной. Жил себе, работал следопытом для пекель-зордских купцов, дом купил в пяти линиях от пятой террасы, поди плохо. И жена, и детишки. А тут… Ну, да ему решать… А может, и к лучшему. Что было, то было. Теперь у него другая жизнь.

– Значит, Тен и в Лаэрнорском даурхатте раньше бывал?

– Ну да. Уж один раз точно бродил по этим лесам. Поэтому так с ходу и разбирается со всякими пы́хчами.

Первую пы́хчу мы увидели уже после того, как проехали заболоченную часть леса. До заката оставалось два с половиной часа. Ничего особенного. Обыкновенная коробочка-плетенка из бледных растительных волокон. Внутри – чуть желтеющая ягода. На кончике коробочки – в том месте, где соединялись волокна, – скудный цветок со слабыми сероватыми лепестками. Само дерево нелепое: с витым стволом, будто отжатая прачкой простыня, с тонкими, но необычайно длинными ветвями. И все ветки усажены вот такими пыхчами.

– Объезжаем, – тихо скомандовал Тенуин.

– Тут, кажется, спокойно. – Густ посмотрел на землю. – Почва прочная. Нет провалов.

Объезжать этот незамысловатый лесок, которому не нашлось отдельного названия в перечне всех боров, долов и долин, составлявших Лаэрнорский лес, никому не хотелось. И так пришлось задержаться с болотом.

– Объезжаем, – повторил Тенуин.

– Подожди, – вмешалась Эрза. – Что случилось-то?

Следопыт натянул повод. Отвернул коня и пустил его южнее. Следом без вопросов поехали мы с Теором, Миалинтой и Громбакхом. Отряд Эрзы замер в нерешительности.

– Пусти стрелу, – не поворачивая головы, предложил Тенуин.

– Куда? – не поняла Эрза.

– Через ветки.

– Весело, – пробурчал Густ.

Эрза помедлила. Достала из колчана тяжелую стрелу со светло-синим оперением. Небрежно натянула тетиву и тут же отпустила. Казалось, что и сама стрела полетела вяло, без желания. Я не сразу понял, что произошло. Только что среди деревьев стыл давний покой. А теперь все беззвучно взорвалось густой желтой пылью. Маревное облако, в котором едва угадывалась паутина тонких ветвей.

– Пыхча, – кивнул Нордис. – Я слышал. У нас – ды́хала. Нельзя.

Коробочки-плетенки раскрывались от малейшего прикосновения, выпускали всплеск не то своеобразной пыльцы, не то порошка. Не было ни времени, ни желания разбираться, насколько эта взвесь опасна. Эрза покорно направила коня вслед за нами.

– Да уж, подруга, – сказала она, нагнав Миалинту. – Глупая ситуация.

– О чем ты?

– Взяли нас проводниками. А теперь сами тропите.

– Не проводниками. Сопровождающими.

– Верно. – Эрза усмехнулась. Сухо, недобро.

Из-за всей этой кутерьмы с поездкой через лес у нас даже не было возможности толком обсудить случившееся на дороге: ни скрытый лагерь, ни пропавших фаитов, ни странностей в поведении наемников…

После косы вязкого кустарника на полверсты залегло взбугренное, но свободное от зарослей поле. Едва преодолев его, мы увидели непривычный по красоте и умиротворенности пейзаж.

Неестественная гладь травного плеса, на котором уютными островками стояли светлые купы деревьев. Самые настоящие деурские березы. С мягкой листвой, с белоснежной, не подпорченной болячками корой. Купы были небольшими, просматривались насквозь и по своим границам представляли на удивление ровные круги. Все деревья держали ровный строй. Ни одно не заступило за условленную черту, ни одно не сближалось с другим, не создавало толчеи. И никакого лесного сора: ни поваленного дерева, ни гнилой валежины, ни уродливой чаги – только гладкая трава.

Такое место казалось спасением после недавних болот. Небо вставало над нами высоким куполом нестерпимо густой синевы. На нем как-то нелепо висели разрозненные комочки черных, будто стянутых, сдавленных облаков. Клочки грозовых туч в ясную, безветренную погоду. Ветер… Только сейчас я понял, что воздух над поляной – затхлый, тяжелый, как это бывает в душных, месяцами не проветриваемых и задраенных комнатах. На болотах он был ничуть не лучше, поэтому я не сразу заметил эту странность. Но ведь тут, на просторных лугах, должно было дышаться лучше. А дышалось едва ли не хуже. Будто втягиваешь в себя ненастоящий, слишком плотный воздух.

– Бортлин-Гир, – выдавил Густ.

– Он самый, – отозвался Тенуин.

– Тихий дол… – понял Громбакх. – Слышал, слышал. Поганое, говорят, местечко.

– Как вам, господа, не знаю. А мне нравится. – Теор сдернул завязки под подбородком, вытянул края защитной сетки, потом вовсе сбросил капюшон. Тряхнул головой, рассыпая по плечам черные масляные волосы. Никто его не остановил. В Тихом доле не было гнуса. Здесь вообще ничего не было. Ни насекомых, ни птиц, ни цветов. Только трава. И белоснежные стволы берез.

– Может, тут заночевать? – спросил я. – Место, кажется, спокойное.

– Вот именно, – кивнул охотник. – Кажется.

– А что тут…

– Вперед! – Эрза не дала мне договорить. Подстегнула лошадь.

– Не задерживаемся. По сторонам не смотрим, – быстро проговорил Тенуин, явно больше обращаясь ко мне и Теору.

– Это хорошо, что мы добрались до Тихого дола? – спросил я на ходу. И сразу почувствовал, что говорить тяжело. Чем глубже мы заезжали в поле, тем более густым, мертвым становился воздух.

– Нет, – коротко ответил Тен. – Значит, мы севернее, чем должны быть. И мы не могли так быстро сюда доехать.

Больше он не проронил ни слова.

Даже на скаку ветер не поднимался. Закрыв глаза, я бы вовсе подумал, что минутан подо мной не бежит, а просто брыкается на месте. И все же он бежал. Полным галопом. Я приноровился к его ходу – чуть приподнявшись в стременах и пригнув голову, ловил колебания седла и почти не задевал его.

Дышали открытым ртом. Заглатывали воздух – насильно, жадно. С таким вниманием и сосредоточенностью, будто его приходилось не вдыхать, а именно есть, как ешь хлеб или разваренную рыбу.

Краем глаза я улавливал движение в стороне. Резко поворачивал голову, всматривался в снулые купы, но ничего не замечал. Тихий дол казался неизменно спокойным. Но стоило сосредоточиться на спинах тех, кто скакал впереди меня, как сбоку вновь обозначалось не то перемещение, не то колыхание. В дальнейшем я смотрел только вперед, старался боковым зрением определить, что именно привлекает мое внимание. Так и не понял. Но с каждой минутой шевеление на грани обзора пугало все больше.

Я сильнее и сильнее бил пятками минутана, злясь, что он отстает от лошадей. Мы с Миалинтой оказались в хвосте отряда. Последними ворвались в дальнее заграждение кустов. С радостью ощутили, как дыхнуло смрадным воздухом. Судя по всему, нас опять ждало заболоченное место, полное ядовитой растительности и насекомых, но Тихий дол с его затаившейся мертвенной гармонией страшил значительно больше.

– Стой! – Миалинта вовремя заметила, что сразу за кустами короткой цепочкой стоит весь наш отряд.

– Что там? – Я дернул поводья.

Минутан недовольно захрипел, повел крупом, стал клониться к земле, будто хотел меня скинуть. Я не сразу понял, что происходит. Вцепился в гриву, прильнул к его шее.

– Тише, тише…

Наконец минутан выпрямился. Сделал несколько шагов. Глубоко, задевая мордой ветви кустов, мотнул головой.

Крепко стягивая поводья, я заметил, что у Миалинты те же проблемы. И только лошади стояли смирно.

Минутаны постепенно успокоились. Покачиваясь, вышли из кустов, и тут я понял, что их беспокойство вызвано не тем, что мы с Мией слишком часто то погоняли, то осаживали их и вообще в последние часы заставляли тропить не самые приятные места. Нет. Их беспокойство вызвало то, что открылось перед нами дальше, сразу за тонкой границей Светлого бора.

– Думаешь, они там были живые? – спросил я Громбакха, удостоверившись, что повязка держится крепко, а рана не подтекает.

После того как муравьи унесли тело Густа, свара перед нами закончилась. Только в остатках крови еще копошилась мелкая живность. Все ценное – кусочки кожи, сломки кости, клочки волос, – все давно разнесли. А голова… до головы Густа никто не мог добраться. Тот, кто ее забрал, был далеко. По меньшей мере мы с охотником на это рассчитывали. Уже минут пять не слышали ее шагов. Хороший признак.

– Не знаю. – Громбакх пожал плечами. – Смотря что считать жизнью.

– Значит, по-своему они все-таки живут… И Густ был прав.

– Нет. Бородач был дурак.

– Но его можно понять.

– Можно.

К тому времени, как мы с Миалинтой укротили минутанов, Густ уже спешился. Сжимал рукоятку зубача. Не он один ждал худшего. Новая стрела лежала на тетиве Эрзы. Нордис приподнял молот. Даже Громбакх выхватил топор. Только Тенуин оставался спокоен. А Теор и Феонил, кажется, просто не успели ничего сделать, а теперь с растерянностью поглядывали на других.

Перед нами стелилась привычная болотистая местность. Искореженные почернелые деревья. Заросшие кислым мхом стволы. Коричневые кочки торфяных пройм. Липкий туман влажности и смрада, в котором на тонких ветвях висели чуть желтеющие пыхчи. Тяжелые, будто сочащиеся гноем почки на деревьях, колыхание серых полотен гнуса. Но это не отвращало. Главным тут было другое.

Все пространство между деревьями и кочками занимали люди. Десятки, быть может, сотни людей. Дальние ряды терялись в дымке, и мы не знали, стои́т ли за ними кто-то еще. В лохмотьях старых одежд, в заскорузлых кожаных или позеленевших медных доспехах. С неестественным положением расставленных, искривленных ног, порой выгнутых в коленях, а то и надломанных в голени. С распростертыми руками и растопыренными пальцами. И все, как один, – с задранными головами. Раззявленные отверстия ртов. Лиц не видно. Шлемы, почерневшие лысины, прогнившие налобники, клочки длинных волос. Изо рта – тонкие прутья. Такие же прутья у многих выглядывали из-за шиворота, из прорванных ластовиц.

Гул гнуса. Слабое, отдаленное бульканье болотной массы. И больше ничего. Немая толпа обездвиженных людей. До ближайшего – меньше пяти шагов.

– Что это? – с невольной дрожью спросил Теор.

– Леприна, – на удивление спокойно ответил Тенуин.

– Что?

– Паразитница. Или игольница, – хрипло, с отвращением пояснил Громбакх. Потянулся рукой к карману в заплечном мешке, но одумался. Наверняка хотел достать несколько кубиков клюта. Только здесь даже охотник не рискнул бы приоткрыть защитную сетку капюшона.

– Это… Они… – тихо заговорила Миалинта. – Они живые?

– Они живые? – вскрикнул Густ.

– Не знаю, – пожала плечами Миалинта. – Я не знаю, что это… Где мы?

– С юга Тихий дол граничит с Окружным лесом. С востока – Серый лес, – монотонно перечислил Тенуин.

– Еще Овражный лес на востоке, – добавил Нордис.

– Да. Еще Овражный. На севере – Озерный лес. На юго-западе – Совий дол. На западе – Черный дол.

– Наил-Гир… – прошептала Эрза. – Но ведь мы двигались на восток… Мы не могли.

– Лес изменился. Тут ничего нельзя сказать наверняка.

– Значит, мы в Черном доле?

– Леприна там встречается. Но редко. Она прорастает в тела раненых зверьков. Суслики, иногда сурки, белки, маслички, хвойники. Каморки, вострицы, парунки… Слышал, иногда заражают охотничьих ланок. Но никогда – крупных животных.

– И не человека, – согласился Громбакх. – Значит, это мокрецы?

– Да. Так называют зверьков, в которых при жизни поселилась леприна, – кивнул Тенуин. – Они еще несколько дней могут ходить, питаться, спать. Леприна постепенно опутывает корнями их внутренности. Наконец из всех отверстий свешиваются тонкие корешки. Если прилечь, присесть или просто застыть на месте, корешки цепляются за землю.

– Присел погадить, и уже никогда не встанешь. Так и будешь памятником собственному поносу…

– Чаще мокрецы умирают во сне. Лежа. Иногда в Черном доле встречали сидящих сусликов.

– А так, чтобы стоя? – спросила Эрза.

– Никогда не слышал, – признался следопыт. – И никогда не слышал про людей.

– Данир! – вскрикнул Густ.

– Что? – насторожилась Эрза.

– Данир! – Наемник оживился. Сделал несколько шагов вперед. Потом еще. – И… Нахва! Там Нахва… Да что же это… Данир, Нахва…

– Гаор, – добавил Феонил.

– Данир, Нахва, Гаор…

– Дальма! – уже громче, с горьким надрывом сказал Феонил.

– Данир, Нахва, Гаор, Дальма…

– О чем они? – удивилась Миалинта.

– Там наши люди, – рассеянно прошептала Эрза и тут же крикнула – со злостью, отчаянием в голосе: – Стой!

Густ замер с поднятым зубачом.

– Они… – запричитал охотник. – Они могут быть живые…

– Нет.

– Но если…

– Нет!

– Смотри. – Громбакх указал в сторону.

Шагах в двадцати от нас лежало несколько опрокинутых и растерзанных мокрецов. Кто-то разорвал их на большие куски. Должно быть, хищник, надеявшийся на легкую добычу, обрадовался, бросился с когтями наперевес, но отступил – разрозненные куски мяса почернели и проросли корнями. Собственно, все эти люди были одним большим корнем, от которого в землю уходили сотни крохотных отростков. Из запрокинутых голов только начали прорастать стволы будущих деревьев.

– Пора драпать, – позвал Гром.

– Будем обходить? – с сомнением спросила Эрза.

– А ты хочешь присоединиться к празднику?

– Я хочу скорее выйти из леса. Мы и так петляем.

– Обходим. – Тенуин направил лошадь влево, вдоль кустов, за границами которого таился Тихий дол.

– Но если… – не успокаивалась Эрза.

– Ты хоть раз видела проросшую паразитницу? – резко спросил охотник.

– Нет.

Вот. А это, знаешь, мелкий кустик. Такой, что помочишься, так он захлебнется. Мерзкий, пакостный кустик, выросший на мертвечине. Точнее, на еще живом теле. А если она тут растет целыми деревьями, я ее в горячем бреду не видал! Понятно? Я проще в помойный таз окунусь и там пробулькаю «Хмельную версту», чем…

– Я поняла.

– Вот и ладно.

Минутаны подо мной и Миалинтой по-прежнему волновались. Хрипом, сапом высказывали недовольство. А проходя мимо разодранных мокрецов, вновь взбрыкнули. Руки устали натягивать поводья…

– Надо было к ним присмотреться. – Громбакх, кряхтя, встал с земли. Раненую руку придержал здоровой. Безучастно посмотрел на затихавшее копошение в темном кровяном пятне. – Я про тех разодранных мокрецов. Если б не воротили нос, сразу поняли бы, что нас ждет.

– И что? – Я пожал плечами.

– А то. Были бы готовы.

– К такому не подготовишься. А идти все равно было некуда. Впереди – заросли мокрецов. Сзади – Бортлин-Гир.

– Да уж, весело… Стой.

– Что?

– Она.

Я онемел. Понял, что Громбакх смотрит мне за спину. Значит, не ушла. Значит, осталась сторожить. Последняя. Самая трусливая и самая верная. Я даже не услышал ее шагов. Не почувствовал ее запах. Значит, подошла с наветренной стороны. Не хотела, чтобы мы узнали о ее приближении.

Неспешно опустил руку на рукоятку меча.

– Не дергайся. – Гром тоже не шевелился.

Она была одна, но ее присутствие пугало не меньше, чем близость всей стаи, на которую мы натолкнулись час назад, когда наконец вырвались за пределы поля с мокрецами. Тихий дол остался позади, и перед нами стелился самый обычный лес с каменистыми прогалинами, сосновыми урочищами и лиственницами. Наш отряд тогда оживился. Все надеялись, что мы выбрались в Окружной лес и вот-вот окажемся на восточном отрезке Старой дороги. Ехали бодро. А потом остановились. Путь преградила она. Та, что сейчас стояла за моей спиной. Наперерез жертве всегда выходит самая молодая и слабая.

– Марухша, – процедил тогда Громбакх.

Эрза подняла лук.

– Нет! – Охотник дернулся в седле. – Пустишь стрелу, и мы тут все сдохнем.

– Она одна.

– Она марухша. И одна не ходит. Это племенная самка, а не одиночка.

Эрза медленно опустила лук. Все застыли. Кони и минутаны забеспокоились. Если б не шоры, мы бы едва смогли сдержать их волнение. Пахнуло влажной шерстью и гнилью. Запах шел сзади. Мы были окружены. Попали в западню.

Марухша стояла на плоском валуне. Не шевелилась. Изучала. Ждала.

Самка маргул. Тех самых маргул, на которых, судя по множеству виденных мною гобеленов, так любил охотиться Боагрин, нынешний ойгур Земель Эрхегорда. Только его сопровождал отряд закованных в латы гвардейцев и загонщиков с десятком охотничьих мавганов, не хуже гвардейцев, закованных в доспехи.

– Где марухша, там бихчахт, – прошептал Гром.

– Почему ты называешь их голосом нарнаита? – спросил Нордис.

– Потому что один из них был моим другом.

– Нарнаиты охотятся, я видел. А самец рядом, ты прав. Это его вонь.

– Да. И будем надеяться, что мы встретили первичную[52]52
  Первичная стая – та, которую возглавляет еще молодой или просто слабый самец, не сумевший выстроить под собой более сложную иерархию, включающую других самцов и внутренние родовые стаи.


[Закрыть].

Наш отряд невольно сбился в кольцо.

Маргула вполне соответствовала изображению на гобеленах. Огромный, немногим меньше лошади, зверь. С высокой выгнутой спиной, из которой острым гребнем поднимался хребет. С громоздкой мордой, грязно-зеленой шерстью. Узкие щели темных глаз, под ними – дыхательные отверстия, едва прикрытые щетиной ресниц. При каждом вдохе и выдохе ресницы раскрывались, из-за чего казалось, что марухша принюхивается. Закрытая пасть шла на всю ширину морды, почти достигала ушных отверстий, едва обозначенных похожими на крепкие узелки холмиками шерсти.

Шесть лап. Передняя пара – мощная, как медвежья, только длиннее. Каждая лапа оканчивалась тремя массивными когтями, по размерам готовыми поспорить с гвардейским полевым палашом. Все когти были загнуты внутрь, торчали в направлении брюха – марухша опиралась не на ладони, если можно так назвать внутреннюю часть ее лап, а на запястья, снабженные подвижными утолщениями.

Две задние лапы отличались от передних. Тонкие, жилистые, почти лишенные шерсти и выгнутые в коленном суставе назад, как у лошади. Бедро и голень – короткие, а сами лапы полностью лежали на камне, отчего круп зверя был значительно ниже головы. И в этой посадке таилось столько силы, напружиненности, что не оставалось сомнений – маргула готова прыгнуть без подготовки, в любой момент.

Еще одна пара лап располагалась ближе к задней паре; длинные, заостренные отростки, сложенные и полностью прижатые к туловищу, с расставленными перепончатыми когтями. Я мог бы поспорить, что далекие предки маргул умели летать. Возможно, тогда сам зверь смотрелся чуть более гармонично, а сейчас эти уродливые остатки крыльев лишь увеличивали несуразность его сложения.

Сзади раздался глубокий рык. Все в нашем отряде резко обернулись. Все, кроме охотника. Громбакх, словно обезумев, спешился, преспокойно прошел вперед и тихо прошипел:

– Тен?

– Один рог.

– Вот и славно.

На валуне за нами возвышался бихчахт. Самец маргул. Крупнее самки, с еще более массивными загнутыми когтями на передних лапах и тяжелым слоящимся рогом на лбу. Вместо шерсти его тело покрывали разрозненные роговые пластины; кожа под ними была необычайно подвижной – пластины все время ходили из стороны в сторону, при любом движении маргулы стягивались защитными островками.

Глаза у самца – такие же узкие. Ресницы трепетали от разъяренного дыхания. Широкая овальная пасть то и дело приоткрывалась, показывая тянущуюся слюнную пену и плотный набор конических зубов.

Кроме бихчахта, со всех сторон одна за другой вышли еще семь самок. Целая стая. Сдерживать лошадей было все сложнее. Откуда бы теперь ни дул ветер, он неизменно приносил запах влажной шерсти.

– Считайте, нам повезло. – Громбакх по-прежнему вел себя странно. – Первичная стая. И все самки не панцирные, а шкурные.

– Даже не знаю, кого благодарить за такое везение, – процедила Эрза. Невольно оттягивала тетиву, но лук не поднимала.

– Что делает бихчахт?

– Ты про самца? – неуверенно спросил Теор.

– Смотрит тебе на спину, – ответил Нордис.

– Это хорошо. А вы продолжайте смотреть на него. Остальные тоже смотрят на меня?

– Да.

– Вот и славно. – Едва договорив, охотник вдруг заорал во всю ширь своей глотки. Никогда прежде, даже в сражениях, я не слышал от него такого рева.

– Кажется, наш друг – того, потек умом, – с нервной усмешкой промолвил Теор.

– Он знает, что делает, – коротко перебил его Тенуин.

Едва охотник затих, взревел уже бихчахт. Десять Громбакхов в раз не смогли бы рыкнуть с подобной глубиной и силой. В надрывном оре маргула распахнула пасть, из которой показались пятнистые язык и нёбо.

Марухши, кажется, забеспокоились больше нас. Стали перетаптываться на месте. Помогали себе средней парой лап, которые втыкались в землю, будто заостренные костыли.

– Стои́т? – спросил Гром.

– Смотрит тебе на спину, – опять проговорил Нордис.

– Значит, игра пошла. Тен, помогай. Я тебе рассказывал. Ты все помнишь?

– Все.

– Отлично.

Громбакх, расправив плечи, развернулся. Посмотрел прямиком на бихчахта. И неторопливо пошел в его сторону.

– Что происходит? – выдавил Феонил.

– Слушайте, – шепотом заторопился Тенуин. – Сейчас все зависит от того, как мы выполним весь ритуал.

– Какой еще ритуал? Вы тут сбрендили? – Густ через ткань цаниобы порывался расчесать бороду.

– Против стаи мы ничего не сделаем. И ты это знаешь.

– Густ, – скомандовала Эрза. – И все остальные. Слушайте, что говорят, и делайте. Это приказ.

– Для начала спешимся, – проговорил Тенуин.

Пока Громбакх вальяжно шел в сторону бихчахта, мы нехотя спустились из седел. Самец, замерев на валуне, следил только за охотником.

– И никаких вопросов, – настаивал следопыт. – Делайте, что я говорю. Все должно пройти слаженно.

– Мы поняли, – кивнула Миалинта.

– Самец должен поверить, что Гром вожак стаи. Тогда у нас будет шанс избежать стычки.

– Тоже мне вожак, – прохрипел Густ. – И пусть, что сражение. Посмотрим, кто кого.

– А если не поверит?

– Все самки бросятся в бой. Это будет означать, что мы даже не первичная стая, а простой сброд, с которым никто не церемонится. Настоящую стаю бихчахт уважает. – Тен легонько шлепнул своего коня по крупу. Тот отбежал в сторону и замер.

Так же сделали и остальные.

– А какие у нас шансы при стычке? – спросил я.

– Никаких, – спокойно ответил Нордис и чуть улыбнулся, точнее, оскалился.

Громбакх остановился. Теперь он был в центре поляны. В десяти шагах стояли мы. Еще в десяти – кони и минутаны. Вокруг поляны – валуны, до ближайшего из которых – чуть больше двадцати шагов. Редкие кусты, карликовые нуты. Других деревьев поблизости не было, но саму поляну окружали высокие лиственницы.

– Встаем полукругом. – Тен шагнул вперед.

Мы вытянулись полумесяцем за спиной охотника, а он тем временем неторопливо расстегивал цаниобу, приспускал втачные штаны.

– Что он делает? – прошептал Феонил.

– Бросает вызов.

– А как… – Миалинта сама оборвала свой вопрос. Дальнейшее стало понятно без слов.

Громбакх на десять шагов приблизился к бихчахту:

– А теперь молитесь, чтоб моя вонь его впечатлила. – Хохотнув, добавил: – Будете рассказывать своим детишкам. Если будет, кому рассказывать.

Расправив плечи, выпрямившись, Гром пустил струю. Эрза, глядя на это, нервно усмехнулась. Даже со спины было видно, что охотник старался взять как можно более высокую дугу. Неспешно водил тазом, демонстрируя бихчахту свою мощь.

– И кто тут ссыкун? – хмыкнул Густ.

Громбакх выдавил последние капли. Стал спешно застегивать цаниобу, затягивать крепления.

Марухши заволновались. Выставив морды, шумно втягивали воздух.

– Ну как, нравится? – Гром отошел назад, к центру поляны.

Бихчахт остался неподвижен.

– Все хорошо? – спросила Миалинта. – Надеюсь, нам не придется тут тоже…

– Он не принял вызов, – ответил Тенуин и стал закатывать рукава бурнуса. Готовился к бою.

Другие, заметив это, насторожились.

– Вот падаль, – выругался охотник. – Тен. Сейчас устроим спектакль. А ты принесешь бурдюк с хмелем. Понял?

Не дождавшись ответа, выхватил из-за спины топор. Развернулся к нам. Подбежал, заорал. Оборвал крик. Подпрыгнул. Заорал снова. Потом скомандовал:

– Скулите!

– Чего? – не понял Густ.

– Я сказал: скулите! – исступленно, размахивая топором, ответил Гром. – Он должен поверить, что вы мои самки. Мои! Скулите! Вам страшно! Жмитесь.

Бихчахт неподвижно наблюдал за происходящим.

– Делайте, – кивнул Тенуин, а сам направился к лошади охотника.

Феонил неуверенно проскулил.

– Больше страха! Ну! – Гром не успокаивался.

– Лучше сдохнуть, – проворчал Густ.

Мы с Миалинтой переглянулись. Давясь нервным смехом, стали скулить. Пригибались к земле, будто потрясенные силой и злобой племенного самца. Остальные нехотя вторили нам. Скулеж становился громче. Нордис и Густ молчали. Приходилось скулить за них.

– Да жмитесь, жмитесь к земле! – Охотник бросался из стороны в сторону. Крутил в воздухе топором.

Тенуин шел на корточках. Пятился. Одна из марухш, стоявшая сразу за лошадьми, оживилась. Оскалила пасть. Но не сдвинулась.

Бихчахт внимательно следил за представлением.

Гром неистовствовал. Кричал. Взвивался. Ругался. Показывал, что бьет нас. Несколько раз и в самом деле крепко приложился ладонью по спине Феонила и Теора. Те, войдя в раж, заскулили по-настоящему: жалобно, с дрожью. Эрза сбивалась на вой, прерывалась безумным хохотом, льнула к земле. Полукруг нашего построения дрогнул. Все стянулись потеснее друг к другу, а вокруг нас в дикарских припадках выплясывал Громбакх. Кричал что-то непонятное, нечеловеческое, то и дело срываясь в безудержный рев, на какой только была способна его глотка, и я начал побаиваться, что он в самом деле станет бить всех, кто попадет ему под руку.