Текст книги ""Фантастика 2026-133". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Helena Reuelly

Ее рука потянулась к тумбочке. Пальцы нащупали шершавую поверхность холщового мешка. Прикосновение обожгло. В темноте вспыхнули образы: яростные строчки дневника матери, печать «Безупречного Наследия» на роковой ведомости, пепел... столько пепла. Вес сгоревшей жизни. Ключ к мести. Или к их гибели. Аглая назвала ее «пеплом Штокманов» и «доказательством». Пешкой в игре кланов. Так ли уж она здесь в безопасности? Или просто сменила одну клетку на другую, более изощренную?

За дверью послышался едва уловимый шорох – шаги призрачного слуги? Или скрип векового дерева? Лидия замерла, сердце колотилось где-то в горле. Гость внутри шевельнулся, настороженно. Стены особняка, хранящие вековые тайны, казалось, смотрели на нее.

Змеиные узоры на штофе, на воротах, на кольце Аглаи – они были повсюду. Символ власти, хитрости, яда. Доверять ли им? Доверять ли Верее, чья семья плела эти сети?

Она повернулась на бок, лицом к спине спящей подруги. Тепло от Вереи было единственной реальной, человеческой точкой в этом ледяном величии. Она спасла ее сегодня.

Лидия сжала кулаки под одеялом. Силы. Нужны были силы. Не только физические – чтобы зажила нога, чтобы Верея оправилась от раны. Нужны были силы духа. Чтобы встретить завтрашний разговор с Аглаей. Чтобы противостоять «гостю» внутри. Чтобы не сломаться под тяжестью мешка с пеплом ее прошлого. Чтобы превратить этот пепел в оружие.

Она закрыла глаза, заставляя дыхание выровняться. Сон не шел. В ушах стоял гул города, смешанный с тиканьем часов и шепотом «гостя», заглушенным, но не умолкшим. «Кровь империи... Ищи...»

Лидия намеренно перевела мысли на ощущения: мягкость перины под спиной, тепло Вереи рядом, шершавость мешка под пальцами. Она была здесь. Живая. Не одна. Это был ее плацдарм. Ее синяя крепость перед битвой.

Глава 17: «Когда осядет пепел»

Тем временем, в кабинете Герцога Бродского, атмосфера была иной. Густые, темно-зеленые стеновые панели из мореного дуба поглощали свет нескольких массивных бронзовых канделябров, отбрасывая зыбкие, живые тени на потолок с лепниной в виде сплетенных змей. Воздух пах крепким табаком, выдержанным коньяком и едва уловимым ароматом болотных трав – полыни и белены.

За огромным столом, вырезанным из цельного куска черного дерева, напоминавшего алтарь, сидели двое. Дмитрий Бродский казался потерянным в глубоком кресле с высокой спинкой, украшенной резными морскими тварями. Его обычно холодное, аристократичное лицо было серым, изможденным. Темные круги под глазами глубоки, руки с тонкими перепонками между пальцами беспокойно переплетались на коленях.

Сюртук помят, взгляд устремлен сквозь густой дым сигары, которую он механически подносил ко рту, не затягиваясь. Вид побежденного, пришедшего с повинной. Напротив него, в кресле, напоминавшем небольшой трон, восседала Глава Семьи Коробейников. Женщина неопределенного возраста, лицо – маска из бледного, идеально гладкого фарфора. Волосы цвета воронова крыла убраны безупречно гладко. Одежда – роскошный халат из темно-синего бархата, расшитый золотыми нитями в виде тех же загадочных змеиных узоров.

Ее глаза, цвета старого льда, изучали Дмитрия безжалостно, оценивающе. Она курила длинную черненую трубку, дым клубился тяжелыми кольцами.

– Ваша жертва, герцог, – заговорила она наконец, голос низкий, вибрирующий, как струна контрабаса, полный неоспоримой власти.

– Ваша супруга... ее бегство... и особенно то, что она унесла... – Она сделала паузу, давая словам осязаемый вес. – Стало идеальным отвлекающим маневром. Пока Безупречный рвал когти, пытаясь найти две перепуганные мыши в столичном лабиринте, мы смогли провести решающие ходы здесь, в Городе N. Правда, его сеть в Совете выросла. Ключевые контракты на газовые болота перешли под наш контроль. Благодаря вам. Благодаря ее страданию. И жертве вашего тестя.

Дмитрий вздрогнул, словно от удара кнутом. Губы его побелели.

– Алексей... и... и Лена... – голос сорвался на шепот, полный невыносимой горечи и чувства вины, которое он отрицал даже перед собой.

– Это была необходимость? Или... просто удобная возможность? Убрать свидетеля вашей игры? – Голос Дмитрия сорвался, обнажая глубокую, гноящуюся рану вины и гнева. Он впился взглядом в непроницаемое фарфоровое лицо маски.

Женщина не дрогнула. Дым из ее трубки поплыл ровными кольцами, сливаясь с тенями на потолке. Ледяные глаза сверлили Дмитрия, взвешивая каждую его дрожь, каждую нотку отчаяния.

– Пожар, герцог, – произнесла она медленно, каждое слово – отточенный стальной клинок, – был неизбежен. Штокман перешел все границы. Он разбудил древних змей в болотах, потревожил сети. Если вы думаете, что мы это сделали. То нет. Муж моей дочери узнал, что была использована магия. Только какая. Он еще выясняет. На месте очень дурно пахнет прокисшей магией.

Она сделала паузу, давая ледяной логике своих слов пронзить Дмитрия.

– Ваша жена, герцог, выжила. Она в столице. Она несет в себе ключ к окончательному краху Ричарда. Ее страдание – плата за будущую победу. Ваша жертва – публичное ее отречение, клеймо безумия на ней – обеспечило ей свободу действий в тени. Вы сыграли свою роль. Как и мы – свою, приняв огонь на себя и уведя его от ваших владений. Дмитрий закрыл глаза.

–Я жалею о том, что согласился на ваше предложение и отправил ее в ту больницу…

–О каком предложении вы говорите? Мне доложили, что вы сами приняли решение ее поместить раньше времени туда – удивленно проговорила глава дома.

– Это вы сейчас решили играть в незнайку? Приходил ваш человек. Настаивал о том, что нужно положить ее в лечебницу к доктору Моргана.

–Нет, мы бы никогда ее не положили туда. Все знаю, на что способен этот недоврач – возмущенно проговорила женщина. По тону голоса можно было понять, что та сильно возмущена.

–Тогда кто?

–Он был в маске Лисы.

–Темной, верно?

–Да– с уверенностью ответил Бродский.

–Я узнаю кто это– она сделала паузу– этой новостью вы, возможно, помогли найти мне крысу.

– И что... что теперь? – выдохнул он, открывая глаза. Взгляд был пустым, потухшим. Воля сломлена. – Что вы хотите от меня?

– От вас? Пока – молчание. И терпение. Ваша супруга и Верея будут в столице. Под защитой. Они будут лечиться. Набираться сил. А мы – готовить почву. Когда доказательства будут в руках Покровителя, когда Ричард сделает следующую ошибку, вам предстоит выйти из тени, герцог. Снять клеймо с Лидии. Предъявить себя жертвой интриг Безупречного. И вернуть то, что вам принадлежит по праву крови и договора. С нашей поддержкой. Она поднялась с трона.

Ее фигура в бархате казалась внезапно гигантской, заполняя пространство холодным величием.

– А теперь, герцог, – голос звучал окончательно, как захлопывающаяся книга законов, – вам стоит отдохнуть. Дорога и волнения дали свой последний урожай на вашем лице. Комната вам приготовлена. Мы поговорим потом. Когда пепел осядет. И когда ваша супруга... придет в себя. Ей потребуется ваша твердость.

Она не попрощалась. Развернулась и исчезла через потайную дверь в стене, затянутой гобеленом со сценой борьбы змей и орлов. Дмитрий остался один в мрачном кабинете, сдавленный тишиной и тяжестью услышанного. Жертвы. Оправданы. Победа. Слова звучали как погребальный звон. Он опустил голову в дрожащие руки. Запах коньяка внезапно вызвал тошноту.

«Пожар... был неизбежен. Штокман разбудил древних змей... Если вы думаете, что мы это сделали. То нет.»

Ее слова эхом отдавались в черепе. Не они? Тогда кто? Кто мог устроить такой ад, кто обладал силой разбудить то, что спало в болотах? Мысль о настоящей, живой магии, о древних сущностях, пробужденных под копытами жадности и политики, заставила его содрогнуться сильнее, чем упреки главы семьи Коробейников. Мир, в котором он считал себя игроком, внезапно обнажил свои истинные, чудовищные масштабы. Он был не стратегом, а букашкой, затерявшейся на шахматной доске титанов.

«Ее страдание – плата за будущую победу. Ваша жертва... обеспечило ей свободу действий в тени.»

Плата. Свобода действий. Какие чудовищные эвфемизмы для сломленной души его жены и бегства его дочери! Она говорила о них, как о разменных пешках, о расходном материале в великой игре. И он... он был тем, кто подписал приговор. Своим молчанием? Своим расчетом? Своей трусостью перед лицом могущества Семьи и угрозы Ричарда?

"Вы сыграли свою роль безупречно."

Эта фраза прозвучала как высшая насмешка. Безупречно? Он чувствовал себя не актером, сыгравшим роль, а предателем, утопающим в собственной грязи. Его "безупречная игра" стоила жизни Алексею, рассудка – Лидии, детства – Елене. И ради чего? Ради контроля над газовыми болотами? Ради того, чтобы стать марионеткой в руках Коробейников, которые лишь «приняли огонь на себя», умело направив его в нужное русло?

«Вам стоит отдохнуть... Когда пепел осядет. И когда ваша супруга... придет в себя. Ей потребуется ваша твердость. Или видимость оной.»

«Видимость оной». Вот ключ. От него требовалось не раскаяние, не любовь, не искупление. От него требовалась ложь. Спектакль стойкости перед женой, чью жизнь он разрушил. Спектакль невиновности перед дочерью, которую он предал. Спектакль силы перед миром, который видел его унижение.

Он сделал шаг, потом другой, двигаясь к двери, как сом, выброшенный на илистый берег. Каждый шаг давался с нечеловеческим усилием, будто воздух в кабинете сгустился до консистенции болотной жижи. Тени от канделябров, прежде зыбкие, теперь казались цепкими щупальцами, тянущимися к его лодыжкам из-под темно-зеленых панелей. Запах полыни и белены, прежде фоновый, ударил в ноздри с новой силой – горький, удушливый, как воспоминание о тлеющих руинах усадьбы Штокманов. Он сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Завтра. Рано или поздно он должен будет смотреть ей в глаза.

ЭПИЛОГ: ХОЛОДНЫЕ БЕРЕГА

Пепел осел. Не только на обугленных руинах особняка Штокманов, затянутых ядовитой зеленью первых болотных мхов. Не только на страницах дневников, что теперь покоились в стальных сейфах особняка Коробейников, – немых свидетелей боли и предательства. Пепел осел в душах.

В синей комнате особняка Коробейников, где тишина звенела громче любого набата, Лидия стояла у окна. За тяжелыми бархатными шторами бушевала столица, но ее гул не достигал сюда. Она смотрела не на город, а на свое отражение в темном стекле. Глаза, некогда зеленые и полные огня, теперь казались двумя глубокими колодцами, вырытыми в ледяной пустыне.

Боль в лодыжке притупилась до фонового нытья, как и жжение в виске, где когда-то бушевал «гость». Он не исчез. Он сжался, затаился, вмороженный в самую сердцевину ее существа древней силой этих стен и ее собственной, новообретенной, леденящей решимостью. Мешок с доказательствами лежал на резном столике – не обуза, а оружие, холодное и тяжелое. Ключ к клетке Ричарда. Или к ее собственной? Она не знала. Знало только холодное, расчетливое спокойствие, заполнившее пустоту после слез и истерик. Их берега окончательно стали холодны. Между ней и Дмитрием, между ней и миром, который был до пожара, легла вечная мерзлота. Любовь сгорела. Но была ли эта любовь? Или это лишь иллюзия, в которую они построили сами. Теперь осталась только воля к жизни.

В Городе N, в своем кабинете, пропитанном запахом коньяка и безнадежности, Дмитрий Бродский смотрел на потухший перламутровый набалдашник трости. Слова женщины висели в воздухе, как ядовитый газ:

«Ваша жертва... обеспечило ей свободу действий в тени.»

Свобода Лидии была его тюрьмой. Его публичное отречение – клеймом на его собственной душе. Он подписал приговор не только ей, но и себе. Тетушки молчали, их обычное бульканье сплетен сменилось гробовой тишиной, полной упрека и страха перед будущим. Герцогство стояло, но его стены дышали холодом склепа. Их берега окончательно стали холодны. Он был хозяином болот, но сам утопал в их ледяной, бездушной топи. Возврата к теплу оранжереи, к смеху, к «просто Дмитрию» – не было. Он просто хотел любить и заботиться. Ангел, которые попали в его руки, обратились в пепел. Ангел, который был сперва добр, но сменился в один миг. Призрение. Тайны. Истерика. Все перечеркнулось. Берега охолодели.

Ричард Безупречный стоял на балконе своего нового кабинета в здании мэрии Города N. Внизу кипел город, его город, купленный кровью Штокманов и сломленной волей Бродского. Но победа была пеплом на языке. Лидия сбежала. Унесла с собой не просто доказательства – унесла вызов. Ее исчезновение, ее связь с Коробейниками – это была заноза, вонзившаяся в безупречность его планов. Холодная ярость, нечеловеческая и древняя, клокотала в нем, заставляя жабры на шее судорожно сжиматься. Он смотрел на газгольдеры, на трубы, на болота, отравленные его волей. Они были его. Но они же были и ловушкой. Древние змеи, разбуженные Штокманом, а может, и его собственной жаждой власти, шевелились в глубине. Их холодное дыхание поднималось к нему. Их берега окончательно стали холодны. Берег власти стал ледяным и скользким. Берег безопасности – миражом. Даже его собственная, выкованная из ненависти и расчета, сущность ощущала ледяное дуновение грядущей расплаты.

А в болотах, под вечным желтоватым туманом, вода была черной и неподвижной. Как зеркало, отражающее свинцовое небо. Ни всплеска, ни шевеления тростника. Только пузырьки газа, лениво поднимающиеся со дна, лопающиеся на поверхности с тихим, похожим на вздох, звуком. Древние змеи, потревоженные игрой мелких людишек, вновь впали в дремоту. Насытившись? Или просто выжидая? Их берега, всегда холодные, всегда готовые принять новую жертву, безмолвно ждали следующей искры в вечной тьме. Пепел осел. Холод воцарился. Игра была приостановлена, но не окончена. Цена следующего хода могла быть еще страшнее. Берега охолодели.

Лилиям, впитавшим кровь и слёзы

Холодных тел, синеющим под небом.

Лазурь поблекнет. Завтра будут росы,

Смешавшиеся с ртутным, бренным пеплом.

Александра К.
Пропитанные ядом

ПРОЛОГ: ПЕПЕЛ И ТЕНИ

Дубовая дверь кабинета вобрала в себя последние звуки дня, захлопнувшись с тяжёлым, живым стуком. Спиной, ощущая под сукном сюртука шершавую резьбу дуба, Дмитрий Бродский медленно сполз по двери на пол. Колени подкосились сами, предательски мягкие. Весь день, липкий и давящий, как болотная тина, вгонял его в каменные плиты, вдавливал в пропитанный воском паркет. В ушах стоял назойливый гул – отзвук часов в Совете, пустых взглядов делегатов, ядовитых, сладковатых словесных соболезнований по поводу «трагической случайности», испепелившей род Штокманов. Случайность. Горло сжала судорога, грозящая вырваться не смехом, а надсадным, истерическим хрипом, который он сглотнул, прикусив губу до крови.

Палец, холодный и одеревеневший, нащупал фарфоровый выключатель. Щелчок, сухой и одинокий. Свет арквейной лампы под зелёным абажуром хлынул в комнату неровной, пульсирующей волной, заставляя тени на стенах, обитых тёмным, чуть выцветшим штофом, дёргаться в немом припадке, удлиняясь и изламываясь. Воздух был густым коктейлем из воска, пыли с потрескавшихся переплётов старых фолиантов и едва уловимого, вечного запаха тины – родового аромата Бродских, который когда-то успокаивал, как дыхание родного болота, а ныне висел в лёгких тяжёлой, удушающей влагой, напоминая о корнях, что тянутся в самую грязь.

И тогда он его увидел.

В глубине вольтеровского кресла у потухшего, почерневшего камина, в самой гуще теней, сидела бесформенная масса. Неподвижная, она была лишь сгустком более темного мрака, пока взгляд, привыкший к полумраку, не выхватил из тьмы ослепительную, почти кощунственную белизну перевязанного предплечья, туго стянутого уже просочившимся сквозь марлю багрянцем.

Дмитрий застыл, став частью интерьера. Пальцы сами, помимо воли, потянулись к внутреннему карману сюртука, нащупывая под шёлком подкладки холодный клинок засапожника. В груди на мгновение воцарилась ледяная, абсолютная пустота, тут же вытесненная оглушительным, яростным гулом в висках. Не страх. После всего – после подписанных бумаг, после лечебницы Моргана, после пепла Штокманов – страх стал непозволительной, детской роскошью. Это было иное – холодное, острое, почти желанное ожидание нового удара судьбы, свиста рассекаемого воздуха.

– Кто здесь? – голос сорвался на хрип, глухой и чужой, рождённый где-то в спазме гортани.

Фигура в кресле дрогнула, тень шевельнулась. Свет лампы, будто нехотя, скользнул по лицу, высветив запавшие виски, искажённые усталостью и болью черты. Григорий. Муж Вереи. Учёный, втиснувший мир в рамки холодных формул и дистиллированных истин. Сейчас его взгляд был пуст и мутен, а под сломанной дужкой очков, запачканных копотью и чем-то тёмным, бурым, зияла свежая, сочащаяся ссадина.

– Виноват за вторжение, ваша светлость, – прошептал Григорий. Его голос был ровным и безжизненным, выдохнутым, но в нём, как натянутая струна, звенело сдерживаемое напряжение загнанного, прижатого к стене зверя. – Двери… были точкой наименьшего сопротивления.

Дмитрий медленно, с видимым усилием опустил руку. Не сводя с гостя пристального, тяжёлого взгляда, подошёл к резному дубовому бару. Налил в хрустальную стопу виски – тёмного, плотного, как воды ночной протоки, несущей в себе все отбросы города. Не предлагая, залпом осушил половину. Острое, обжигающее тепло разлилось по жилам, пьянящей волной ударив в голову, но так и не смогло растопить мёрзлую, вековую пустоту под сердцем.

– Ранен, – констатировал он, не задавая вопроса, просто отмечая факт, как погоду за окном. Взгляд, холодный и острый, скользнул по багровеющему, влажному бинту. – Говори. Зачем пришёл? Где она?

– Жива, – выдохнул Григорий, и в этом единственном слове, как в расколотой скорлупе, смешались хрупкое облегчение и бездонное, тонущее отчаяние. – Обе. Лидия и Верея. В пути. В столицу.

В груди Дмитрия что-то ёкнуло, оборвалось – короткий, болезненный спазм, где клочья безумной надежды пронзала острая, знакомая сталь тревоги.

– Кто? – его голос прозвучал как удар хлыста, коротко и безжалостно. Он сделал шаг вперёд, и его тень, огромная и безликая, накрыла Григория, поглотив последние клочки дрожащего света. – Кто напал?

Григорий попытался усмехнуться, скривить губы в знакомой учёной усмешке, но получилась лишь гримаса, обнажающая стиснутые, бескровные зубы. Дрожащей, неслушающейся рукой он поправил сломанные очки.

– Скорее всего, его люди... – Григорий сделал паузу, тяжёлую, влажную, надеясь, что Потомственный и порядочный Герцог догадается, о ком идёт речь, что имя это, как яд, уже висит между ними. – Но у них получилось зацепить.

Он кивнул на свою рану, коротко, резко, и Дмитрий понял – речь идёт о Ричарде Безупречном. Не нужно было произносить это имя вслух, оно отозвалось ледяным эхом в тишине кабинета, запахом озона после чуждой молнии.

– Гм... – не звук, а выдох, хриплый и безвоздушный. И с этим стоном тело Григория окончательно обмякло, голова беспомощно, по-детски откинулась на бархатную спинку кресла. Дрожь, которую он сдерживал всё это время, вырвалась наружу, сотрясая его, как в лихорадке.

Ледяная ярость и тревога в Дмитрии вмиг уступили место холодному, отточенному как бритва расчёту. Раздавленный, обессиленный гость бесполезен. Мёртвый – катастрофа. Он резко, почти яростно дёрнул за шелковый, перетёртый шнур звонка, спускавшийся у стены в темноте. Почти сразу же, будто ждал за дверью, раздался сдержанный стук.

– Войди, Степан, – не оборачиваясь, бросил Дмитрий в пространство.

В кабинет вошёл сухопарый, как жердь, мужчина в безупречно сидящем строгом вицмундире, бесстрастный взгляд которого на мгновение, не более доли секунды, задержался на Григории, но не выдал ни единой эмоции, ни капли любопытства или удивления.

– Срочно. Лекаря. Из доверенных. И чтобы никто не знал, – распорядился Дмитрий, коротко кивнув в сторону кресла.

Степан молча, с почти незаметным движением склонил голову и вышел, растворившись в полумраке коридора бесшумно, как призрак.

Дмитрий подошёл к бару, с лёгким лязгом поставил свою стопу, налил ещё виски. На этот раз – в другую, чистую стопу. Он вернулся к Григорию, вложил холодный, отполированный пальцами хрусталь в его дрожащие, беспомощные пальцы.

– Держись. Ты не имеешь права отключиться сейчас. Я не позволю.

Он не сел. Он замер у камина, спиной к тлеющей, мёртвой золе, взгляд, тяжёлый и пристальный, прикованный к обессиленной фигуре в кресле. Минуты, растянувшиеся в липкую, тягучую вечность, наполнялись лишь прерывистым, свистящим дыханием Григория и мерным, назойливым тиканьем маятника в готическом корпусе в углу. Город за тяжёлой портьерой затягивало ночной, угольной пеленой, но теперь эта тьма казалась Дмитрию зрячей, живой. В ней шевелилось нечто, что чуяло в его жене и угрозу, и добычу, и звено в своей древней, непостижимой игре.

Наконец, дверь приоткрылась без стука, и Степан бесшумно ввёл в кабинет пожилого, сгорбленного человека с потёртым кожаным саквояжем. Лекарь, не говоря ни слова, без лишних движений склонился над Григорием. Дмитрий наблюдал, не двигаясь, как те ловкие, жилистые пальцы разрезают окровавленный бинт, обнажая глубокую, воспалённую, пылающую жаром рану. В воздухе густо запахло спиртом и какой-то едкой, горькой травой, пахнущей одновременно лекарством и ядом.

Процедура заняла не больше четверти часа. Лекарь, закончив перевязку, о чём-то тихо, одним шёпотом, сообщил на ухо Степану и также бесшумно удалился, словно его и не было.

– Рана чиста, господин, но потеря крови значительна, – доложил Степан, его голос был ровным, как поверхность мёртвого озера. – Он нуждается в покое.

– Он получит его, – отрезал Дмитрий, и в его голосе не осталось места для возражений. Он дождался, когда слуга скроется за дверью, поглощённый тишиной особняка, и вновь приблизился к креслу. Григорий выглядел смертельно бледным, восковым, но дрожь прошла, съёжившись где-то внутри, а взгляд из-под полуприкрытых век стал осознаннее, острее.

Теперь Дмитрий был готов. Всё постороннее, всё лишнее было устранено. Оставались лишь он, израненный вестник с потухшими глазами, и бездонная, зияющая пропасть правды, в которую предстояло шагнуть зажмурившись.

Он опустился в кресло напротив, с глухим стуком поставив свой тяжёлый стакан на лаковую поверхность стола между ними. Звук отозвался в тишине единственным ударом, ставящим точку в невысказанном, отсекая путь к отступлению.

– Как только ты придёшь в себя, Григорий, – голос Дмитрия был низким и ровным, без следов прежней хрипоты, выкованным в тигле этой ночи. В нём слышалась сталь, закалённая в горниле неизбежного. – Ты расскажешь мне всё, что знаешь. До последней червоточины. Взамен проси что хочешь.